«Войны воспламеняются больше всего ради приобретения чужой собственности».

Преподобный Исидор Пелусиот.

Солнце, словно раскаленный медный щит, неумолимо клонилось к горизонту, окрасив воды Оки в багряные тона. Река, обычно тихая и спокойная, казалась теперь взволнованной — словно в преддверие грядущего кровопролития… По обеим берегам ее ныне горели многочисленные костры, в коих варилась сытная полбяная каша с салом — или же наваристая шурпа. Густой и ароматный дух которой шел со стороны степи… Запах варева и дыма также смешался с терпкими на закате ароматами полыни и чабреца — но русские ратники не выпускали оружия из рук: в воздухе витало напряжение, словно предвестник бури.

Бури, готовой разразиться уже на рассвете — с первыми лучами солнца!

И все же наступающая ночь принесла долгожданную тишину жителям Серпухова — и воинам большого полка князя Воротынского, вставшего неподалеку от брода. А ведь ранее, в мареве знойного дня, со степного берега Оки часто били турецкие пушки! Били они по тыну, преграждающему выход с брода. Тяжелые ядра сносили колья надолбов, ровняли с землей частокол — делая в нем широкие, частые проходы… Все говорило о том, что хан решительно готовится к штурму на этом участке реки — под прикрытием собственной артиллерий и стрелков-янычар, татары уже целиком расчистили брод.

Впрочем, воевода большого полка предугадал сей шаг противника…

А потому лагерь свой он разместил немного в стороне от брода — так, чтобы турецкие тюфянчеи не дотянулись до стоянки русских ратников. И укрепил ее князь стеной гуляй-города; мощные возы с щитами-турами послужат неплохой защитой для собственных стрельцов — кои смогут вести огонь сквозь узкие бойницы… Но главное, что вся наличная артиллерия Воротынского нацелена на поле, раскинувшееся промеж разбитого тына — и гуляй-городом! Князь решил покуда скрыть от ворога свой солидный пушкарский наряд, готовя басурманам настоящий капкан… Ведь переправившись через Оку и прорвавшись за разбитый тын, татары окажутся на узком пятачке земли промеж двух стен — и попадут под ураганный огонь стрельцов и пушкарей, не имея возможности для маневра! Ведь на крыльях большой полк также не обойти — и справа, и слева стоянка его прикрыта широкой полосой рассыпанных по земле железных рогулек, всегда торчащих вверх одним из острых шипов.

Причем полоса противоконного чеснока тянется к самой реке…

Князь вывел в поле весь большой полк — но помимо того, в белокаменном Серпуховском кремле встал также местный стрелецкий приказ при нескольких пушках. Ежели совсем туго придется, есть куда отступить — покуда не подоспеет помощь сторожевого полка Ивана Шуйского и полка правой руки Никиты Одоевского. Хотя вот конный полк левой руки под командованием воевод Репнина и Петра Хворостинина князь отправил-таки к Сенькиному броду — где татары попробовали «на зубок» оборону русских ратников.

Но хватит ли самому Воротынскому имеющихся сейчас сил? На укрепленной, хорошо подготовленной позиции — наверняка должно хватить. Ведь у тех же Судбищ у Басманова было куда меньше воев — и все равно отбились!

Хотя у хана под Судбищами не было турецких янычар и турецких пушек…

Сколько же всего нукеров привел с собой Девлет-Гирей, оценить толком и невозможно. Когда орда только подходила к Серпухову, поднятые тысячами ног и копыт клубы пыли создали непроницаемую завесу… Однако же, судя по тому, как долго тянулись татары на подступах к Серпухову, хан собрал воистину невиданное войско!

И все же лица стрельцов, пропахших порохом и потом, были сосредоточены — а глаза их горели тихой, но твердой решимостью. И утомленный зноем ветер доносил обрывки молитв и приглушенные команды из лагеря Воротынского на татарский берег… Русские в который раз собрались встать на пути врага — и если придется, умереть.

Но не пропустить басурман вперед!

Понимал ли это хан? Наверное, понимал — но верил в превосходство своей многочисленной рати, сравнимой по силам с ордой самого Батыя! Он буквально уверовал в успех своего похода — и потому был безмятежен… Вот и сейчас Девлет-Гирей лениво поднялся с подушек, проследовав к пологу своего шатра. Зеленый шелк халата невесомо заскользил по коврам под ногами хана — возжелавшего вновь полюбоваться бескрайним татарским стойбищем.

