«Падать духом и малодушествовать пред подвигами случается от того, что душа заснула».

Преподобный Феодор Студит.

В шатре князя Воротынского, воеводы Большого полка и всего Берегового разряда было очень душно — несмотря на близость вечера и откинутый снаружи полог. Собравшиеся подле него воеводы и князья были бледными от напряжения и страха — впрочем, на Михаила Ивановича они посматривали даже с сочувствием. Ведь именно на него легла вся ответственность за прорыв татар сквозь «берег»…

И именно на него обрушится царская опала, если Девлет-Гирей вновь дойдет до Москвы.

Пожалуй, что хуже Воротынского мог себя чувствовать лишь князь Одоевский, всего с полчаса назад подошедший к Серпухову с остатками конницы своего полка; израненное лицо его было столь бледно-белым, будто обескровлено.

Но дело было даже не в ранах — просто душу его страшным огнем жег совершенно несправедливый на деле стыд…

И словно почуяв состояние младшего товарища, воевода Воротынский первым взял слово:

— Не кручинься и не кори себя, Никита Романович. Татары крепко схитрили, и меня обвели как мальчишку — а на твой полк ударили всей силой. И что дозорные прозевали басурман в тумане — так они уж вину собственной кровью искупили…

Князь Одоевский дернулся, словно от удара — уловив в словах старшего воеводы укоризну за то, что сам в бою не сгинул, а отступил, бросив еще сражающихся стрельцов. Прежде бледное лицо его густо залило краской — но Воротынский мгновенно прочитал чувства товарища:

— А вот что детей боярских сберег, что не дал сгинуть им в неравной сече понапрасну, в том ты молодец, за то тебя и хвалю! Так что не ешь себя понапрасну, не кручинься зазря… Головы свои сложить мы еще успеем.

Чем-то нехорошим повеяло на Никиту Романовича от последних слов князя — чем-то мрачным, замогильным… Но Воротынский уже отвернулся от воеводы битого, передового полка, задумчиво протянув:

— Теперь бы нам только понять, куда Девлет-Гирей двинет — к Серпухову пойдет, да попробует взять нас с двух сторон? Ударом янычар через реку, да конницей своей с поля… Или же сразу к Москве направиться, как о прошлом годе?

Одоевский с некоторым трудом разлепил разбитые губы — да едва слышно вымолвил:

— На полуночь татары идут. На стольный град…

Сердце Воротынского ударило с перебоем. Под Серпуховым он решился бы дать бой — и наверняка бы отбился! Тут и Большой полк, тут и укрепления гуляй-города, тут и каменный кремль… Девлет-Гирей в свое время не смог взять даже деревянного крома Рязани — хотя и дважды ее осаждал. Так куда уж ему штурмовать Серпухов?

Пусть даже и с турецкой артиллерией — все одно ведь нет у крымчаков мощных осадных орудий, способных проломить каменные стены…

Но Гирей пошел на Москву, а это в корне меняет дело. Если и доведется сражаться — то теперь уже в чистом поле, где у врага будет неоспоримое преимущество численности и маневра.

— И как быть?

Этот вопрос Воротынский негромко озвучил вслух. Собравшиеся сперва промолчали — да после вперед выступил Иван Васильевич Шереметев-Меньшой, немолодой уже воин со шрамом через все лицо. Но голос его зазвучал подобно реву боевого рога!

— Драться! Мы должны собрать в кулак, воедино все наши силы — и ударить! Не раз уже сходились с татарами, знаем, как их бить… Вспомните Судьбищи! У брата моего было в пять раз меньше воев — но передовой татарский полк он разбил!

— А потом сам был бит и тяжело ранен… И войско его бежало. Только Басманов смог остановить сие бегство за засекой.

Возразил Шереметеву-Меньшому князь Андрей Палецкий — но Иван Васильевич махнул на него рукой так, словно ударил саблей:

— Так и у нас ратников больше, чем у моего брата!

