Формально перед нами книга о трагической судьбе сына Марины Цветаевой, вернувшегося вместе с матерью в 1939 году из Франции.
Причина отъезда была предельно понятной: в эмиграции стало известно, что муж Цветаевой Сергей Эфрон работает на советскую разведку. Знала об этом и сама Цветаева, о чём наше благовоспитанное литературоведение чаще всего предпочитает умалчивать.
Сын Марины Цветаевой Георгий Эфрон, более известный под домашним именем «Мур», родился в Чехии, вырос во Франции, но считал себя русским. Однако в предвоенной Москве, сообщает нам аннотация книги, одноклассники, приятели, девушки видели в нём – иностранца, парижского мальчика.
«Парижским мальчиком» был и друг Мура, Дмитрий Сеземан, в это же время приехавший с родителями в Москву.
Собственно говоря, Москва конца 30-х и есть главный герой книги Белякова. Мур, куда реже Сеземан – путеводители по сталинской Москве.
Если судить по многим нашим телесериалам и сочинениям Солженицына, в 1939 году по Москве мрачно разъезжали патрули НКВД, хватая всех подозрительных, из репродукторов звучали пустозвонные советские песни, русская классическая культура находилась под запретом, не говоря про джаз и буржуйские танцы. Ночных развлекательных заведений, естественно, не существовало. Некоторое оживление привносили лишь парады физкультурников и физкультурниц. В остальное же время люди от ужаса боялись поднять глаза. Ели редко и скудно. В любую свободную минуту писали доносы, а в любой сложной ситуации кричали «Слава товарищу Сталину». Секса – не было. Вообще ничего хоть сколько-нибудь замечательного не было. Только страх и ожидание ареста. Из книг людям были доступны только сочинения Маркса.
…чуть не забыл. За еврейскую фамилию могли убить. Потому что СССР и фашистская Германия, как нас научили в своё время, – это близнецы-братья.
И вот Беляков – человек, скорей, антисоветских убеждений, но при этом въедливый и честный историк, – рассказывает, что представляла собой Москва с 1939-го по 1941-й. Исключительно факты – с датами и ссылками на многочисленные источники.
В 1939 году в танцзале при роскошной советской гостинице «Москва» каждый вторник устраивались балы.
Центральный московский ресторан работал до четырёх утра.
В московских развлекательных заведениях – в основном это были рестораны – царил джаз. В постоянной конкуренции находилось не менее десяти мирового уровня джаз-оркестров. Исполняли они как свои, так и, куда чаще, западные джазовые композиции.
Московские театры переживали расцвет: в те годы работали легендарные мастера и старшего, и нового поколения.
За три года до этого, постановлением ЦИК Союза ССР от 6 сентября 1936 года, было установлено почетное звание народного артиста СССР. Среди удостоенных этого звания были и прославленные мастера старшего поколения – Станиславский, Немирович-Данченко, Качалов, Москвин, и представители поколения, выросшего при Советской власти, – Борис Щукин, например.
Многие убеждены, что в советских театрах шли спектакли только про большевиков и пролетариев, но и это не так. В 1937 году Московский Художественный театр с огромным успехом инсценировал «Анну Каренину» в постановке Немировича-Данченко. В 1939-м в Большом театре давали «Пиковую даму», в Театре оперетты – «Сильву», во МХАТе – «Тартюфа».
Помимо того, в Москве 1939 года работали этнические театры: «Московский государственный еврейский театр» и цыганский театр «Ромэн». В те же самые времена, когда, напомню, «близнец Сталина» Гитлер уже «решал» еврейский и цыганский вопросы.
В Доме союзов шли вечера еврейского юмора с участием Соломона Михоэлса и Михаила Ромма. В Театре эстрады и миниатюр играл популярнейший джаз-оркестр Александра Цфасмана.
Радио в 1939 году чаще всего транслировало – нет, не выступления Сталина, а – классику: Верди, Бизе… И только в праздники, накануне их, всё чаще и чаще звучали советские песни – Исаака Дунаевского, братьев Покрасс, Александра Александрова и представителей мощнейшего молодого поколения.
Василий Соловьёв-Седой, крестьянский внук, сын петербуржского дворника, уже сочинял свои первые шедевры. А вместе с ним – сын рязанского кузнеца Анатолий Новиков и сын нижегородских железнодорожников Борис Мокроусов. Почти все они, как и сотни других, им подобных композиторов, в середине 30-х окончили московские, ленинградские, киевские консерватории.
