Чудны дела твои, Господи.
В последнюю четверть века отношение интеллигенции в России к таким персонажам, как Степан Разин или Емельян Пугачёв, было чаще всего отрицательным, раздражённым: смутьяны, кровопийцы, предшественники Ильича и Виссарионовича – зачем они вообще нужны?
…И вот мы столкнулись с неожиданным и новым взглядом на знаменитого бунтаря. Максим Чертанов выпустил в легендарной серии «Жизнь замечательных людей» книгу «Степан Разин».
Мне уже приходилось говорить, что Чертанов – никакой на самом деле не Чертанов. Читая одну из предыдущих работ автора в серии ЖЗЛ – «Хемингуэй»,– я обратил внимание на типично женские претензии к Хэму, и, наведя пару справок, убедился, что догадки мои не ошибочны: под мужским псевдонимом скрывается женщина. Написавшая, к слову сказать, в соавторстве с Дмитрием Быковым[22] несколько книг.
У читателя может создаться впечатление, будто бы мне не нравятся книги Чертанова(-вой).
Напротив, нравятся! Даже этого «Разина» я брал в руки без опаски, и, в сущности, был вознаграждён.
Пожалуй, перед нами – лучшая на сей день популяризаторская работа о бунташном национальном герое (или – для кого-то – антигерое).
Автор весьма остроумно выбрал источники.
В частности, Чертанов разумно решил, что писать исследование стоит сразу по нескольким направлениям: реальный исторический Разин, Разин в фольклоре, Разин в русской поэзии и Разин в русской литературе.
О Разине наши литераторы написали не просто много, а очень много. Недаром Пушкин называл Разина «единственным поэтическим лицом России».
Три сильнейших романа о нём созданы в XX веке: «Разин Степан» Алексея Чапыгина, «Степан Разин» Степана Злобина, «Я пришёл дать вам волю» Василия Шукшина. Есть очень слабый роман писателя XIX века Мордовцева «За чьи грехи?» (Чертанов иронично называет его «прелестным»). Любопытен киносценарий Максима Горького о Разине. Кроме того, был свой романтический Разин у футуриста Василия Каменского, и свой – у эмигрантского писателя Ивана Наживина.
Перечислили мы далеко не всё: Разин является персонажем ещё как минимум двух десятков романов рангом пониже и смыслом пожиже, и примерно такого же количества поэм.
Чертанов постоянно использует все эти запасы, сравнивая, как одни и те же события интерпретированы в сохранившихся документах, в фольклоре, в вышеперечисленных романах, или, скажем, в стихах Марины Цветаевой.
Единственное исключение: в поле зрения Чертанова, к сожалению, не попал дельный роман Вячеслава Усова «Огненное предзимье» – соответственно, тоже Разину посвящённый: автор в нём пользовался документами, которые не попадались в руки Чапыгину, Злобину, Шукшину и тем более Каменскому.
Поначалу Чертанов держит строгую дистанцию со своим героем, стараясь подавать авторский голос как можно реже. Однако к финалу книги персонаж начинает влиять на автора.
Думаю, что, когда Чертанов принимался за своего «Хемингуэя», он был настроен к персонажу вполне благосклонно. Но по мере работы Хэм Чертанову нравился всё меньше и меньше, а к финалу и вовсе стал бесить.
С Разиным всё получилось наоборот. Очарование личности сделало своё дело.
Заканчивается книжка Чертанова почти апологетически, хоть и не слишком умно: «…мы давно уже тихие. Пусть бояре ходят хоть в пятнистых шубах, пусть шубохранилища строят специальные – а что такого, все воруют, лишь бы на кол не сажали, а если и сажали, то не нас; мы тихие, мы сонные. Изредка кто-то пробормочет, не подымая головы, тихонечко: „На Руси уж давно правды нету-ти, одна кривдушка ходит по свету“, – и, как все, в спячку. Мы сонные, мы тихие. Телевизор усыпил нас. Спим и мы, и Степан Тимофеевич спит».
Мне не раз приходилось писать о явном типологическом родстве участников событий на Донбассе и бунта Степана Разина. И там, и здесь наблюдалась схожая замесь казаков, беглых стрельцов (в донбасском варианте – милиция, перешедшая на сторону восстания), авантюристов и некоторого количества, так сказать, знати (в войске Разина имелись «боярские дети»).
Первый же приезд на Донбасс вызвал у меня твёрдое чувство, что я попал в пространство романов Чапыгина, Злобина и Шукшина.
