Иные досужие люди задают вопрос: «А зачем вы, писатели, лезете в политику? Занимайтесь своим делом».

Как будто есть какая-то специальная школа изготовления политиков, которые являются изысканными мастерами своего дела – вроде ювелиров или инженеров, – и даже не смей мешать этим мастерам.

Давайте, знаете, без обиняков.

Политика – это форма существования государства.

Мы все – строители и заложники своего государства: рабочие и крестьяне, врачи и учителя, адвокаты и музыканты, литераторы и военные.

Некоторое время назад было взято за привычку издеваться над доярками и металлургами, находившимися в составе Верховного Совета СССР. Кроме того, там ведь и писатели сидели, и композиторы, и художники – ах, каким смешным нам это казалось: тоже мне политики.

Демократические перемены на постсоветском пространстве, когда в региональные, краевые и прочие парламенты попадали пробивные учителя и работяги-правдорубы, – схлынули, закончились.

Теперь наша законодательная власть состоит на девять десятых из миллионеров: у них есть бизнес, и поэтому они – политики.

Не очень понятно, какая связь между тем, что в девяностые они открыли свой первый ларёк, а теперь придумывают законы для всей страны, – но нас уверяют, что эта связь есть, и она нерушима.

В конце «нулевых», на федеральном ток-шоу, тогда ещё действующий депутат Госдумы, впоследствии не менее деятельный оппозиционер Геннадий Гудков[100] пенял писателю Эдуарду Лимонову: «Вы книги свои сочиняйте, зачем вы лезете в политику?». На что Лимонов спокойно отвечал: «Вы, говорят, на баяне играете отлично – так играйте на баяне!».

Писатель – это всего лишь человек, который сам, лично, без помощников и спичрайтеров пишет свои речи.

Традиционно литератор в России – человек государственный. Не только потому, что он в меру таланта даёт социальную картину общества (и, значит, выступает как социолог), не только потому, что наряду с художественными текстами пишет, как правило, публицистические или философские (и, значит, выступает как мыслитель), – но элементарно потому, что писатель в России сплошь и рядом конкретно работал на государство. Или против него. То есть, тоже на государство – но на то, которое он хотел бы видеть на месте прежнего.

* * *

Екатерина Великая писала драмы – она была не только императрицей, осуществлявшей непрестанную военную экспансию, но ещё и переписывалась с Вольтером, желая видеть себя одной из законодательниц литературной традиции в России.

Поэт Гаврила Державин был губернатором Олонецкой и Тамбовской губерний, а затем кабинет-секретарём Екатерины Великой, одним из влиятельнейших людей в государстве. Поэт Иван Дмитриев – обер-прокурором Сената. Поэт Василий Жуковский – воспитателем наследника, будущего государя Александра II. Управителем дел в Российско-Американской компании был Константин Рылеев, впоследствии повешенный как заговорщик, за то, что решил взять всю власть, а не одну только Российско-Американскую компанию. Александр Грибоедов – был дипломатом экстра-уровня, и Фёдор Тютчев – тоже. Иван Гончаров служил цензором в Министерстве просвещения, чиновником Управления по делам печати и преподавал науки цесаревичу Николаю Александровичу. Поэт Пётр Вяземский возглавлял Главное управление цензурой и был советником при жене монарха. Михаил Салтыков-Щедрин служил чиновником по особым поручениям в Министерстве внутренних дел, затем – вице-губернатором в Рязани и в Твери.

Влияние Достоевского и Льва Николаевича Толстого на политические процессы в России – колоссально. Но если б только их!

Вы вообще можете вообразить себе такое словосочетание: Пушкин вне политики? Пётр Чаадаев вне политики? Виссарион Белинский вне политики?

А где тогда они? На балу? На конюшне? На рыбалке?

Можете представить себе чудака, который снисходительно цедит Толстому: Лев Николаевич, зачем вы лезете в политику? Не ваше это дело. Пишите себе своё «Му-му», или что вы там пишете. А политикой мы займёмся, профессионалы.

Ну да, ещё какие.

Мы знаем политику той эпохи и рассуждаем о социуме тех времён, воспринимая её через литературную призму. То, что нам Пушкин с Достоевским и Добролюбов с Чернышевским описали, – то и было политикой. То, как они сказали, – то и стало в итоге политикой.

