Ввод российских войск на Украину обернулся для нашей страны волной эмиграции. Десятки, если не сотни литераторов оставили Россию.

На все лады они повторяли, что «не желают жить в государстве, воюющем со своими соседями».

Направились они – в самые разные стороны, но чаще всего путь их лежал в Израиль.

Спустя считаные месяцы, страна, принявшая их, тоже начала войну.

Сначала с одним соседом. Потом с другим соседом. Затем – с третьим.

Многие ждали их реакции, надеясь хоть на какую-то последовательность.

Но подобной реакции не случилось.

Как ни крути, но на сегодняшний день это была самая большая подмена в нашей культурной жизни.

Я слышал эти их голоса 30 лет. 30 лет и 3 года.

Мы все слышали эти голоса.

Эти голоса то расслаивались, то обращались в единый гул. То тихо, с нежнейшим придыханием, пели на самое ухо, то неистово громыхали, перекрывая собой дождь, гром, град, камнепад.

Они говорили:

– Будь проклят тот, кто придумал слово «патриотизм»!

– Патриотизм, – восторженно, упоённо, самозабвенно повторяли они, – последнее прибежище негодяя и разгильдяя. И ещё скупердяя. Ну-ка дай сюда эту гадость! Вот видишь, как я это изорвал! На мелкие клочки! И растоптал! И сверху плюнул!

– Будь проклят тот, кто придумал «идею», кто готов во имя ложных домыслов, вымыслов, промыслов срывать людей с места, лишать их жизни, ломать их быт. Ах, взять бы однажды да истребить всех этих вождей, всех этих предводителей масс – от них всё зло.

– Жизнь, – прилюдно рыдали они, глядя при этом отчего-то на удивление сухими глазами, – главная ценность в мире! Никакие ваши идеи не стоят человеческой жизни!

– Нации придумали те, кто затем породил нацистов и нацизм. Нет никаких границ. Если же для тебя есть границы – ты раб, ты в тюрьме! – так говорили они.

– Слушай слова растамана, ну или, если угодно, слушай меня, – пели они красивыми баритонами, – пока подобные мне вошли на гору и были с духом горы – ты, ничтожество, нюхал запах своей кобуры!

– Война, – говорили они, – удобна. Она избавляет вас от необходимости думать. Но если вашему стаду так нравится ходить строем, вас можно только пожалеть. Хотя нет. Нельзя.

– И ещё, – твердили они, – если ты, пустое место под видом человека, до сих пор не знаешь, зачем ты живёшь, – это не повод стрелять разрывными ради якобы величия твоей как бы страны!

– Освободись, – требовали они, – стань выше своих осинок, росинок, берёзок и прочего непристойного в XXI веке безобразия.

– А попы? – хохотали они, пуча глаза. – Вы вообще видели этих ваших попов на мерседесах? Вы понимаете, что ваша смешная вера давно обнулилась и скисла?

…Они ухитрились этим своим многоголосием, этим бубнежом, этой навязчивой проповедью загрузить миллионы людей.

Миллионы русских людей, искренне поверивших им.

…Но тут раздался жуткий треск – и что-то рухнуло. Что-то такое упало. Может быть, дерево. Может быть, метеорит. Может, кто-то из них чихнул так сильно, что случайно выплюнул весь мозг и тем самым сшиб на столе вазу с цветами.

Или, скорей всего, почти наверняка, осыпалось мироздание, одна из конструкций его, – и мы увидели посреди образовавшихся руин голых людей в бане, которые, впрочем, не мылись, и, кроме того, даже не пытались прикрыться.

Они стояли голыми, не ведая стыда.

И эти люди – закричали.

И мы вдруг узнали все их голоса – и весь хор сразу, и каждый голос по отдельности.

– О, моя земля! – кричали они. – О, моя почва, моя кровь! Кто придёт к нам с мечом – мы разрежем вас бензопилой на сотню частей и даже не отдадим это рагу собакам: съедим сами!

– Но перед этим растворим в кислоте! – кричали они.

– Дайте мне винтовку! И гранату! И кислоту! – требовали они.

– Нет, мне!

– И мне!

– Дайте парабеллум! Дайте хоть что-нибудь, что убивает, нам в длинные руки, потому что людей нельзя убивать, но чудовищ можно, а мы окружены чудовищами, их надо убить, пока они ещё мелкие! Если они старые – их тоже надо убить, они опасны в любом своём виде! Качестве! Состоянии! Твёрдом и жидком! Человекоподобном и прикинувшемся ветошью!

– О, великая мощь общенационального патриотизма! – кричали они хором, имея в виду себя. – О, счастье сомкнутых железных колонн! Восторг единения! Великое наслаждение совместного марша!

Они закатывали красивые глаза так сильно, что белки их светили сквозь тьму.

– Отключите всем им свет! – настаивали они. – Всем, кто против наших колонн, нашего патриотизма, наших осинок, всех сучков и корешков! Отключите им воду! Пусть они уснут в темноте и без воды. И не проснутся потом. Отключите им газ. Впрочем, газ не надо. Дайте им тройную подачу газа, а мне спичку!

– Потому что они посягнули на наши незыблемые границы! На нашего грядущего мессию! На веру нашу! На паству нашу! Нашу прекрасную песню! На наше всё! Им не место на нашей земле!

– Нашей сияющей земле!

– Нашей ненаглядной земле, рождающей таких патриотов, как мы!

Мы!

Мы!

…И тут я вспомнил ещё одну риторическую фразу, которую они так любили в своё время повторять, просверлив этим повторением дыру в моём сердце величиной с голову младенца:

– Почему маршируете, поёте, голосуете, танцуете, просто живёте – вы, чёртово стадо, а стыдно – нам? Нам, носителям светлых лиц и рукопожатных рук?

И так как все эти их прибаутки я запомнил наизусть, я слабым эхом, едва узнавая свой срывающийся от огромной тоски голос, повторил:

– Почему голые вы, а стыдно мне? Куда вы дели свою одежду?..

Или вы всегда были голыми?

А мы просто не умели этого разглядеть?