И словно нарочно услаждая его взгляд, на южном, полуденном берегу Оки раскинулся гигантский стан — подобный оживленному муравейнику, ныне он расцвел огоньками тысячами костров… И их столь много, что кажется, будто татарский лагерь уходит границами за горизонт!

При этом, если шатры и кибитки степняков разбросаны по берегу совершенно хаотично, то лагерь янычар, вставших поближе к броду, являет собой воплощение порядка и четкой организации. Сердцем же стоянки является ставка хана — шатры которой, словно драгоценные камни, укрыты яркими тканями с золотым и серебряным шитьем, и царственно возвышаются на просторе, среди зелени поля!

Впрочем, внешний блеск шатра Девлет-Гирея все же крепко уступает его внутренней роскоши и величию: мягкие ковры под ногами, шелковые подушки, приглашающие к отдыху — и утварь из драгоценных металлов, сверкающая в полумраке.

И именно здесь хан ожидал вестей от передового отряда ногайцев, посланных к соседней переправе через Оку…

— Что желает повелитель? — слуга склонился перед господином в глубоком поклоне.

— Фиников. — коротко бросил хан, и слуга тут же исчез исполнять приказ.

Конечно, Девлет-Гирей мог затребовать себе любое яство — ведь его кашевары ежедневно старались в надежде угодить своему господину… Ведь если блюдо ему очень понравится, то затем может последовать и достойная хана милость! К примеру, что-то из драгоценных украшений, захваченных у урусов — что никогда не получит простой нукер, ежедневно рискующий жизнью.

Впрочем, кашевары также рисковали — ведь если хан сильно не в духе и еда ему не понравится, кто-то из них вполне мог расстаться с головой…

Сегодня на углях жарилась сочная баранина, варился ароматный плов с изюмом и пряностями — а также наваристая шурпа из отборных кусков мяса! Впрочем, все это были обычные блюда, а хана нужно удивлять… Так что кашевары, отвечающие именно за ханский стол, сегодня тушили куырдак — сочную баранину, обжаренную на курдюке вместе с золотистым луком и специями. Затем ее тушат вместе с морковью и чесноком до такого состояния, что нежнейшее мясо буквально разваливается на губах!

Ароматный дух куырдака уже достиг ноздрей изрядно пресыщенного степными яствами хана — но теперь он хотел лишь сладостей…

Слуга уже принес сушеные финики, сваренные в сахарном сиропе — протянув их Девлет-Гирею на золотом подносе, в глубоком поклоне. Но хан лишь глубоко вздохнул — он уже перехотел есть. Насладившись видом раскинувшейся у его ног стоянки, Девлет-Гирей вознамерился было вернуться за полог шатра — но тут до его слуха донесся чей-то яростный крик, и хан замер.

Он узнал голос Теребердей-мурзы, яростно требующего у гвардейцев-сейменов пропустить его к шатру — и властно приказал:

— Дайте проход мурзе!

Спустя мгновение Теребердей-мурза уже предстал перед Девлет-Гиреем; в порыве клокочущей в груди ярости мурза едва не забыл склониться перед ханом в глубоком поклоне! Но ему это простительно — все же Теребердей еще довольно молод и горяч, порывист в мыслях и поступках. Однако за ним идут многочисленные союзники-ногайцы — а еще Теребердей крепко уважает власть хана и готов выполнять его приказы, не пытаясь оспаривать их…

— Не утруждай свою спинами столь глубокими поклонами, мой верный друг… Лучше ответь мне, что вызвало твой гнев на моих сейменов — и к чему такая спешка?

Мурза выпрямился перед ханом — и тот заметил, что лицо ногая залила густая краска; голос Теребердея зазвучал также глухо… Ибо стыд, унижение — и ненависть к тем, кто стал причиной этих чувств! — сдавили его горло, словно стальным обручем:

— Мои братья, рожденные от брата моего отца, отправились осмотреть брод — что лежит в восемнадцати верстах на восход, мой повелитель… Но урусы устроили им подлую засаду — и убили обоих меткими выстрелами крепостных пищалей! Также на броду погибло множество простых нукеров, мой господин… Ибо враг расчетливо подпустил их поближе — а после открыл страшный, огонь пищалей и тюфяков буквально в упор.