По результатам, они и есть центральные политики своего времени. Остальных, за редчайшими исключениями, мы забыли.

Да простят нам это «профессиональные политики» минувших лет.

* * *

Заметьте, мы не ставим никаких оценок: насколько была продуктивна и положительна деятельность тех или иных литераторов на политическом поле.

Но вы просто вспомните, что говорил Ленин. Ленин говорил: декабристы разбудили Герцена.

Кто были эти декабристы? Рылеев – поэт. Самый старший по чину на Сенатской площади Александр Бестужев-Марлинский – поэт, литературный критик, писатель. Рылеев и Бестужев-Марлинский издавали лучший, самый успешный в России литературный журнал.

Из числа сосланных на каторгу декабристов – ещё, не поверите, три десятка поэтов.

Между прочим, друг декабристов поэт Фёдор Глинка на Сенатской площади играл, совместно с генерал-губернатором Санкт-Петербурга Михаилом Милорадовичем, намеревавшимся подняться на высшие ступени власти, свою игру. Но не сложилось: декабристы Милорадовича застрелили.

А Герцен кто был? Герцен тоже был писатель. Разбуженный декабристами, он разбудил следующее поколение литераторов – и пошло-поехало, вплоть до 1917 года.

Мне скажут: да кто их читал, этих писателей? Тысяча, другая человек на всю Россию.

Да-да, читали единицы – а процессы, которые были запущены этими сочинениями, коснулись миллионов. Их тексты, безо всякого преувеличения, планету изменили.

Не нравятся нам такие изменения?

Кому нравятся, кому нет, – я же о процессах говорю, а не о нашем отношении к этим процессам.

Литератор, в конце концов, сам ничего не ломает – он всего лишь ставит диагноз, прогнозирует, песенку поёт. А она потом – аукается. То так, то сяк.

* * *

Владимир Ильич Ленин – и тот в графе «профессия» писал о себе: «литератор». Ну, не политик же! – он вообще это за профессию, видимо, не считал. Литератор, мыслитель – вот профессия. Ленин написал десятки томов сочинений, в известном смысле он сразу и философ, и социолог, и литературный критик, – а в целом: очень деятельный и плодовитый публицист.

Как, собственно говоря, и остальные большевики первого ряда: Троцкий, Сталин, Дзержинский, Бухарин, не говоря про Луначарского (плодовитого драматурга и литературоведа, написавшего восемь томов сочинений), Владимира Бонч-Бруевича (публициста, мемуариста, этнографа) и тем более Александра Богданова (члена ЦК, организатора партийных школ, идеолога Пролеткульта, автора романов, философских и прочих трудов).

Вклад, который внесли литераторы в создание советского государства, – определяющий.

Максим Горький лично передал большевикам десятки тысяч рублей на революцию, и ещё привлёк сотни тысяч рублей инвестиций. У себя на каприйской вилле Горький открыл большевистскую школу.

Вклад поэта Демьяна Бедного в революцию был столь весом, что он, наряду с ограниченным количеством советских вождей, переехал жить в Кремль. Сейчас скажут: о, как это отвратительно. Но не очень понятно, отчего Василию Жуковскому разрешено быть приближённым к императору, Петру Вяземскому – к императрице, а Демьяну Бедному – в Кремль нельзя? Лицом не вышел?

Маяковский сразу пришёл в Зимний, захваченный большевиками: а что, говорит, мне делать, я тоже хочу работать на революцию.

Государственных должностей он не получил, но и Маяковский, и Бабель, и Сергей Есенин – каждый по-своему общались с большевистскими вождями, дружили с чекистами, своё влияние чувствовали и желали его увеличить.

А чем это закончилось? – спросят у меня.

Жизнь, знаете, всегда заканчивается плохо. После Еноха живым в рай так никого и не взяли.

Одно время было принято сетовать: ах, напрасно Максим Горький, Алексей Николаевич Толстой, а также Шолохов, Леонид Леонов, Александр Фадеев, Константин Симонов и все иные прочие лезли в политику.

Да, Шолохов вёл переписку со Сталиным, и предерзкую, надо сказать. Симонов мог запросто всю ночь пропьянствовать с Брежневым. Юлиан Семёнов был конфидентом Андропова.

Напрасно? Да отчего ж?

У нас подобное поведение – литературная традиция, у нас всегда так делали.

