«Мы живём, под собою не чуя войны», – написал Пегов.
У нас слишком многие, по поводу и без повода, надев трагическую мину, ссылались на времена, когда люди не чувствовали под собой страну. Но до хруста в позвонках выворачивая шею назад, наши современники разучились понимать то, что происходит здесь и сейчас.
Понимать – и нести за это ответственность.
Обычную ответственность русского поэта.
Пушкин стремился на каждую войну, которая случалась в его времена, и, в сущности, вполне себе послужил волонтёром на русско-турецкой. Солдатами были и Баратынский, и Фет, и даже Велимир Хлебников. Батюшков воевал, Лермонтов воевал, Лев Николаевич Толстой воевал, Алексей Константинович Толстой стремился на войну и лишь по случайности не попал туда, а, в свою очередь, Алексей Николаевич Толстой был военкором. Гражданскую (и не только) прошли Сельвинский и Туроверов, Прокофьев и Ладинский.
Все эти чудесные имена, все эти блистательные ребята – Константин Симонов, Евгений Долматовский, Михаил Луконин – военкоры, политруки, бойцы, – они чуяли под собой, над собой, вокруг себя войну, причем не только Великую Отечественную: у них всё это началось раньше, на всевозможных «аннексиях», – и, собственно, страну через войну и познавали.
Для русской литературы такое поведение было обычным.
В этом смысле что-то надломилось совсем недавно: я и не заметил толком, когда.
Ладно бы ещё пацифисты – у этих хотя бы убеждения есть, – нет, явились какие-то новые, удивительные существа: поэты вне политики, вне войны – ну, вроде как не их царское дело обращать внимание на всякую там пулемётную трескотню.
Вы можете себе вообразить Пушкина, или Блока, или Есенина, которые сказали бы о себе, что они «вне политики»? Да хоть бы даже и Бродского. Вне политики, вне империи, вне противостояния. А где тогда?
Бесстрашный военкор и поэт Семён Пегов с самого начала донбасского противостояния тащил едва ли не в одиночку на себе обязательства, которые до недавних пор несла русская литература целиком.
Он был – не вне войны и не вне мира. Он оказался внутри, как и положено поэту.
И рассказать ему было о чём.
Сирийские дороги – мало кто побродил, побегал по ним больше, чем Пегов.
Ближайший друг Арсена «Моторолы» Павлова, знающий о нём больше, чем кто бы то ни было, Пегов поделился в своей первой книжке «Я и рыжий сепар» своими воспоминаниями о легендарном комбате.
Семён поставлял из донецкого аэропорта такие ошеломительные репортажи, что даже Эдуард Лимонов, «военным забавам» (пушкинское выражение) не чуждый, процедил тогда о Пегове: «Очень смелый молодой человек». Это Лимонов-то, который вообще никого не хвалил, предпочитая лично казаться самым смелым среди всех.
Помню потом, как Пегов, в отличном костюме, уже в Москве, получал очередную награду – на этот раз не военную (военные у него тоже к тому времени имелись), но журналистскую. Он стоял среди сияющего глянца, софитов и улыбок. Я поймал себя тогда на мысли: вот эти люди, рядом с Пеговым, они в принципе не могут предположить, где он был три дня назад, что он видел, как там громко стреляют и как часто убивают, и сколько раз Пегов за полмига уходил от пули, летевшей ровно в него.
При этом для Пегова поведение по типу «я старый солдат удачи» совершенно не характерно. Зная себе цену, Семён всегда вёл себя так, будто он вовсе ни при чём. Ну, что-то там было такое, все эти бесконечные войны и революции, свидетелем которых он являлся в постоянном режиме, – однако о других ему всегда интереснее было говорить, чем о себе.
Порой казалось, что головокружительные события, в эпицентре которых он раз за разом оказывался, как бы и не коснулись его натуры.
На самом деле, конечно, коснулись. Как минимум, в итоге мы получили блистательного поэта.
У нас же как поначалу было: если поэт – патриот и «за Донбасс», то его поэтическое развитие находилось, как правило, на уровне «народников» второй половины XIX века.
Пегов же особенно любопытен тем, что при всех своих вполне консервативных взглядах на жизнь и на смерть, при всём своём патриотизме и, с позволения сказать, милитаризме, – он изначально владел всеми модернистскими и постмодернистскими техниками. И в публицистике, и особенно – в стихах.
В мировой поэтической традиции Пегов чувствует себя столь же уверенно (порой даже нагловато!), как в донецком аэропорту или на любой другой линии боевого соприкосновения.
Глазомер, стремительная реакция, бесстрашие – это всё про него и как поэта тоже.