Язык не обманешь. Тем более русский язык, на котором создана одна из величайших мировых литератур.
Истинное в языке приживается. Чуждое – исторгается.
Быть может, это иллюзия, но, вглядываясь в русскую историю, я вижу оправдание многим событиям собственно в литературе. В поэзии – как наивысшей форме языка.
В эту форму заливается раскаленный металл – и застывает.
Получается крест. Получается наконечник копья.
Государство и сменяющиеся идеологии могут ставить свои оценки тем или иным событиям, но по итогам поле Куликово, Полтава, Очаков, Измаил, Бородино, Севастопольская страда, красные конники, идущие на Приморье, белые, покидающие Крым, бой подо Ржевом, знамя над Берлином, – всё это факты не только истории, но и великой поэзии, растворившейся в нашем национальном сознании.
Значит, там была правда.
Наблюдая за событиями Русской весны – сначала солнечными, волнующими, потом жуткими и мучительными, – некоторое время я размышлял на тему: как русское слово отзовётся на случившееся?
Нет, у меня не было никаких рефлексий о том, правы ли мы или не правы. За нашими плечами стояла русская литература: невозможно представить, что Державин, Пушкин, Гоголь, Достоевский, Есенин, Булгаков или Шолохов видели бы в происходящем что-то иное, чем увидели мы.
В повести «Тарас Бульба» уже имелись все ответы на заданные нам в те дни вопросы. Другие ответы – не предполагались вообще.
Едва ли явление на редкость пошлого, беспомощного, причём на русском языке написанного, гимна скудоумию «Никогда мы не станем братьями» могло бы показаться любому вменяемому человеку шахом с той стороны: вот, мол, они наступают, а мы молчим. Потому что перед нами – не шах, а сущий позор.
Но услышать, как сегодня звучат, преломляясь в XXI веке, пушкинские заветы, – было необходимо.
В стихах Светланы Кековой я впервые увидел часть тех имен, что примут на себя ответственность:
На камнях – раздавленная калина,
или это кровь – посмотри скорей!
Напиши о Харькове мне, Ирина,
о Славянске мне расскажи, Андрей.
И о том, как нынче живёт Одесса,
как грозят огнём Украине всей,
знаю я – напишет стихи Олеся,
Станислав откликнется, Алексей.
Алексей Пурин. Станислав Минаков. Олеся Николаева. Андрей Дмитриев. Ирина Евса.
Светлана Кекова словно выкликала своих собратьев по ремеслу.
Следом имена являлись одно за другим.
Вдруг выяснилось, что для патриарха русской поэзии Юрия Кублановского странно, болезненно само размышление на тему: отчего столь очевидные для нас, русских людей, вещи не стали очевидными для всех в России?
Прозвенели юные, ещё неизвестные стране имена Анны Долгаревой и Анны Ревякиной.
Однако только собрав всё лучшее из написанного о весне крымской и войне донбасской под одной обложкой, я сам, признаюсь, был поражён, как мощно и уже неотменяемо это звучит.
Насколько органично и веско случившаяся с нами беда, посредством русского слова, влилась в мировой контекст – поэтический, религиозный, мифологический, песенный.
Тихая и горькая, почти не повышающая голоса – и от того ещё пронзительней действующая – лирика Владимира Яковлева, не дожившего до дня выхода этой книги.
Изумляющая в формулировках и безупречная в исполнении поэзия Андрея Дмитриева – человека, чьи стихи, написанные задолго до начала войны, оказались до какой-то мучительной уже степени пророческими.
Нарочито легкомысленная, в чём-то наследующая обэриутам, игровая манера Игоря Караулова – говорящего при этом о самом серьёзном, что всякий раз создаёт удивительный и правильный диссонанс.
Преодолённый верлибр Анны Долгаревой – так просто и болезненно сломившей эту новейшую, ложно многозначительную снобистскую традицию цедить слова, ни за что не отвечая. И вдруг выяснилось, что женщина, девушка, девочка тащит на себе всё то, что иные давно бросили, как ненужный скарб: Родину, войну, долг.
Восхитительные причты и колыбельные зазвучали в цикле «Шахтёрская дочь» Анны Ревякиной, разом взявшей огромную поэтическую высоту.
Русская и украинская народная песня нерасторжимо переплелась у Олеси Николаевой.
Петербургская мелодия Алексея Пурина заставила сжаться сердце.
Традиция советской поэзии периода Великой Отечественной войны слышалась в стихах ополченца Игоря Грача.
А в стихах военкора Семёна Пегова – традиции поэзии времён Гражданской, – тихоновская, багрицкая, – наложившаяся на голос Дениса Новикова.
Свою поэтическую манеру явил Герман Титов – почему-то порождавшую ассоциации с человеком, потерявшим всё, идущим по пустому, убитому городу и произносящим вроде бы случайные, но на самом деле точные слова.
Почти невозможное мастерство характеризовало Ирину Евсу, в чьих стихах южная литературная школа встретилась с европейской традицией, и шумные дворы Харькова легко и просто (на самом деле и не просто, и не легко) вписались в мировые культурные ландшафты.
Поразила горечь и дерзость, безупречная дворянская выправка стихов Станислава Минакова.
Отозвалось самое разнообразное эхо в самих модуляциях голоса Юрия Кублановского: от Вяземского и Волошина – до Бродского.
«Поднимайте знамёна против стен Вавилона», – написала Светлана Кекова, давая событиям дней наступивших – звучание библейское…
Поочерёдно являлись все эти стихи – и вставали, как написано у той же Светланы Кековой, подобно солдатам в общем строю.
Перечитывая написанное о весне крымской и войне донбасской в первый же год противостояния, стало ясно: мы не оставлены.
Раз мы подобрали такие точные слова для своей боли – есть надежда.