Не наше дело – разбирать огромную и противоречивую биографию Александра Исаевича Солженицына. Он большой и сложный художник, всякое в жизни его бывало. Минуем эту тему, чтоб в ней не зарыться.

Не будем касаться и тех цифр репрессированных, что Солженицын приводит в своей книге, и которые давно и многократно опровергнуты независимыми историками, потому что нам в ответ обязательно скажут: хорошо, если не 30 млн, а 3 – разве это что-то меняет?

По мне – так меняет; но смолчим.

Просто откроем его книгу «Архипелаг ГУЛАГ». Попытаемся увидеть её, например, глазами школьника.

Безо всякого замысла я взял с полки подвернувшийся третий том данного сочинения (где про войну), и приступил к чтению. Слушайте, цитирую:

«Первыми гражданскими плодами сталинградской народной победы оказались: указ о военизации железных дорог (мальчишек и баб судить трибуналом), и через день, 17 апреля, указ о введении каторги и виселицы.

Все последующие победы пригоняли на каторгу и под виселицу обречённые пополнения – сперва с Кубани и Дона, потом с левобережной Украины. Вслед за армией шли трибуналы, одних публично вешали тут же, других отсылали в новосозданные каторжные лагпункты».

Прочитаешь – и кулаки сжимаются: людей – вешали, людей – на каторгу отправляли, с Дона, с Украины… А закон о военизации железных дорог: мальчишек и баб судить трибуналом! – так Солженицын пишет.

А вообразите себе, если это ребёнок читает, подросток, – что у него в голове? Да у него миры рушатся: в какой ужасной стране я живу!.. Что ж тут творилось такое!

Теперь давайте разберём сказанное.

Не без подковырки Солженицын называет сталинградскую победу «народной» – мол, при чём тут генералиссимус, при чём тут Жуков, при чём тут генералы и офицеры, тыловые службы, контрразведка, НКВД? – это всё ни при чём. Народная победа. А эти все, видимо, только мешали.

Зато после народной победы они занялись привычным делом.

Приняли закон о военизации железных дорог – по Солженицыну, это чтоб «мальчишек и баб судить трибуналом»: ну да, а зачем ещё такой закон во время войны, когда каждый день на железнодорожных путях совершаются подрывы, когда каждая выбитая рельса – это состав, не добравшийся до фронта, а значит: поражение в очередном бою, неизбежные смерти сотен и тысяч людей.

При чём тут «мальчишек и баб судить трибуналом», Александр Исаевич?

Захватчики убили у нас 13 миллионов мирных людей. 13 миллионов! Большую часть – в эти первые три года войны. Убивали, убивали, убивали – как самые зверские заводные машины. И норовили в своих целях использовать местное население – полицаев, негодяев, предателей и подлецов. Их иной раз не вешать надо было – а резать на куски. Но вот вешали. Потому что на человеческую погань пулю тратить нельзя. Пуля пригодится, чтоб вооружённому врагу её послать в лоб.

Но не-е-е-ет. Весь изошёлся: виселицы они выдумали, вешать захотели, – вот зверьё! Как будто не 43-й страшный год описывает – а какой-нибудь 1979-й.

Солженицын, повторимся, был не глуп – большой писатель, большой мыслитель, не без ушлости, – и вот он в своём тексте ловит читателя на опережение: «…но я уже слышу, как соотечественники и современники гневно кричат мне: остановитесь!» – ведь это предатели, полицаи, бургомистры! – и тут же сбивает влёт эти претензии, рассказывая о трёх «комсомолках-доброволках, которые на лёгких бомбардировщиках испугались сбросить бомбы на цель, сбросили их в чистом поле, вернулись благополучно и доложили, что выполнили задание. Но потом одну из них замучила комсомольская совесть – и она рассказала комсоргу своей авиационной части, та, разумеется, – в Особый отдел, и трём девушкам вкатали по 20 лет каторги».

Вот, мол, наставляет Солженицын, кого отправляли на каторгу, так что, мол, хватит уже про своих полицаев заливать.

Мы даже не станем подвергать сомнению документальность приведённой Солженицыным истории: что за девушки – никто не знает, фамилий нет; год, когда случились описываемые события, – не указан; и полученный срок – может, 20, а может, и 2, – кто ж тут проверит.

Вы лучше ещё раз послушайте, как всё это расписал наш Александр Исаевич.