Лицо хана неприязненно дернулось. Поражение! Поражение в первом же столкновении с урусами! Это было столь раздражающе неприятно, что Девлет-Гирей сперва и не понял, что продолжает говорить ему ногайский мурза:

…- Дым сигнального костра упредил урусов, но казаки выдали свое положение — а мои нукеры захватили несколько лодок. Так позволь мне отомстить за братьев, господин! Я знаю, как поступить: мои лучшие охотники этой же ночью снимут казачьи секреты — а отборные аскеры переправятся через реку на захваченных у неверных лодках. На той стороне они перебьют дозор и откроют ворота — и когда мои нукеры завершат расчистку брода, мы атакуем врага на полном скаку! Позволь лишь мне повести за собой ногаев, разделив войско, мой господин — позволь мне отомстить…

Девлет-Гирей сперва хотел напрочь отказать заносчивому мурзе — но тот говорил в запале, слишком горячо и громко, чтобы его удалось перебить. А когда Теребердей закончил речь, хан уже всерьез призадумался… Наконец, он негромко произнес:

— Я дам тебе ответ после военного совета. Можешь подождать вместе со мной, любезный друг — мои люди готовят замечательный куырдак…

Дивей-мурза явился по первому зову своего хана — хотя к тому времени в шатре Гирея уже собрались предводители турецких янычар и черкесов. А между тем, Дивей-мурза — потомок славного беклярбека Едигея, властителя Золотой Орды! Честолюбие, подобно негасимому костру, горело в его душе — но еще сильнее клокотала жажда битвы, предвкушение лязга сабель и крика неверных… Дивей служил хану подобно верному псу, чья преданность была несокрушима — и хан ценил эту верность превыше всех сокровищ мира. Узы же родства еще крепче связали их: Девлет-Гирей отдал свою дочь за сына мурзы, и этот дар был оценен Дивеем сполна… Ни разу, даже мимолетным жестом, он не выказал своего несогласия с волей хана — и его решениями.

Ныне Дивей-мурза носит титул карачи-бека мангытов — и вот уже двенадцать лет является настоящей грозой для урусов! Десятки поселений их пали перед его нукерами — и еще ни разу он не познал горького вкуса поражения… Лишь однажды, у берегов Дона, урусы практически настигли его — но мурза, не дрогнув, перебил всех пленных. Словно убрал ненужные камни из мешка за плечами! И ушел налегке в Крым, оставив позади лишь скорбящих по сгинувшим родичам… В прошлом же году именно Дивей-мурза предложил обойти русскую рать со стороны заката — а стремительный рывок к Москве конницы карачи-бека, привыкшей налетать на урусов изгоном и мгновенно исчезать в степи (как только появляются батыры неверных!), дал хану значительное преимущество.

И вот теперь, с приходом Дивей-мурзы воздух в шатре, пропитанный ароматами благовоний, словно бы уплотнился от напряжения и предвкушения. Девлет-Гирей, вальяжно рассевшись на подушках, приветствовал карачи-бека дружественным наклоном головы; последний же, склонившись перед ханом в глубоком поклоне, пружинисто выпрямился — явив хану и Теребердей-мурзе изрытое оспинами лицо.

— Брат мой Дивей-мурза, слышал ли ты о поражении и гибели братьев Теребердей-мурзы?

Старый, опытный нукер бросил на куда более молодого соратника быстрый взгляд — который, впрочем, ничего не выражал… Разве что в глубине его глаз притаилась скрытая насмешка над неудачей ногайца.

Лицо же Теребердей-мурзы вновь густо залилось краской…

— Слышал, мой господин.

Хан лишь довольно сощурил свои глаза:

— И вот теперь мой верный слуга возгорел жаждой мести за родную кровь, и желает напасть на урусов ночью… Как думаешь, Дивей-мурза — мы позволим ему совершить месть?

Карачи-бек ответил не сразу — и заговорил лишь после того, как глубоко вдохнул пропитанного благовониями воздуха:

— Урусы вынуждены разделить свои силы, силясь перекрыть броды через реку. Мы же держим все войско в едином кулаке. Будет ли разумно мой хан, также начать дробить войско — и распалять силы на бродах, когда мы имеем возможность ударить всей мощью Крыма? И потом, против нас встали главные силы урусов — а сокрушив их, мы сокрушим также самого главного нашего соперника… И даже объединившись, оставшиеся отряды неверных уже не смогут нам ничего противопоставить.

Опытный не только на поле боя, но и в подковерных играх, Дивей-мурза не отказал в праве месте ногая — однако прибег к разумным доводам, объясняя свою точку зрения… Причем карачи-бек не забыл также склониться перед ханом в конце своей речи, кратко и с придыханием добавив:

— Мой господин…

Глаза Девлет-Гирея, однако, вспыхнули лишь хищными, торжествующими огоньками:

— А как ты думаешь, брат мой — урусы способны тягаться с нашим войском в открытом поле, а не на бродах?