— Ну да… А Басманова спасло только то, что хан прознал о приближении царской рати. В противном случае татары бы числом взяли уцелевших ратников. Рано или поздно бы взяли…

У Шереметева лицо налилось кровью — сперва он не нашелся что ответить, и ярость накрыла боевитого воеводу с головой. И лишь едва сдерживая гнев, Иван Васильевич буквально прошипел сквозь стиснутые зубы:

— Так что прикажешь — на Москву хана пустить, в Серпухове заперевшись⁈

Тут уже не нашелся, что ответить и князь Палецкий — зато заговорил сам Воротынский, с явным интересом выслушавший их спор.

— А ведь прав ты, Иван Васильевич, как есть прав… Ежели татары на Москву пойдут — стало быть, осадный обоз их в самом хвосте плестись будет. Охрану Девлет-Гирей тому обозу, конечно, выделит… Но не половину же своей рати! А значит, мы сможем догнать его — и налетом детей боярских разбить охрану, перебить обозных… Такого хан не стерпит, пошлет своим подмогу — а ежели мы эту самую подмогу в засаду заманим, а?

Вопрос был адресован скорее не присутствующим, а самому себе. Потому князья смолчали — видя, что воевода задумался всерьез, и не желая ему мешать… Разве что Меньшой подался вперед — да озорно, как у молодого воина, засверкали его глаза!

А между тем, план грядущей битвы стал постепенно складываться в голове Воротынского — заговорившего негромко, словно обсуждая его сам с собой:

— У Басманова была лишь тысяча, и встал он за засекой, да за кольцом телег… А у нас только стрельцов и городских казаков наберется на шесть приказов. И не телеги вовсе, а «туры» гуляй-город… И весь Московский пушкарский наряд в придачу! А турецкие пушки… Да пусть у Серпухова и остаются, раз хан оставил их по ту сторону Оки. Нешто на них есть время сейчас отвлекаться?

Тут замолчал большой воевода, вновь крепко задумавшись. Но между тем, присутствующие в шатре чуть приободрились — ведь заронил же в души их Воротынский пока еще робкую надежду, что не все потеряно! А изведенный спором и ожиданием князь Шереметев вскоре не сдержался:

— Михал Ивановив, да не томи уже! Что решил?

Воротынский впервые за все время военного совета позволил себе легкое подобие улыбки:

— А чего решать-то, Иван Васильевич? Догонять будем — и драться. Но драться придется с умом… И если даст Бог, то выстоим и в чистом поле.

Смеркалось… Давно уже окончился военный совет у большого воеводы — а от Оки к берегу потянулась туманная завесь, накрывшая землю. Но сквозь эту завесь вдруг показались всадники. Многочисленные всадники, идущие со стороны Сенькиного перевоза! Дозорные большого полка едва не ударили в набат, поднимая тревогу — да вовремя разглядели стяги с ликом Спасителя и Пресвятой Богородицы.

Наши, русские знамена…

Наперерез ратникам сторожевого полка и полка левой руки тотчас полетели гонцы воеводы Воротынского — упредить, куда заворачивать, да где всадникам занять место в войсковой колонне, двинувшей на север… К Москве. А несколько обескураженным защитникам Сенькиного брода предстал хвост растянувшегося по дороге «гуляй-города», вытянувшегося в единую нить.

И многочисленные возы артиллерийского наряда, держащегося сразу за деревянными «турами» передвижной крепости…

— Уходят наши!

— Уходят из-под Серпухова!

— Не иначе татарва к стольному граду рвется⁈

— Обошли нас поганые!

— Нещто опять нехристи Москву сожгут⁈

Заволновались ратники, покатились по рядам всадников князей Шуйского да Хворостинина взволнованные возгласы да вскрики, закипели короткие, испуганные разговоры. Причина, по которой Теребердей-мурза вдруг спешно увел ногаев от Сенькиного брода — а гонцы воеводы передали приказ сниматься с места и выдвигаться к Серпухову — теперь стала очевидной для всех. И тотчас зашлись в отчаянном страхе за близких сердца мужей — прорвался враг, прорвался за Оку… А ведь у кого в Москве семьи, у кого поместья с родными вокруг стольного града отстроились — а чьи-то земли прямо на пути крымчаков лежат!