Ну, подумаешь, мол, комсомолки-доброволки, струхнули, сбросили бомбы в чистое поле, с кем не бывает. И дальше одну вдруг замучила – не совесть, а «комсомольская» совесть – какой-то уродливый атавизм, какая-то сыпь, а не совесть, и она взяла и рассказала комсоргу, тварь. Нет бы тихо жила себе с этим скромным косяком. Ну, не сбросила бомбы, ну, по этой причине немцы совершили успешную атаку и захватили деревеньку, перебив взвод советских солдат, а в деревне всё живое либо повесили, либо пожгли – война ж.

А комсорг – как это положено у советских недолюдей – она сразу в Особый отдел. Нет бы при себе всё это носила. А она стуканула, гадина. И вот – каторга…

…Разве можно такой пафос нагонять, скажите мне?

Бойцы совершают правонарушение, об этом становится известно, вся система работает, как ей положено работать в любые времена, в любой стране, – а как иначе-то? И в царское время за это могли повесить или сослать в Сибирь, и в наши дни никто за такое не похвалит. А тогда была самая страшная война в истории человечества, война на уничтожение, – о чём тут вообще говорить?

Что это вообще за тон такой – как бы с ухмылкой всё время? У одной, видите ли, «комсомольская», другая «разумеется» – в Особый отдел… Над кем ухмыляемся-то? Над чем?

Но слушайте дальше.

Вот Солженицын рассуждает о следующей категории каторжанок – которые сходились с немцами, с фашистами, жили с ними.

О, это снова нужно цитировать.

Что мы уготовили этим советским девушкам, задаётся вопросом Солженицын, – если – слушайте внимательно! – «свободное владение своим телом и личностью вменяют им в антипатриотизм и в уголовное преступление?».

Ну то есть: спишь с немецким офицером, который в рабочее время убивает твой народ, – это «свободное владение своим телом и личностью», – зачем вы сюда вообще полезли, сталинские палачи?

И дальше: «Да не вся ли мировая (досталинская) литература воспевала свободу любви от национальных разграничений? От воли генералов и дипломатов? А мы в этом приняли сталинскую мерку: без указа президиума верховного совета не сходись. Твоё тело есть прежде всего достояние Отечества».

Да нормален ли он был вообще, этот наш бородатый пророк?

В какой такой досталинской литературе описано, что девке надо отдаться печенегу, поляку, французу – пока её отец, сын, брат воюет? Что это за неслыханная «свобода любви от национальных ограничений»?

Где про это можно прочитать, например, у Гоголя? Вы не помните? Я помню, у Гоголя Андрий в полячку влюбился, а отец его за это угробил. Это вот – отлично помню.

Где подобное у Льва Толстого? Где – у Гончарова, у Аксакова, у Чехова?

Но Солженицын не останавливается, и продолжает свой удивительный полёт: «Прежде всего – кто они были по возрасту, когда сходились с противником не в бою, а в постелях? Уж наверное не старше тридцати лет, а то и двадцати пяти?».

А чего так? А в 40 уже не могли сойтись? Почему ж?

Да потому что у Солженицына созрела идейка!

Если женщине сорок – получается, что она при прежнем режиме родилась и взрослела. А ему надо, чтоб ей было 18. Чтоб она – уже при Сталине появилась на свет! Тогда у него всё сойдётся.

И вот – у него всё сходится: «Значит, от первых детских впечатлений они воспитаны после Октября, в советской школе и советской идеологии».

Тут Солженицыну не важно, что и на фронт шли миллионы родившихся в 1918-м, в 1919-м, в 1920-м, в 1921-м, в 1922-м, в 1923-м, в 1924-м, в 1925 годах – самое повыбитое поколение, и самое героическое, основную жуть войны вынесшее на своих юных, молодых, советских плечах, вышедшие из тех самых советских школ, из той самой советской идеологии – советские ученики.

Солженицын, торопясь, не замечает очевидного, и клонит к своей идее: сошедшихся с фашистами можно понять, ведь, цитирую, советским девушкам «…прискучила пуританская преснятина наших собраний, митингов, демонстраций, кинематографа без поцелуев, танцев без обнимки».

А ещё, цитирую, они «…были покорены любезностью, галантностью, теми мелочами внешнего вида мужчины и внешних признаков ухаживания, которым никто не обучил парней наших пятилеток и комсостав фрунзенской армии».

Нет, ну вы посмотрите, что за прелесть!

В советских фильмах якобы не целовались – а им хотелось целоваться.

На самом деле – целовались, конечно, и обнажённую натуру показывали, и в советской литературе двадцатых и тридцатых – никакого пуританства не наблюдалось; чтоб в этом убедиться, достаточно перечитать «Тихий Дон», получивший в 1941 году первую Сталинскую премию.

Но Солженицын будто и не знает ничего такого!