В постсоветские времена нам часто рассказывали, как народ втайне ненавидел советские праздники, но мы тут с удовольствием сошлёмся на (цитируемый Беляковым) дневник Корнея Чуковского, кстати, отца будущей неистовой диссидентки Лидии Чуковской. В 1939 году, глядя в окно, он записывал: «1 мая очаровало меня. Праздник стал народным. Народным гулянием, народным торжеством. Перед „Националью“ – так называемая Аллея изобилия – веселая, беззаботная, молодёжная кутерьма. А площадь Свердлова: пароход с куклами, кино для всех на улице, танцы, гармошки, подлинно счастливые лица… Никогда не думал, что доживу до неофициального, полнокровного праздника».
Осенью 1940 года сын Цветаевой Мур тоже не без восторга записывает в дневнике: «Масса народа, лозунги, знамёна, музыка и солнце».
Как жила тогда сама поэтесса? Стараниями новейшего литературоведения в массовом сознании закрепился образ загнанной, замученной женщины, которая, вернувшись, пошла в кухарки, так как была лишена права на литературную работу.
Ситуация, мягко говоря, обстояла несколько сложнее.
В 1940 году был набран и уже готов к печати сборник стихов Цветаевой, который, увы, не приняли к публикации. Однако виной тому вовсе не партийные органы. Книга не ушла в печать по причине отрицательных внутренних рецензий, написанных собратьями по ремеслу. Объяснять это партийным диктатом не вполне честно – по той простой причине, что в том же 1940 году был опубликован сборник Ахматовой, более того, влиятельнейший Шолохов тогда же выдвигал её на Сталинскую премию. К слову, и у Есенина в 1940 году вышла очередная посмертная книга, вопреки другому устойчивому мифу, что при Сталине Есенин находился под запретом.
В любом случае, Цветаева без работы не сидела, занимаясь стихотворными переводами. Только за одну переведённую ей поэму – «Этери» – она получила в 1940 году 5200 рублей.
Чтобы понять, что это за суммы, вспомним, что средняя зарплата составляла тогда 339 рублей. Специалисты и передовики получали в среднем 600 рублей в месяц.
Обед в очень хорошей столовой стоил, к примеру, 2 рубля. Килограмм чёрной икры, которая свободно продавалась на Арбате, – 69 рублей.
Таким образом, Цветаева, вернувшись из Парижа, вошла в культурную советскую элиту, пусть даже и не выпустив немедленно книги стихов. Хотя надежд она не оставляла, и они были вполне весомы: отчего бы, собственно говоря, нет, если тот же Борис Пастернак, друг Марины Цветаевой, был тогда знаменитейшим советским стихотворцем.
14-летний Мур получал от матери на карманные расходы по сто рублей, ходил по театрам и ресторанам, отлично одевался и, в сущности, ни в чём себе не отказывал. Он был отлично, как сказали бы чуть позже, упакованный советский подросток.
Удивительно, правда? Мы ведь как-то иначе себе всё это представляли.
В библиотеках по всей стране устраивали обсуждения книг: новых романов Шолохова, Алексея Николаевича Толстого, Валентина Катаева, Ильфа и Петрова, книги стихов других выходцев из Серебряного века: например, Николая Асеева или Василия Каменского.
На литературные и музыкальные вечера собирались полные залы слушателей.
«Что вчера было в консерватории! – записывала в дневнике Елена Сергеевна, жена Булгакова. – У входа – толчея, у вешалок – хвосты. По лестнице с трудом, сквозь толпу пробирался бледный Шостакович. В первом отделении – Гайдн, „Аделаида“ Бетховена – пела Держинская».
(Имелась в виду знаменитая оперная певица Ксения Держинская.)
«Под конец – Шостакович. После его симфонии публика аплодировала стоя, вызывала автора. Он выходил взволнованный, смертельно бледный».
Итак, конец тридцатых, 1940-й, начало 1941 года: музыка окружает москвичей.
На московских бульварах играют духовые оркестры. У страны есть на это средства. Она хочет, чтоб советские люди обладали безупречным эстетическим вкусом. Чтоб они – улыбались.
Москвичи обожают оперу. Девушки делились на «козловитянок» и «лемешисток» – поклонниц солистов Большого театра Ивана Козловского и Сергея Лемешева.
12 октября 1940 года, продолжает рассказывать Беляков, на площади Маяковского открылся новый концертный зал Московской филармонии – зал имени Чайковского, и вскоре стал одним из любимейших мест москвичей.
Вообразите себе: 1940 год, дирижирует симфоническим оркестром Сергей Прокофьев, на фортепиано играет Святослав Рихтер.
В Большом театре Сергей Эйзенштейн ставит «Валькирию» Вагнера.