Как тут сохранить спокойствие и трезвость рассудка⁈

И только самые рассудительные впервые задумались о том, что ныне не избежать большой сечи с ворогом — сечи в чистом поле… Где у татар численное превосходство то ли в два, то ли в три раза — и преимущество маневра легкой степной конницы.

Нехотя думал о том и сотник Гольтяев — невольно засмотревшийся на могучий Серпуховский кремль, открывшийся на холме впереди. И тут же сердце сотника зашлось от невольно досады — пошли бы здесь татары, то густо умылись бы кровью! Под стенами кремля и на броду большой полк Воротынского мог всю орду удержать в одиночку, развернув басурман восвояси… Но не откажешь хану в хитрости — за столько походов научился Девлет-Гирей воевать.

И использовать преимущества своей быстрой, легкой на подъем конницы…

— Дошли, Сережа… — догнавший товарища помор ободряюще хлопнул его по плечу. — Даст Бог, с князем объединимся, а уж там и татарву вместе погоним… Да?

— Хорошо бы… — одними губами прошептал сотник. Он честно не мог понять, чего товарищ его так взбодрился. Нешто не понимает, насколько крымчаки будут сильнее в открытой сече? Или понимает все — да не позволяет себе сомневаться? Если второе, то… То пожалуй, это даже уважения достойно. Не только сам не унывает Даниил, не позволяя скорби и сомнениям войти в свое сердце — но и товарищей подбадривает, личным примером вдохновляя подчиненных и окружающих его воев.

И в этом смысле помор совершенно прав — коли сечи не избежать (а ее ныне точно не избежать!), то ведь лучше идти в бой с надеждой, пусть даже на чудо Божье! И верой, что все получится и враг будет разбит… Куда страшнее, если ратники похоронят себя заранее и проиграют битву в душе своей еще до ее начала.

Тогда и победы не видать — и выжить мало кому удастся…

— Веселее орлы! Держим шаг! Привал уж скоро!

Может, голос сотника прозвучал и неестественно бодро — но опытный воин, Гольтяев мгновенно угадал то обстоятельство, что совершенно точно поднимет настроение его ратникам. И конечно, он угадал: подтянулись его люди, появились робкие улыбки на лицах стрельцов, глаза их чуть засверкали… Вон, особенно у новичка, замыкающего колонну куцей «сотни» — сократившейся сегодня ровно вдвое.

Новик-то, Микитка, себя с лучшей стороны показал — с пищалью сразу, почитай, разобрался. А вот прочие мужики из «посошной рати», коих сотник пытался взять на место павших в сече стрельцов, с новым для себя оружием справиться не смогли. Было бы время, можно было бы и прочих новиков научить… По крайней мере, из тех, кто помоложе и посмышленее.

Да только нет его, времени…

…- Веселее орлы! Держим шаг! Привал уж скоро!

Натруженные ноги словно сами собой ускорили шаг; боль в растертых (не иначе до крови?) пятках стала настолько привычна уже, что мне удается не обращать на нее внимания.

Портянки, чтоб их…

Не было портянок уже, когда я служил. И сапогов не было — их к тому времени давно и прочно вытеснили берцы. Ну а с ними, соответственно, и носки… Без понятия вообще, к добру или к худу — берцы сперва также стирали пятки, но хорошенько отбив их, мы вполне приноровились к новой для себя обуви. Однако зимой в берцах было люто холодно, я всерьез боялся обморожения… Заодно оценив, насколько крутой на самом деле обувью являются валенки! В них было тепло в самый жестокий мороз.

Но да — с портянками я раньше никаких дел не имел, и как повязывать их, представлял себе только примерно. Однако как крестьянин-«лапоть», я же должен был уметь их повязывать⁈ Должен. Потому-то я и не решился спрашивать, как делать правильно… Однако же результат моей нерешительности уже хлюпает в сапогах.