Из «большой» России, напомню, воевать за Новороссию рвануло весомое количество добровольцев, исчислявшееся в десятках тысяч. И как бы к этим людям ни относился Чертанов, говорить о том, что в России все «спят», в разгар донбасских событий было с его стороны просто нелепо.
Отчего так вышло, догадаться несложно.
В очередном своём интервью, вышедшем примерно тогда же, когда и книга Чертанова, Дмитрий Быков в числе прочего сказал следующее: «…Махно-истерик – отчасти он немного похож на тех персонажей Гуляйполя, которых мы сегодня наблюдаем в самопровозглашённых республиках. Это тот же самый типаж. И в этом типаже, конечно, есть своеобразное достоинство, страшное количество истерики и очень много зверства. Это меня резко отвращает от подобных типажей…»
В этом быковском высказывании, что называется, «прекрасно всё».
Быков последовательно, упрямо, каким-то одним своим очень зорким глазом видел «истерику» и «зверство» только в самопровозглашённых республиках Донбассса – и никак не мог заметить хоть что-то подобное в украинских нацбатах.
Скорей, можно было говорить о том, что Махно из книжки Алексея Николаевича Толстого «Хождение по мукам» оказался похожим на то, какими Дмитрий Быков хотел бы видеть звероватых ополченцев из «самопровозглашённых республик». Но это ж про психику Быкова разговор, и больше ни про что.
Если б в наши дни вдруг явился Разин, и его б подвели к самым очам тех, кто вдруг стал печалиться о его отсутствии, – например, к очам Чертанова и его соавтора Быкова, – они б его не узнали! Они б напугались его!
Между тем, Чертанов предложил в своём исследовании весьма оригинальную, если не сказать комичную, концепцию разинского бунта. Автор настаивает, что Разин, вопреки распространённому мнению, не трогал «домовитых» (богатых) казаков. Чертанову искренне хочется считать, что Разин полюбил бы их – городских буржуа (которых, понятное дело, тогда ещё не было – но сейчас-то они уже есть, и даже сочиняют про Разина книги).
Увы, автор не прав.
В исторических документах есть множество упоминаний о том, что Разин не просто грабил, но и неоднократно убивал домовитых казаков, отказывавшихся присоединяться к его войску.
Чертанов слишком много внимания уделил чтению художественных романов о Разине – и элементарно не прочитал знаменитый четырёхтомник исторических свидетельств о разинском восстании.
К финалу чертановской книжки стала заметна и другая, не менее комичная, тема: автор напирает на то, что «возмущённые горожане» были основной группой поддержки Разина. А вот насколько массово были представлены крестьяне в его войске – вопрос, по Чертанову, дискуссионный.
Увы, друзья мои, и здесь автор далёк от реальности. По большей части бунт был делом рук именно крестьянства и посадских. Казаки, и тем более «возмущённые горожане», в его войске составляли меньшинство.
Чертанову явно недостало кого-нибудь вроде Разина в качестве участника, а желательно организатора либеральных митингов «возмущённых горожан» «нулевых» и начала «десятых».
Не менее заметно, что Чертанова весьма заинтересовала история о том, как Разин переписывался с левобережными и правобережными запорожскими атаманами, призывая их присоединиться к его антимосковскому бунту.
Запорожцы два года вели с Разиным активнейшие переговоры, что-то ему обещали, – но так и не подтянулись.
Позже правобережный гетман Пётр Дорошенко, напротив, предложит свои услуги российскому государю в истреблении Разина. Однако природная хитрость счастья запорожским атаманам не принесла: их и самих в итоге Москва схарчила.
Несколько меньше вдохновила Чертанова другая история.
После первого своего пиратского похода к берегам Персии Разин отправил посольство к государю Алексею Михайловичу и предложил ему свою службу. Давай, государь, сказал Разин, я завоюю для тебя ту же самую Персию, или, например, Крым. Не желаешь ли Крыма, государь?
Алексей Михайлович подумал – и отказался.
А зря; красиво бы получилось. И Разина никто бы не предал анафеме, и песни бы о нём сложили по совсем другим поводам.
Но всё было, как оно было. Без Крыма мы в любом случае не остались.
Да и наследники у Разина не перевелись – просто они иначе выглядят, чем желал бы Максим. Или как там вас, автор.
В любом случае: благодарю за книгу. Жаль, что у вас в тексте женские уши торчат иногда. Но это даже по-своему очаровательно.
…Особенно Чертанова тронула история с персидской пленницей, которую Разин утопил. Мифу об атамане и персиянке посвящена самая большая глава в книге. И, надо сказать, самая увлекательная глава.