Державин – Екатерине дерзил, Пётр Вяземский – Александру I, Пушкин – и тот с императором общался не менее охотно, чем упомянутый Шолохов, депутат Верховного Совета, кстати.

И лишь когда власть взяли финансовые тузы, мы стали не вправе сомневаться в их политических талантах.

При том, что убеждения их, планы и стремления остаются по большей части загадкой.

* * *

В распад Советского Союза литераторы вложились очень мощно.

Нет такого прибора, который способен оценить степень влияния на крушение советской власти, скажем, Анатолия Собчака с одной стороны, и Александра Солженицына с другой. Я бы поставил на Солженицына. Воздействие его, даже учитывая то, что он никогда не был чиновником или законодателем, куда более весомое.

Мощнейшая харизма Евгения Евтушенко работала не столь масштабно, но тоже эффективно.

Валентин Распутин входил в разнообразные советы при Горбачёве, пока не понял, что его используют.

Булат Окуджава депутатом не был – но высказывался на политические темы очень жёстко, и слушали его – миллионы. Ещё бы не слушать: ведь те же самые миллионы сорок лет подряд пели его, как он сам называл, песенки. Окуджава Перестройку считал безусловным благом – и граждане Советского Союза ему верили, как себе.

С другой стороны, едва ли не самый точный диагноз происходящему в разгар перестройки поставил писатель и фронтовик, депутат Верховного Совета Юрий Бондарев, сказав Горбачёву, что он поднял страну, как самолёт в воздух, не зная, где будет садиться. Оказался прав.

При том, что Горбачёв был «профессиональный политик», а Бондарев – так, сочинитель, бывший пушкарь. Ну и писал бы книжки про то, как он по немецким танкам стрелял, – нет, советы захотелось ему давать.

«Слово к народу» с призывом остановить Перестройку написали и подписали по большей части писатели: от Бондарева до Распутина и Проханова.

Они, настаиваю, были умнее всех, действовавших тогда, политиков.

Письмо «Раздавить гадину» с призывом уничтожать врагов Перестройки – тоже написали и подписали литераторы: от Бориса Васильева до Александра Гельмана и Роберта Рождественского.

Деяния их я нахожу – преступными. Но бурная, неуёмная деятельность этих людей легла в основание, так сказать, новой, демократической России.

* * *

После победы демократии в России статус литератора обрушился.

«Демократические» литераторы, думаю, были втайне удивлены этим обстоятельством.

Многие ведь нынче наверняка забыли, с чего начиналась Перестройка. Одним из ключевых её публичных вопросов был спор о снятии государственных ограничений в подписке на «толстые» журналы. «Как так! – кричали публицисты. – Сделаем наши сочинения доступными для всех желающих!»

На «толстые» журналы и так тогда подписывались сотни тысяч людей, а в совокупности – миллионы. Государство просто экономило бумагу, не позволяя раздувать тиражи до астрономических цифр.

В свою очередь, литераторы были уверены, что, если сломать административную советскую систему, их прекрасные сочинения будут читать не сотни тысяч, а десятки миллионов.

Поэтому работали те литераторы на Перестройку и демократию – как на себя самих.

Но случился 1991-й, потом 1993-й, – и тиражи вдруг обрушились катастрофическим, немыслимым образом: не в десятки, не в сотни, не в тысячи, а в десятки тысяч раз.

Советский писатель наивно думал, что он занимает при большевистской власти маргинальное место.

Напрасно коллеги-поэты из США или из любой европейской страны твердили Евтушенко и Андрею Вознесенскому: вы даже не понимаете вашего счастья, у нас тут, в Америках, поэтический тираж в полторы тысячи экземпляров – удача, а вы продаёте сто, двести, триста тысяч экземпляров своих книг иной раз за год!

Подобной ситуации, подобных тиражей, надо признать, не случалось в истории человечества – никогда. Никогда миллионы людей не читали поэзию. Никогда сотни тысяч читателей не скупали поэтические сборники. Эта советская аномалия не повторится больше никогда.

Самые большие нынешние звёзды на фоне феноменальной славы Беллы Ахмадулиной и того же Евтушенко – попросту неразличимы.

Но в девяностые Евтушенко и Ахмадулина – потерялись, исчезли с радаров. Не говоря о сотнях других писателей и поэтов.