А что дальше будет, когда завтра снова придется «маршировать»⁈ Честно сказать, я об этом даже думать боюсь… Вот они, реалии попаданства! Кто там рвется мир спасти и историю переписать⁈ Вы для начала портянки, блин, «вязать» научитесь.

Ну и где там обещанный привал⁈

Привал, впрочем, вскоре действительно случился — и я с облегчением рухнул в зеленую, чуть пожухлую от дневного зноя траву… Но буквально в тоже мгновение перед моим носом поставили пустой котелок десятка:

— Рано улегся, новик. Сперва воды наноси, да валежника раздобудь на костер.

По-началу я даже не понял, что обращаются именно ко мне — до того устал… А когда понял, внимательно посмотрел на подавшего мне котелок, рослого стрельца средних лет с пшеничного цвета бородой:

— Ну, чего разлегся? Аль тумака дать для скорости?

Странно. Ни гнева, ни злости нет вообще. Да и собственно, «молодых» ведь действительно нужно погонять и повоспитывать — иначе берега попутают… Как бы «дедовщина» штука вообще-то полезная — когда она не принимает формы издевательства над «духами». Когда их начинают унижать, грабить или избивать ради забавы и садистского удовольствия… Но вот чуток застроить пацанов нужно обязательно — и чтобы уважение имели, и чтобы из адекватных рамок поведения не выпадали, подставляя весь взвод-роту или батальон.

Ну вот, собственно, мое воспитание и началось…

— Обожди чутка, браток. Дай хоть сапоги снять и посмотреть, что с ногой, а? Я же ж сапоги ведь никогда не носил.

И это правда. Ну, или практически правда — но аутентичную шестнадцатому столетию обувь я действительно никогда не обувал! Так что теперь, не дожидаясь резкой реакции стрельца, я быстро стянул сапог, и…

— Елки-палки!

— Ты что, совсем дурень⁈ Кто так онучи мотает⁈

— Да я…

— Обожди!

Стрелец, властно прикрикнув, склонился к моей обильно кровоточащей пятке — только хмуро покачал головой. Мне же стало откровенно дурно — при мысли, что никаких антисептиков нет, и что завтра эти раны загноятся, а мне ведь придется снова топать… Или, может, не придется?

— Сапоги сымай, покуда босиком походишь. Онучи обязательно простирнешь — и не в реке, а ключевой водой, где и в котелок воду наберещь… Ноги там заодно помой хорошо. А как вернешься, мы прополисом пятки твои смажем — ни одна зараза не пристанет…

Прополис? До меня не сразу дошло, что в старину были и свои антисептики, что использовались вместо стрептоцида или там перекиси. Про прополис я ведь действительно когда-то слышал… Как и про мед, и про барсучий жир. Правда, я даже себе не представляю, каким образом все их использовать — но уверенность стрельца, чье имя сейчас как-то неловко и уточнять, придала мне сил.

— Все, уже бегу! И воду принесу, и вообще… Скажи, браток — а нет ли у нас случайно сала, моркови и лука? Да клюквы сушеной? И еще, пожалуй, сухой душицы и пажитника… Если есть. Да! Еще бы чеснока головку…

Стрелец только хмыкнул:

— Тебе зачем?

— Да вот, думаю, кашу по-купечески сготовить — ежели найдется хотя бы четыре луковицы и четыре моркови, да куль сальца… Ну, или горшочек смальца.

Товарищи по десятку посмотрели на меня уже с нескрываемым интересом — а ответил мне на сей раз сам десятник:

— Если копченое подойдет, то есть и сало. Что, новик, хочешь удивить нас своей кашей? Да только откуда же тебе знать, какую кашу купцы снедают?

Мне осталось только пожать плечами:

— Дык… Готовил уже.