Да и разве это поцелуи – со всякими там красноармейцами, с мозолистыми стахановцами, и тем более с представителями комсостава «фрунзенской армии» (оцените, какое и здесь сквозит презрение!). Поцелуи – это, например, с эсэсовцем, которого обучили, как это Солженицын именует, «внешним признакам ухаживания».

Ну и мерзость.

Мы вообще кого хотим выучить на этих книгах, преподаваемых в наших школах и университетах?

Солженицын пишет: «Но чья ж тут вина? Чья? Этих женщин?[30] Или – нас, всех нас, соотечественники и современники? Каковы ж были мы, что от нас наши женщины потянулись к оккупантам?»

Знаете что?

У меня два деда воевали на той войне. Прилепин Семён Захарович, артиллерист. И Нисифоров Николай Егорович, пулемётчик.

И я ответственно заявляю: я никакой вины не испытываю за них, уж извините.

Думаю, они отлично умели целоваться. И даже если б не умели – не испытывал бы.

Но на женщинах Солженицын не останавливается.

«А школьные учителя? – вопрошает он. – Те учителя, которых наша армия в паническом откате бросила с их школами и с их учениками…»

«В паническом откате», оцените.

«Оттого, что глупы были интенданты, плохи генералы, – что делать теперь учителям? – учить своих детей или не учить?»

«Глупы были интенданты, плохи генералы», да, ребята.

Тот факт, что фашистская Германия – при всех наших плохих генералах, глупых интендантах и паническом откате, – потеряла в первые недели войны солдат и офицеров больше, чем при захвате всей – всей, чёрт возьми, Европы (где интенданты и генералы были, не в пример нам, «хороши»), – мы опустим; идём дальше.

«И что делать ребятишкам? Им – учиться, или баранами пожить года два-три в искупление ошибок верховного главнокомандующего?

Такой вопрос почему-то не возникал ни в Дании, ни в Норвегии, ни в Бельгии, ни во Франции. Там не считалось, что, легко отданный под немецкую власть своими неразумными правителями или силою подавляющих обстоятельств, народ должен теперь вообще перестать жить. Там работали и школы, и железные дороги, и местные самоуправления».

Господи, ну это ж просто ошеломительно! Александр Исаевич ставит вам, остолопам, в пример Европу, где и железные дороги – работали, и всё, что положено, куда положено везли, и самоуправление имелось – и никто управленцев предателями не считал. И школы опять же у них были открыты! И у нас надо было подобным образом сделать! Даже если б в школе пришлось рассказывать про злодея Сталина и проклятый большевизм, а также про освободителя Гитлера и прекрасный фашизм.

А фабрики и заводы, с чего им простаивать? Людям-то надо есть, верно?

Про фабрики с заводами Александр Исаевич не пишет, но понятно же, что если работают школы, железные дороги и самоуправление (европейская демократия!) – значит, они сами и решали, как им быть с производством. В Дании всё было по уму, не то что у нас, людоедов!

«Но у кого-то (конечно у них!) мозги повёрнуты на сто восемьдесят градусов. Потому что у нас учителя школ получали подмётные письма от партизан: „Не сметь преподавать! За это расплатитесь!“. И работа на железных дорогах тоже стала – сотрудничество с врагом. А уж местное самоуправление – предательство неслыханное.

Все знают, что ребёнок, отбившийся от учения, может не вернуться к нему потом. Так если дал маху Гениальный Стратег всех времён и народов, – траве пока расти или иссохнуть? детей пока учить или не учить?»

Вообразите, повторяю, что всё это читает – современный подросток.

И пытается под неистовым напором автора понять: а в чём не прав Александр Исаевич? Конечно, детей надо учить! Конечно, самоуправление – это отлично! А вот тех, кто пускал паровозы под откос и угрожал учителям – всех этих злодеев, прятавшихся в грязных, противных, сырых, холодных, партизанских лесах, с повёрнутыми не в ту сторону мозгами, – их надо презирать. И в следующий раз подобных партизан – не слушать. Идти спокойно на свою фабрику – и выпускать положенную продукцию. Идти в университет – и учиться, чему учат. Идти в местное самоуправление – снять там портрет тирана, повесить на освободившееся место красивый портрет европейского лидера, рядом флаг со свастикой, и спокойно работать. Пока свои не подойдут. Если подойдут. А то вдруг не подойдут. Лучше б не подходили, конечно. А то опять будут виселица и каторга – и никаких европейских ценностей, а также фильмов, где целуются ртом и учат «внешним признакам ухаживания».

