Книжечку стихов Юзефовича завершает его своеобразная автобиография, где он пишет о любимых поэтах (Пушкин, Блок, Заболоцкий, Слуцкий, Алексей Решетов, Бродский) и немного о себе.
Несколько вещей перескажу, они показались мне любопытными.
Абрам Юзефович – это отчим Леонида Абрамовича. Вообще же его отца звали Константин Владимирович Ефимов. Провоевавший всю войну (пехота, тяжелое ранение, СМЕРШ, лейтенант, демобилизовался в 1946 году), после войны отец запил, и жена (мать Юзефовича) с ним развелась.
Отца Леонид Абрамович видел, будучи взрослым, всего один раз. Спросил его телефон в московском бюро адресов – и ему тут же этот телефон выдали. Даже паспорт не спросили. Шел 1970 год. Вообразите себе степень безопасности в СССР.
Отец был русский, но с немецкой (по деду с одной стороны) и армянской (по бабушке с другой родовой линии) кровью.
Если б мама так и прожила в этом браке всю жизнь – писателя Юзефовича мы бы знали как Леонида Константиновича Ефимова.
Маму его звали Галина Владимировна Шеншева, военврач; она тоже прошла всю Отечественную и дослужилась до старшего лейтенанта.
Двоюродная бабушка Леонида Абрамовича – Бэла Казароза-Шеншева – до революции была известной эстрадной певицей: Блок и Тэффи писали о ней стихи. У Юзефовича даже есть роман про двоюродную бабушку. Я его читал, отличный роман. Он экранизирован. Экранизацию я тоже смотрел, придирчиво, но и она мне понравилась.
Сначала Леонид Абрамович пошёл по стопам родителей и тоже был советским офицером. Потом он был учителем истории, как мой отец. Потом он стал писателем. Когда ему было уже далеко за сорок. Так тоже бывает.
А ещё он всю жизнь писал стихи.
И представил их – в этой книжке, от совсем ранних до совсем поздних.
От совершенно бесхитростных, написанных в 1967 году, до вдруг неожиданно антологических, созданных в семидесятые.
Нам объяснял экскурсовод,
В какой реке какая рыба,
В какой тюрьме какая дыба,
В какой земле какой народ…
Какая где растёт трава,
Где мертвецов в земле хоронят,
Где на добычу стай вороньих
Их вешают на дерева.
Мне было чувствовать дано,
Как весело прошло по жилам
И голову мою вскружило
Всезнанья сладкое вино.
Теперь я понял, что нигде
Не могут люди жить без хлеба,
Что дождь на землю сходит с неба,
А рыба плавает в воде.
Лучшее в этой книге – совсем поздние верлибры Юзефовича. Хотя бог его знает. Быть может, когда я перечитаю эту книгу (а я перечитаю её ещё не раз), я решу, что лучшие – другие; например, эти, уже из «нулевых»:
В начале дня, в исходе лета
На том далёком берегу
Листок багульника, что где-то
Успел прилипнуть к сапогу,
Снимаю, на воду бросаю.
Кружась, он падает у ног.
Он узок, он похож на саблю,
Мазутом мечен черенок.
О, эта точка, эта мета,
Пар над водой и шум в крови!
В начале дня, в исходе лета —
Лети, кружись, тони, плыви.
Один из персонажей романа Юзефовича «Филэллин» излагает некоторые свои мысли, в которых я тайно подозреваю потаённые размышления самого Леонида Абрамовича.
«Переводчик с языка теней – вот вторая моя профессия».
«Если жажда вынудит меня выкопать колодец, а голод или зной – отыскать дерево, чтобы насытиться его плодами или спастись от солнца в тени его кроны, и если на дне колодца я днём увижу звёзды, а в шуме листвы услышу музыку сфер, следует помнить, что ни то, ни другое не входит в мою задачу».
«Видеть вещи в их целокупности – недоступная для меня роскошь. Я должен воссоздавать их из обломков и обмолвок».
Кажется, это очень многое говорит и о его стихах тоже.
Он замечает то, что мало кто видит. Он воссоздаёт объёмное – из обмолвок и частностей.
В том же романе уже другой герой Юзефовича говорит то, что, кажется, он тоже мог бы сказать о себе. (Мне уж точно хочется это сказать о себе.)
«Я из тех, кто способен размышлять лишь с пером или карандашом в руке, а в остальное время живёт сердцем».
И вот какой нехитрый парадокс: стихи, собранные в данной книге, как мы можем понять, опираясь на вышеприведённое умозаключение, – плод размышлений.
Но плод размышлений – человека, живущего сердцем.
То есть: умные сердечные стихи.
От истинного ума и от доброго сердца.
…в сущности, роскошь.