Прочитал этот роман за один день. В ночи, глядя остановившимся взглядом на финальный абзац, с трудом отговорил себя от того, чтоб написать отзыв немедленно.
Подумал, что надо успокоиться, собраться. Что завтра с утра ко мне придут какие-то особенные мысли. Что нужно отойти хотя бы на несколько шагов – и обернуться, смирив сердцебиенье.
Проснувшись, я тянул половину дня, смиряя читательское, вернувшее меня в раннюю юность возбуждение, – но без толку.
Не могу сказать, что я, как в детстве, хочу жить в этом романе.
Совсем не хочу.
Но я могу сказать, что роман этот – поселился во мне, и стал, как бывает только с лучшими книгами, частью моей биографии. Как несколько общеизвестных классических повестей Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Тургенева, Лескова, двух Толстых, Леонова, Платонова и Гайдара; как эпос Шолохова; как первые романы Гайто Газданова и последние романы Александра Терехова; как Хемингуэй, Экзюпери и Генри Миллер, как Литтелл и Франзен.
Я всё узнаю в этом романе Юзефовича – хотя ни разу не был в Монголии, где происходят основные его события. И не являюсь специалистом по тому времени, в которое вмонтирован сюжет: 1912–1914 годы.
Всё узнаю, быть может, в силу такой банальной уже истины, что никакого времени – нет, и мы живём, переходя из одного древнего сюжета в другой, всякий раз не в состоянии опознать ту главу Священного Писания, в которой снова оказались.
Как сообщает аннотация, которую я увидел, уже закончив чтение романа, – на самом деле события, описанные в нём, выдуманы.
«Выдуманы, – пожал я плечами, – а жить во мне будут, как самые реальные».
Вкратце, в чём дело: русский офицер, капитан Солодовников, 20 лет спустя вспоминает, как он служил советником в монгольской армии.
(Сразу заметим, что Леонид Юзефович, будучи офицером Советской армии, служил в тех же примерно местах, – но в иные, конечно, времена.)
Монголы, согласно роману, отстаивают свою независимость от Китая, и в какой-то момент решают атаковать пока ещё принадлежащую китайцам крепость Бар-Хото.
Китайцы, как утверждают руководители монгольского войска, отправившегося в поход на Бар-Хото, незаконно занимают места, где проживают тордоуты – смешанный этнос (отцы – китайцы, матери – монголки). Тордоуты, уверены руководители монгольского войска, жаждут освобождения.
Ближайший знакомый Солодовникова, обучавшийся в Европе монгольский офицер Дамдин – идеалист, восторженно воспринимающий освобождение и обновление своего отечества.
«Только великие народы воюют не за выгоду, а за честь», – говорит он, отвечая на скепсис Солодовникова, не вполне уверенного в разумности похода.
Здесь неизбежно возникает смутное ощущение, что, быть может, автор имеет в виду Россию, отправившуюся на освобождение Донбасса и населяющих его «тордоутов», в смысле – дончан.
Одновременно читателя окружают ассоциации иного толка, поначалу не дающие возможности твёрдо определиться: кого всё-таки зашифровал автор под именем «освободителей» и под именем «угнетателей».
К примеру, Дамдин одержим желанием доказать, что учение о Шамбале зародилось не в Тибете, как думают китайцы, а задолго до того у монголов. Свою идею он подтверждает имеющими почти комический эффект лингвистическими находками.
(Можно углядеть здесь намёк на новую киевскую «историческую школу»; хотя, с другой стороны, какому народу эту не свойственно?.. вот даже и русским?.. Впрочем, всё-таки вряд ли: официальная русская историческая школа никогда такой стыдной ерундой не занималась, только фрики. Но ведь есть такие фрики и у нас, что скрывать!)
Солодовников старается не спорить с Дамдином, но с мрачной иронией думает о том, что в основанном «мудрыми мужами счастливом государстве», о котором без устали твердит его монгольский товарищ, поются странные песни: «…пигментные пятна на лице дряхлеющей красавицы, тлен и гной, распад и гниение – излюбленная тема буддийских песнопевцев».
(Здесь неизбежно вспоминаются слова гимна «Ще не вмерла Украина», и вообще одержимая темой смерти украинская мифология; но, с другой стороны, скажут скептики – а как же «Слово о погибели земли русской» и прочие образцы подобного жанра? Скептики неправы, но мы вынуждены учитывать их досадное мнение.)
Да, Юзефович (а если точнее, повествователь – Солодовников) явно не принимает ничьей стороны, прямо сообщая: «Монголы и китайцы всегда ненавидели друг друга, но, пока существовала Поднебесная империя, они как части единого целого признавали над собой нечто такое, что было выше их национальной гордости и взаимных обид. Теперь одно племя стояло против другого – и никакой правды, кроме племенной, не было ни за одним, ни за другим».
Это снимает с автора и героя все подозрения в пристрастности; тем более, что далее, чётко описывая выгоды Российской империи, пытающейся контролировать эти земли, Солодовников (Юзефович) тут же признаётся (и у нас нет оснований им обоим не верить): «Я не империалист». В том смысле, что завоевательные войны, даже при очевидной их выгоде, – категорически не интересуют его.