Разве я преувеличиваю? Переставляю акценты?

Я просто цитирую общеизвестную книгу. Только до третьей страницы дошёл.

Искренне ратую за то, чтоб у нас запустили по всем центральным радиостанциям чтение Солженицына. Желательно – не называя имя автора. Уверяю вас, у миллионов радиослушателей будет шок. Они подумают, что радиостанцию кто-то захватил.

А никто не захватил. Это наш классик из школьной программы.

Перечитываем далее. Итак, школьный учитель выходит на работу в зоне, оккупированный нацистами. Как это описывает Солженицын:

«Конечно, за это придётся заплатить. Из школы придётся вынести портреты с усами и, может быть, внести портреты с усиками. Ёлка придётся уже не на Новый год, а на Рождество, и директору придётся на ней (и ещё в какую-нибудь имперскую годовщину вместо октябрьской) произнести речь во славу новой замечательной жизни, – а она на самом деле дурна. Но ведь и раньше говорились речи во славу замечательной жизни, а она была тоже дурна.

То есть, прежде-то кривить душой и врать детям приходилось гораздо больше…»

Вы слышите, что он пишет?

При нацистах врать пришлось бы меньше учителю! Даже не столько же, как прежде, пришлось бы, а меньше, вашу мать!

Но так как партизаны не могли позволить детям узнать правду, то учителям они преподавать не велели.

«И потому, – цитирую Солженицына, – глас отечества и карандаш подпольного райкома запрещали родной язык, географию, арифметику и естествознание».

Суки, да? Краснопузая сволочь лишила детей знаний.

На следующей странице Александр Исаевич вдруг впадает в противоречие.

«Одиннадцать веков стоит Русь, много знала врагов и много вела войн. А – предателей много было на Руси? Толпы предателей вышли из неё? Как будто нет. Как будто и враги не обвиняли русский характер в предательстве, в перемётничестве, в неверности. И всё это было при строе, как говорится, враждебном трудовому народу.

Но вот наступила самая справедливая война при самом справедливом строе – и вдруг обнажил наш народ десятки и сотни тысяч предателей.

Откуда они? Почему?

Эти же десятки и сотни тысяч – полицаи и каратели, старосты и переводчики – все вышли из граждан советских. И молодых было средь них немало, тоже возросших после Октября.

Что же их заставило?.. Кто это такие?»

Понятно, к чему он клонит: власть была такая проклятущая, что нельзя было её не предать, не пойти в полицаи.

Но он же сам только что нам рассказывал, как в Дании, Норвегии, а также, продолжим мы, во Франции и в Чехии – работали школы, поезда, самоуправление. Там-то не было советской власти – а они сразу, ну или почти сразу: хоп, и лапки вверх? Не бросились защищать своё капиталистическое отечество. Развесили портреты с усиками – и нормально? Чего бы про них Александру Исаевичу не порассуждать, чего б ему на их примере не поязвить?

Не-е-е-ет, ему надо про своих, про ненавистных ему.

И вот он как жук-древоточец – грызёт, грызёт: бесстыжую и подлую эту власть обязательно стоило бы предать, за все её зверства отмстить ей.

…впрочем, про одиннадцать, упомянутых Солженицыным, веков всё-таки напомню другое.

Предатели – и в немалом, увы, количестве – водились всегда.

В Древней Руси князья с дружиной передоговаривались с половцами, с печенегами, с Ордой, – и жгли, губили своих же. Олег Рязанский против Дмитрия Донского шёл на поле Куликовом заодно с Мамаем. В смуту XVII века донские и запорожские казаки ходили вместе с поляками, cжигали родные города, пощады не ведая к русским людям, и вся знать наша липовым государям и полякам присягала не раз и не два: предательство творилось такое, какого свет не видывал. Мазепа со своими казаками – сокол Петра Великого – к шведам перешёл: чем он отличается от лесных братьев на западной Украине? Да ничем.

И такого добра в русской истории – предостаточно. А уж как и кому время от времени служили, предавая русского царя, народы нашей империи на Кавказе и в Закавказье, в Азии, в Сибири – тут и пересчёт начинать не станем.

Что, Солженицын не слышал ничего об этом, не читал? Может, и слышал, да в припадке вдохновения – забыл.

Его одна мысль свербила, мучила, надо было её доказать любыми способами: Советская Рассея – зло, во имя уничтожения которой можно даже портрет с усиками повесить; ничего-ничего, стерпится-слюбится.

И вот Александр Исаевич продолжает свой монолог – какая непримиримость в том монологе слышна, какая убеждённость!