Парадокс: ещё вчера им внимала вся мыслящая нация – а на другой день всё та же страна начала смотреть выступления экстрасенсов.

Экстрасенсы, впрочем, тоже быстро надоели, и потому их сменили артисты, исполняющие сатирические номера. Все девяностые годы страна надрывалась от смеха. К финалу девяностых юмористов в качестве народных витий сменили боевые генералы, особенно те из них, что умели выступать, вроде Лебедя. Граждане хотели хоть кому-то верить.

Потом и генералы надоели.

Но до литераторов стране всё ещё не было дела.

* * *

Ситуация неожиданно и резко изменилась в те дни, когда вдруг забурлила болотным либеральным протестом Москва.

Никто не ожидал, что самые разнородные процессы вдруг возглавят не экстрасенсы, которых напрочь забыли, не юмористы, которые приелись, не, тем более, генералы – а эти вот… сочинители.

На самой Болотной кляли власть писатель Борис Акунин[101], писатель Дмитрий Быков[102], писатель и публицист Олег Кашин[103], писатель Константин Крылов. Именно они стали главными лицами либерального протеста.

На Поклонной горе шёл другой митинг, где собрались противники Болотной. Если присмотреться к главным выступавшим, то и там вдруг обнаружились коллеги по ремеслу болотных оппозиционеров: писатель Александр Проханов, писатель Юрий Поляков, драматург Сергей Кургинян.

На площади Революции отдельный свой митинг проводил писатель Эдуард Лимонов.

Молва гласит, что все эти митинги инкогнито посещал Виктор Пелевин: приглядывался, прислушивался, готовил репризы для будущих романов.

А надо всем этим царил ещё один писатель – один из центральных персонажей российской политики того времени Владислав Сурков, сочинявший свои романы под псевдонимом Натан Дубовицкий.

Одни литераторы выступали против других литераторов, и третьи литераторы за тем присматривали.

Так литераторы вернулись, что называется, в мейнстрим. В государственный мейнстрим, в антигосударственный, в какой угодно. Как и в прошлые времена, как и в позапрошлые.

Примерно как у декабристов, помните? Когда поэт Рылеев выступал как смутьян, поэт Глинка играл свою игру с государственными людьми высшего уровня, Пушкин печалился, что не попал на Сенатскую, а поэт Денис Давыдов на попытки заманить его в декабристские сообщества сразу сказал: если будет бунт – я вас разгонять приеду, клянусь.

Ничего не изменилось за двести лет.

Кроме того разве, что и Рылеев, и Глинка, и Пушкин, и Давыдов – были государственниками, Отечество своё обожали, и готовы были за него умереть. Чего о нынешних их коллегах скажешь далеко не всегда.

* * *

В разгар Русской весны мы общались с одним из лидеров донбасского сопротивления, и он спокойно сообщил мне: всё произошедшее здесь, в Донецке и в Луганске, – прямое влияние текстов, написанных в своё время философом Александром Дугиным, писателями Прохановым и Лимоновым.

«Это сделали мы, – сказал он, – но мы сделали то, что русские писатели предсказали ещё двадцать лет назад. Они дали образ будущего – и этот образ ожил».

Напомню, что в далёкие девяностые, когда молодая российская демократия праздновала свою безоговорочную победу, малоприметные и малоприятные маргиналы вроде Дугина, Проханова и Лимонова уже мечтали о реванше русского мира.

Они вынашивали, не особо скрывая, планы возвращения под российское влияние утерянных земель. Русские писатели посещали приднестровский, абхазский, осетинский конфликты. Порой брали в руки оружие, сражаясь на стороне пророссийских повстанцев. Но желали – большего.

Ещё в 1996 году, в книге «Анатомия героя», Лимонов описывал отторжение Крыма – со всеми подробностями! Тогда это казалось нелепостью, какой-то надуманной ахинеей, детскими играми неповзрослевших литераторов. Никто – в том числе, уверен, и большинство современных «политиков» – к этому всерьёз не относился. Какой, к чёрту, Крым, тут у нас семибанкирщина, Ельцина переизбирают, делёж, распил… Куда более увлекательные занятия!

Но прошло чуть менее двадцати лет, и смехотворные – даже не скажу прогнозы, а именно что писательские фантазии – вдруг стали реальностью, в который раз изменившей не только судьбу России, но и мира.

Всего, повторяю, мира.