К середине книги читателя обуревают мучительные догадки: автор явно выставил тайное зеркало, которое отражает обе стороны, и подходящий, чтобы увидеть в романе «Украину», – видит на самом деле себя, но не узнаёт; а подходящий с другой стороны, чтобы увидеть «Россию», попадает в ту же ловушку – и видит себя, уверенный, однако, в том, что разглядел москаля.
Но чем дальше, тем больше зеркало даёт трещины, осыпаясь и являя неприглядную реальность, как она есть.
Дамдин сообщает Солодовникову, что в новой Монголии все народы (буряты, тунгусы, киргизы; но почему-то не «дончане» – в смысле, тордоуты) будут иметь свои автономии.
На этом пункте попытка увязать описанную в романе Монголию, идущую на «освобождение» кровных братьев, с нынешней Россией – становится чу-у-уть сложнее, потому что, как ни посмотри, в России те или иные формы автономий есть у десятков народов. Чего про нынешнюю Украину никак не скажешь. Украина только декларирует это, как Дамдин, – но внутренне боится распада, зная, что её венгры, гуцулы, русины, румыны и греки уйдут вместе с территориями при первой же возможности, как немедленно ушёл Крым.
Наконец, Солодовников видит знамя предводителя монгольской армии, которое разом нивелирует все читательские сомнения: ибо на нём изображена… как здесь её называют – сууастика.
И вот начинается штурм, и монголы с боем берут Бар-Хото.
В городе они стараются не выказать себя грабителями и мародёрами – всё-таки пришли «освободители».
Дамдин сообщает Солодовникову, что их отряды взяли в плен тордоутов, воевавших на стороне китайцев, и даже одного китайского офицера. Солодовников опасается, что всех их казнят, – но Дамдин успокаивает его: нет. Из них будет сформирована местная милиция. А тех, кто не захочет служить в милиции, снабдят провиантом и отпустят домой.
Однако, явившись к центру города, и Дамдин, и Солодовников становятся свидетелями жуткой сцены.
Пленного китайского офицера прилюдно зверски убивают. Вырезав ему сердце и положив в чашу, его кровью рисуют на знамени с паучьим знаком сууастики магические заклинания.
Согнав своих «кровных братьев» тордоутов в здание храма, монголы поджигают его. Пытающихся выбраться расстреливают из пулемётов. Стоит страшный крик сжигаемых заживо людей.
Солодовников не называет точной даты этого события – кажется, то был май, хоть и не второе число, а конец месяца; или, быть может, уже июнь; впрочем, автору явно ни к чему столь банальные рифмы, когда и так всё очевидно до того самого ощущения в глазах, которое возникает, когда долго глядишь на сварку.
Пытающийся остановить жуткое убийство Дамдин описывает стоящим вокруг разгорающегося здания монголам ждущие их муки, в силу европейского своего образования взывая к христианской совести, – хотя собравшиеся, бесстрастно сообщает автор, «о ней понятия не имели».
В тот же день Дамдин (как символ национальной интеллигенции) кончает жизнь самоубийством.
Далее автор сообщает, что земля, за которую происходила война, опустела и потеряла всякую привлекательность.
Что до Монголии – от того, чтоб не попасть под власть знака сууастики, её в итоге спасают отряды красноармейцев.
Не сказать, что они принесут неоспоримое счастье этой земле, – но университеты, изучающие, надеемся, всё-таки реальную, а не мнимую историю, о которых мечтал Дамдин, там появятся.
И уж точно, когда сууастика на далёком Западе оживёт снова, – монголы окажут огромную и честную помощь в борьбе против неё.
В последней строке этого романа автор, распадавшийся на главного героя и сочинителя, воссоединяется, – и я слышу голос русского писателя, моего учителя Леонида Абрамовича Юзефовича, который спокойно прощается с теми, кто слышит его: «Скоро зима. Вчера выпал первый снег; значит, через месяц ляжет и уже не растает».
Я хотел бы сказать автору слова о том, как он дорог и важен мне; но боюсь не найти верную форму своему чувству.
Для будущих читателей замечу, что я вкратце рассказал лишь одну сюжетную линию, – а там их три, и автор сплетает их, как три кольца, удивляя создающейся геометрией.
И ещё. Текст этот снова характеризует фирменный знак прозы Юзефовича – поразительная афористичность, являющаяся в его случае не признаком ловкого ума и парадоксального мышления, как чаще всего бывает, – но признаком несуетливого, наблюдательного и очень взрослого сердца, для которого опыт разочарований и опыт пережитого счастья обретает тихое, ничем уже не мучащее единство: кажется, такая ветхозаветная точность суждений – одно из немногих преимуществ подступающей старости.
Наконец, последнее: поход на Бар-Хото с целью «освобождения» тордоутов начался 18 апреля 1914 года. Объявленная на Украине антитеррористическая операция (АТО) с целью «освобождения» Донбасса началась 14 апреля 2014 года. А то вдруг читатели не обратят внимания на это вопиющее совпадение – с ироническим зазором в сто лет и 4 дня.
Закладывал ли автор подобный смысл? Бог весть.
Смыслы иной раз снисходят помимо желания автора.