«Пока была наша сила – мы всех этих несчастных душили, травили, не принимали на работу, гнали с квартир, заставляли подыхать. Когда проявилась наша слабость – мы тотчас же потребовали от них забыть всё причинённое им зло, забыть допросы и пытки НКВД, забыть голодные лагеря – и тотчас же идти в партизаны, в подполье и защищать Родину, не щадя живота.

Может быть, справедливо допустить, наконец, что если нам с вами больно, когда топчут нас и то, что мы любим, – так больно и тем, кого топчем мы? Может быть, справедливо наконец допустить, что те, кого мы уничтожаем, имеют право нас ненавидеть? Или – нет, не имеют права? Они должны умирать с благодарностью?

Мы приписываем этим полицаям и бургомистрам какую-то исконную, чуть ли не врождённую злобу, – а злобу-то посеяли мы в них сами…

А ещё не забудем, что среди тех наших соотечественников, кто шёл на нас с мечом и держал против нас речи, были и совершенно бескорыстные и лично не задетые, у которых имущества никакого не отнимали (у них не было ничего), и которые сами в лагерях не сидели, и даже из семьи никто, но которые давно задыхались от всей нашей системы, от презрения к отдельной судьбе; от преследования убеждений; от песенки этой глумливой: „где так вольно дышит человек“; от поклонов этих богомольных Вождю; можем мы допустить, что этим-то людям, нормальным, не хватало нашего смрадного воздуха?»

Это – адвокатура предательства.

Ты имеешь право предать, слышишь, человек?

Ты имеешь право предать, если государство тебя обидело, унизило.

Но даже если оно тебя не обидело – а просто тебе не нравится песня про «…где так вольно дышит человек» – если тебе противно дышать смрадным воздухом Отечества – предавай! Ты сможешь! Ты не тварь дрожащая.

Нобелевский лауреат, пророк, которому памятники стоят в Москве, – он за тебя слово замолвил. Он знает, что говорит.

…Мне сейчас скажут: но если действительно были посадки, были унижения – как тогда?

Рокоссовского взяли по ложному доносу, все зубы выбили на допросах, рёбра переломали. А он маршалом победы стал, он не к фашистам побежал, обиженный, – он Отечество своё защищал смрадное.

Поэтессу Ольгу Берггольц таскали по тюрьмам во второй половине тридцатых, у неё мужа расстреляли – поэта Бориса Корнилова, у неё, беременной, ребёнок погиб – не выносила она плод. И после всего этого – стала голосом осаждённого Ленинграда, поднялась во весь рост на защиту смрадного своего Отечества, – а не побежала, распахнув объятия, фашистам навстречу: пришли, мол, освободители.

Таких примеров – тысячи.

Эти примеры вовсе не означают, что, как бы к тебе ни относилось государство – смирись, стелись; нет. Эти примеры означают, что Отечество, как и Бог, – превыше всего; кто б ни находился у власти, это – твоя земля, твои могилы, твои предки. Ты здесь должен – навсегда.

А всю эту лукавую философию Солженицына проще простого примерить на любые другие времена.

Собрался Иван Грозный хоть в сторону шведов, хоть в сторону Казани, – а ты ему: тварь гневливая, ты жёг, бил, морил русских людей, на тебе крови столько, что в ней тебя самого утопить нужно, ты весь Великий Новгород перебил, твои подручные опричники, как писал современник, «рыскали шайками по стране, убивали по большим дорогам всякого, кто им попадался навстречу». Они, эти звери, митрополита Филиппа II (в миру Фёдора Степановича Колычёва) – святого, великого праведника – задушили. Как воевать можно за такую страну? Как не предать её?

Или к Петру Великому, тому ещё кровопийце. К любому другому императору, при котором рабство в богоданном Отечестве нашем было законным и обыденным. А можно доказать, что предавать надо было и язычника Святослава, и Владимира Красное Солнышко, обрушившего казни лютые на языческий свой народ, и всех прочих князей злодейских.

Это несложно.

Тем более это не трудно, обладая ловким даром Александра Исаевича, который гнёт и выворачивает мысль, давит на рассудок читателя, едет по мозгам, похохатывает, – но глядит при том строгими глазами, грозит бородою… Как тут не довериться?

И ведь – доверяются. Верят!

«Предай! Переметнись к врагу! Точно говорю: можно!»

…Знаете, сколько мы с вами страниц прочитали? 21. А их, только в этом томе, – 700.

Есть по-настоящему страшные истории. Есть даже куски правды.

Перед нами отличная, выдающая себя за документалистику, литература, местами – просто завораживающая.

А в целом – это яд. Яд.