В тридцатые явился ещё один непомерный гений из простонародья – Георгий Свиридов. В 1937 году он пишет концерт для фортепиано № 1 и Симфонию № 1.
Просто произнесите эти три имени в ряд: Прокофьев, Шостакович, Свиридов, – и, положа руку на сердце, спросите себя: как мы нынче выглядим в сравнении с тем 1940 годом?
23 ноября 1940 года в малом зале Филармонии впервые исполнили фортепьянный квинтет Шостаковича. За него в марте 1941 года композитор получит Сталинскую премию.
При средней зарплате советских служащих в 339 рублей, на которую вполне можно было жить и содержать семьи, Сталинская премия первой категории составляла… 100.000 рублей. У Шостаковича будет пять сталинских премий, а у Прокофьева – шесть.
В области литературы лауреатами Сталинской премии станут, к примеру, Илья Эренбург и Вера Инбер – начавшие литературную работу ещё до революции и ранее жившие в эмиграции. Или такие старейшие мастера, как Сергей Сергеев-Ценский и Павел Бажов.
На самом деле, в словосочетании «Марина Цветаева – лауреат Сталинской премии» куда меньше фантастического, чем теперь может показаться.
Но это – про духовную пищу и про доходы творцов.
Теперь про хлеб насущный.
Антисоветский Беляков бесстрастно констатирует: «Летом-осенью 1940 года Москва была городом изобилия».
«Едим хорошо. В Москве есть абсолютно всё», – писала тогда Марина Цветаева.
В обычном магазине сталинского райпищеторга номер 19 на Преображенском валу, фиксирует Беляков, продавались 5 сортов селёдки, 13 видов копчёной рыбы, 19 сортов колбас, 12 видов рыбных консервов, ещё больше мясных, и десятки сортов конфет и прочих сладостей.
Хлебный, кондитерский, мясной, овощной, гастрономический отделы были разделены – и полны товарами.
Причём в рыбном магазине продавали и живую рыбу, которую вылавливали сачком из большого аквариума. В штате этого, вполне обычного магазина был повар, который консультировал покупателей.
В рыбных магазинах плавали, цитирует мемуаристов Беляков, живые стерляди, а рядом стояли стеклянные бочонки с рубиновой красной икрой. Сёмга и осетрина – всё было. «Появлялись, – пишет Сергей Беляков – и полуфабрикаты: филе судака, трески и даже леща».
В гастрономических отделах имелись особые машины для нарезки колбас и ветчины. Над машинами висели, пишет Беляков, «палки сыро-копчёных черно-коричневых колбас в инее жёлтой сухой соли».
Во всех московских магазинах продавались вкуснейшие консервы из крабов. Нынче практически недоступные для среднестатистического россиянина, тогда они стоили сущие копейки. Впрочем, спросом не пользовались: считалось, что это бросовый товар.
Экзотические фрукты тоже поставлялись, но в Москве конца тридцатых они тоже были не слишком востребованы.
Беляков напоминает, как ещё в 1937 году по всей Москве продавали апельсины. Объяснение простое: в Испании советские ещё удерживали власть на части территорий. Каждый апельсин был завёрнут в цветную бумажку. В 1939 году республиканцы проиграли войну фашистам, и апельсины исчезли, но не по нашей, как говорится, вине – сказалась сложная политическая обстановка.
Из числа других любопытных, приводимых Беляковым, фактов: в 1939 году в советскую Одессу прибыл пароход «Сванетия» с грузом в сто тонн бананов. Их развезли по гастрономам крупнейших городов. В предвоенной Москве 1939-го и 1940 годов бананы продавались в 30 магазинах.
Жена Михаила Булгакова писала в дневнике: «Бананов этих сколько угодно, но их мало кто покупает». Из её же дневника: «Ходили к Елисееву. Купили пиво, бананы». Под «Елисеевым» имелся в виду Елисеевский магазин.
В «Метрополе» можно было заказать венскую сдобу, ореховые бабы, миндальные и ореховые пирожные и… куличи. Да, в 1939-м и 1940 году в сталинской советской Москве в «Метрополе» советские граждане заказывали куличи.
В эти же годы в стране – впервые в мире! – стали производить в промышленных количествах шампанское. До тех пор шампанское пили только аристократы в романах, теперь же семья со средним достатком могла себе позволить бутылку-другую шампанского – на праздник уж точно.
В 1939 году в продаже появились кетчуп и солёное печенье крекер – с тмином, анисом и сыром. Советская реклама убеждала хозяек покупать томатную пасту, без которой не приготовить вкусный борщ. Также в продаже были деликатесные соевые соуса «Кабуль» и «Восток», соус «Майонез», кисло-сладкий соус «Чилийский»…
В магазинах Москвы стояли пирамиды шпрот, сардин, зеленого горошка и сгущённого молока. Всё это мы производили – сами.