— Хм… Ну иди, иди за водой. А ты, Гюргий, соберешь валежника! Раскомандовался тут при живом десятнике…

Юрец, значит… Ну, будем знакомы теперь и с Юрием…

Конечно, с кашей по-купечески я едва не спалился. Ее, если мне память не изменяет, «изобрели» лишь веке в девятнадцатом — или в восемнадцатом, но никак не раньше. Причем ведь ни гречки, ни того же риса под рукой нет… Рис, кстати, на Руси вполне себе известен — это я точно помню. Называли его «сорочинским пшеном» (иначе сарацинским) — и подавали к столу, как помнится, Алексея Михайловича Романова… Правда, последнему править доведется лет этак через сто — но наверняка рис на Руси известен уже сейчас.

Другой вопрос в том, что крупа эта наверняка не имеет широкого распространения…

Как, впрочем, и обыденная для моих современников гречка. Ибо само название ее возводится аж к Греции — ну, или Византии, кому как удобно называть Восточную Римскую империю в средние века… Как бы то ни было, но гречка попала на Русь именно от ромеев. Впрочем, плов или его гречневый вариант с «кашей по-купечески» я наверняка смогу приготовить и с полбой — благо, что крупа эта мне очень понравилась. Главное тут угадать верное количество воды, чтобы крупу распарить… Да и тот факт, что вместо курдюка у меня копченое сало, вовсе не является минусом. Во-первых, вкус копчености блюду только в плюс — а во-вторых, мы не в азии, мы на Руси.

…Воду я нашел быстро — ближняя к нашей стоянке река Нара подпитывается водой множества ключей, и найти их было не так сложно. Хотя бы потому, что именно у родников сформировались довольно-таки многочисленные очереди ратников! Интересно только, наполнять бурдюки свежей водой снова меня пошлют? Или утром уже каждый стрелец сам лично себе воды наберет?

Хороший, однако, вопрос…

Свой бурдюк, доставшийся в «наследство» от кого-то из погибших товарищей, я наполнил сразу — и хотя кашу мне нужно сперва готовить на сале, без воды, котелок я также набрал. Если что, разольем ее по бурдюкам стрельцов, а то и сразу мужики ее выпьют — зато наказ десятника выполню в точности. Иначе Матвей Иванович может и осерчать… Разозлиться, то есть, что не выполнил его приказа.

А еще я удивительным образом взбодрился — загоревшись мыслью о том, что накормлю товарищей, и что буду готовить (а готовить я люблю!), что заработаю в глазах стрельцов лишних баллов… В общем, эти мысли придали мне сил и бодрости.

Да и ноги без сапог почувствовали себя куда как легче — особенно после того, как я украдкой обмыл их в роднике, дождавшись своей очереди… А уж какой вкусной оказалась ледяная ключевая вода, бьющая из родника! М-м-м-м…

Так что, когда я вернулся в расположение десятка, дело у меня заспорилось: получив вострый ножик угрожающих размеров лично от десятника, я быстро нарезал моркови тонкими полосками, и лука полукольцами. Как и предполагалось изначально, воду из котелка разлили по бурдюкам — хотя Гюргий сперва и побурчал немного, но нахмурившийся десятник все же смолчал, позволив мне кашеварить.

И я не подкачал!

Тонко нарезанное салице первым зашкворчало в нагретом котелке — и тотчас в него полетели очищенные, суховатые дольки чеснока да солонина. А там пришел черед и лука с морковью — их я забросил друг за другом, без паузы. Следом немного сушеный клюквы вместо барбариса, душица (орегано, фирменная приправа греческого салата!) вместо зиры… И пажитник (знаменитый уцхо-сунели!) вместо прочих приправ — что на Руси вроде бы и известны, но стоят наверняка просто космос!

Но это не значит, что местных приправ нет — это лишь значит, что я просто не знаю других названий… Тем не менее, сушеный, неплохо растертый пажитник и душица у стрельцов нашлись — а это говорит уже о многом…

Полба отправилась в котелок, когда овощи дали прилично сока; я даже сделал углубление в получившемся «зирваке», засыпав внутрь крупу и сформировав из нее горку. После чего аккуратно залил содержимое котелка водой по краям из своего бурдюка. Есть, конечно, некоторые сомнения и по количеству воды, и по количеству крупы — но придется рискнуть…

И именно с этой мыслью я накрыл котелок крышкой.