Дивей-мурза задумался всего на мгновение — но увидев, что лицо хана принимает недоуменное и даже раздраженное выражение, быстро поправился:

— Это невозможно, мой господин.

Хан вновь милостиво кивнул головой — после чего присовокупил:

— Итак, Дивей-мурза, слушай же, что я придумал! Я позволю Теребердей-мурзе напасть на урусов ночью — и пусть он ведет ногаев за собой и добудет победу!

После этих слов вождь ногайцев мгновенно склонился в глубоком поклоне, едва ли не касаясь лбом башмаков Девлет-Гирея — но хан словно бы и не заметил этого жеста.

— Между тем, турецкие тюфянчеи вновь откроют огонь в сторону русских — прямо ночью; они станут бить раскаленными ядрами. Грохот тюфенгов разбудит урусов, не даст им отдохнуть… И одновременно с тем скроет уход нашего войска.

На этот раз брови карачи-бека неудержимо устремились ввысь — он не ожидал подобного поворота мысли и не смог скрыть своего удивления:

— Но, мой хан…

— Дослушай!

Мягкий до того голос Девлет-Гирея мгновенно налился свинцовой тяжестью — и мурза мангытов тотчас согнулся в глубоком поклоне, едва слышно пролепетав:

— Ваша воля, мой господин…

Это показательное изъявление покорности чуть успокоило вспышку ханского гнева — и теперь он заговорил лишь раздраженно, но уже без гнева:

— Дослушай же сперва до конца, брат мой… Мы оставим на берегу реки турецкие пушки и две тысячи янычар. Остальные же силы я поведу к броду, где в Оку впадает река Нара. Ты мы всеми силами ударим по урусам — и конечно, сметем их! Только ударим уже днем, при свете солнца. Ведь вождь неверных, прознав, что восточный брод атакован ногайцами, наверняка пошлет им в помощь своих всадников…

Тут глаза невероятно довольного собой Девлет-Гирея вновь хищно блеснули:

— И тогда он уже ничем не сможет помочь урусам на западном броду, где мы нанесем главный наш удар! После чего и Теребердей-мурза, и ты, мой брат, устремитесь во главе своей конницы к Москве… И пусть урусы лишь глотают пыль из-под копыт наших коней! Опередить нас, как в прошлом году, неверные уже не смогут — ведь мы теперь и сами пойдем на столицу самой короткой дорогой…

Дивей-мурза пружинисто выпрямился — и в глазах его отразился торжествующий огонь, что полыхает ныне в глазах самого хана. К вящему удовольствию последнего, многоопытный вождь мангытов ответил совершенно искренне — и с явным восхищением в голосе:

— Благодаря столь разумному решению, мы сохраним жизни многих наших нукеров, повелитель! Ведь даже Субэдэй-багатур не смог бы придумать ничего более мудрого, мой господи!

Прочие вожди сборного ордынского войска также глубоко склонили свои головы — не просто в знак покорности, но и в предвкушении грядущей славы… И конечно, добычи — очень богатой добычи! В глазах их загорелись жадные огоньки предвкушения — и также все вместе они принялись наперебой славить мудрость Девлет-Гирея…

Вскоре по всему татарскому лагерю послышалось шевеление, ржание лошадей и скрип кожи. Но заглушая эти звуки, с берега вдруг ударили пушки янычар; окрыленные этими звуками нукеры, чьи глаза загорелись охотничьим азартом, с еще большим усердием принялись собираться — наполняя свои колчаны стрелами и седлая лошадей.

— Проверить снаряжение! — зазвучали со всех сторон негромкие приказы.

— Проверить упряжь!

В костры не жалея подбросили валежника и кизяков; пламя должно держаться долго, обманывая урусов! Это хан мудро придумал…

— Артак, идиот! Ты своим копьем дюжину наших батыров свалишь прежде чем мы столкнемся с неверными!

— Темир, подбери калкан…

Старшие, опытные нукеры дают наставления молодым степным воинам, впервые отправившимся в поход — все также негромко, чтобы не создавать излишнего шума и гомона… И вот уже все нукеры в седлах, их снаряжение собрано и подогнано, клинки в ножнах, колчаны полны стрел. А ханские гвардейцы-сеймены уже потянулись на запад, увлекая к Дракинскому броду большую часть войска — в то время как ногаи поспешили за Теребердей-мурзой, жаждущим мщения.

Словно исполинская змея разделилась надвое… Сопровождая свое движение отчетливым гулом тысяч копыт!

Увы, выстрелы турецких пушек надежно его заглушили…