Беляков подмечает, как на самом деле работал (и должен был в идеале работать и впредь) развитый сталинский социализм. Цитирую: «Государственные магазины, стремясь перевыполнить план… отправляли своих продавцов торговать вразнос. Ежедневно продавцы обходили квартиры, предлагая купить молоко, масло, консервы, фрукты. Покупатели могли обратиться в стол заказов и сообщить, что именно им нужно. Продавцы были заинтересованы в своей работе. За превышение продаж им платили, как стахановцам».
В предвоенной Москве работала концертная площадка «Эрмитаж».
Был открыт новый советский Парк Горького – образец для всей страны, развлекательный, но при этом и агитационный. Оформили парк художники-конструктивисты Владимир и Георгий Стенберги.
Вход туда стоил 30 копеек без ограничений по времени. Для школьников – 10 копеек. Дошкольники могли посещать парк бесплатно.
В парке имелась целая аллея гамаков: можно было прийти и лечь спать.
Работали и дешёвые столовые, и высокого класса рестораны.
Из числа аттракционов имелись колесо обозрения и род фуникулёра – воздушная дорога под названием «Мёртвая петля».
Был отдельный дорогой (за рубль!) аттракцион – прыжок с парашютной вышки. Сорокаметровая конструктивистская башня – и возле неё всегда наблюдалась длиннющая очередь.
Также в парке открылись филиалы Ленинской библиотеки и Библиотеки иностранной литературы. Многие приходили туда почитать на свежем воздухе редкие советские и зарубежные книги.
Помимо этого, в парке был размещён отдельный городок науки и техники. На открытом воздухе учёные-конструкторы, знаменитые полярники, популяризаторы науки читали интереснейшие лекции.
Посреди Пионерского пруда был остров Танца, где давал представления Театр на воде. Остров отделял от зрителей водяной занавес – стена фонтанных струй. Когда струи опадали, начиналось представление. Театр ставил классический балет, пантомиму, танцы народов СССР.
Большой театр привозил в парк Горького «Кармен», Московский театр оперетты – «Свадьбу в Малиновке», Харьковский музыкальный театр – «Сорочинскую ярмарку».
Имелся в парке и цирк с животными: лошади, медведи, пони и собаки-футболисты.
Французский писатель Андре Жид, побывав в парке, писал: «Ступив за ворота, вы оказываетесь в особом мире. Толпы людей. Ни малейшего намёка на пошлость, глупый смех или даже флирт. Повсюду чувствуется радостное возбуждение. Здесь затеваются игры. Там танцы. Лекции по географии, истории сопровождаются пособиями».
Андре Жид, отмечает Беляков, был просто потрясён тем, что научные лекции, затаив дыхание, слушают сотни людей. Что выступления стихотворных чтецов неизменно собирают до пятисот благоговейных слушателей – больше просто не вмещала площадка. Он во Франции с подобным не сталкивался никогда.
Так выглядели советские люди. Скоро начнётся война с целью уничтожения этих людей. Чтоб таковых людей на планете больше не существовало.
Потом, после – этих людей ещё и оболгут, рассказав, что они были рабами. Самое омерзительное, что оболгут их – свои же.
…Мы далеко не всё пересказали из книги Сергея Белякова.
Но и так понятно, какие невероятные возможности имел советский проект. Какую жизнь мы могли бы построить, если б захватчики не убили миллионы наших лучших мужчин и женщин. Если б они не разрушили треть промышленности страны. Если б не уничтожили десятки наших городов. Если б они не ограбили нас.
И вот с этого места – когда огромная часть нашей страны лежала в руинах, похоронив более двух десятков миллионов человек, – и началось наше соревнование с европейским блоком и США.
Советская Россия изо всех сил, изо всех сухожилий тянула себя вверх, умудрилась отстроиться, выйти в космос, решить проблему голода и безработицы.
Но ещё раз – она начала соревнование в состоянии обрушенном и раздавленном, понеся неслыханные потери.
…А потом пришёл коллективный буржуа – и сообщил: вы проиграли мировым демократиям, вы не справились с конкуренцией. Отдавайте всё, что накопили, – нам, и мы потратим эти деньги с умом.
Я что, утрирую?
Нет, я смягчаю.
Что до книги Белякова: если б у нас все антисоветские историки были столь же маниакально честны, как он, – цены б им не было.
Однако Беляков – исключение.