…- Все понял?
Десятник внимательно так, строго посмотрел на меня — ожидая, что я что-то где-то упустил или недопонял… Но на самом деле устройство аркебузы шестнадцатого столетия довольно примитивно — по сравнению с тем же «калашом» АК-74, бывшим моим армейским оружием. Хотя и стреляли мы из него всего ничего, но все-таки…
— Показывай.
Я кивнул, быстро подняв аркебузу; сдвинув защелку, прикрывающую пороховую полку, еще раз прочистил запальное отверстие тонким шилом. После чего насыпал на полку немного пороха из «рога»-натрусницы — и вновь закрыл полку защелкой. Затем, уперев аркебузу прикладом в землю, вытащил шомпол (подивившись тому, что конструкция его «держателя» под стволом не изменилась за пятьсот лет!) — и засыпал в дуло порох из зарядца, висящего на берендейке. Утрамбовал его шомполом — и заложил круглую пулю. Ее забил уже куском войлочной тряпочки, «пыжом».
Вроде пока несложно, да?
Но тут же я едва не шлепнул себя по лбу от досады. Сперва ведь стоило разжечь фитиль! Ну ничего, мы сейчас быстро исправимся… Неудобно, конечно, возиться теперь с натрусницей и огнивом одной рукой — придерживая левой аркебузу. Но без ошибки «новичка» как обойтись?
Ладно, более-менее справился: насыпав небольшую горсть пороха и вложив в нее один конец фитиля, чиркнул огнивом. Для этого, правда, пришлось сесть на корточки и опереть ствол пищали на плечо… Яркая вспышка пороха больно ударила по глазам! И тотчас их защипало от едкого дыма, что полез заодно и в нос, и в рот. Закашлявшись, я быстро выпрямился — и еще не раскрыв глаз, «мельницей» раскрутил в руке фитиль.
Видел такое однажды у местных реконструкторов — вроде так лучше разжигается шнур, вымоченный в пороховом растворе, да после высушенный…
Внезапная догадка осенила плохо соображающий от усталости голову — и, поспешно открыв глаза, я испуганно уставился на фитиль в свой руке. Но нет, дымит, разжегся… После чего я завершаю подготовку к стрельбе тем, что, уперев приклад в плечо, кое-как закрепил фитиль в двузубчатых «жаграх» аркебузы.
При нажатии на скобу спуска последний опускается тлеюшим концом на пороховую полку… Только предварительно ее нужно ещё открыть!
Подняв торжествующий взгляд на десятника я, однако, увидел на его лице смесь удивления — и явно читаемого недовольства. И весь аж внутренне сжался, ожидая начальственного рыка… Коего, однако, не последовало:
— Ты, хлопец, глаза береги. Когда порох вспыхивает, очи может и огнем опалить… Особливо, когда фитиль на пороховой полке зелье огненное поджигает. Но что-то ретиво ты бросился заряжать. Нешто слышал команду?
Последнее слово произнесено угрожающе-насмешливо — и тут-то я осознаю, что специализированных команд ведь действительно, не было. Ни одной команды… Однако Матвей Иванович неожиданно широко улыбнулся:
— А шустрый ты малый! Быстро разобрался с пищалью — словно не впервые уже держишь ее в руках. Иль действительно, довелось пострелять?
Последний вопрос застал меня врасплох, я едва не махнул головой в ответ, вспомнив армию. В последний миг уже сообразил, что речь-то идёт о пищалях-аркебузах:
— Нет. Пока ещё нет…
Десятник оценивающе так, внимательно посмотрел мне прямо в глаза — но ничего не сказал, только хмыкнул.
— Ладно, хлопец, посмотрим на тебя в деле. Уже скоро посмотрим…
Последние слова десятник произнёс с лёгким вздохом, чуть потемнев с лица — но тотчас ободряюще мне улыбнулся:
— А покуда иди к своему десятку, кулеш ужо поспел. Сейчас поснедаем.
Матвей Иванович сам направил меня к костру своих уцелевших бойцов, севших вкруг котелка с варевом — да с какими-то мрачными, понурыми лицами. Хотя какой в этом секрет? Мужики потеряли в бою четверых своих товарищей — с коими не только вместе сражались бок о бок, но и долгое время служили. А значит, делили одну краюху хлеба, помогали друг другу, подбадривали шуткой, рассказывали о семьях… Утром проснулись все вместе — а к полднику четверых близких людей уже нет.
Я это пока только умом понимаю — но не могу прочувствовать, разделить боль и тоску своих новых товарищей… И все же, вспомнив приветствие казаков, я решился обратить внимание стрельцов на себя:
— Здорово дневали, браты. Меня Микиткой зовут.
Часть ратников даже не обернулись на мой голос; другие бросили в мою сторону пустые, ничего не выражающие взгляды, кто-то дежурно кивнул головой. Теплый прием! Впрочем, один невысокий, жилистый мужичок с проплешиной на голове язвительно заметил:
— Это мы еще посмотрим, кто там кому брат…
— Не бурчи, Игнат! Сам же слышал — малой с казаками в стороже сидел, успел костер запалить. И татарина, почитай, с голыми руками добыл… Дорогого стоит.
За меня заступился десятник, на что желчный Игнат уже чуть тише пробурчал:
— Татарин подранком был. А вот «браток» наш всю сечу в кустах отсиживался…
— Хорош уже! Парень смышленый, его голова к нам определил. В бою себя покажет — а как покажет, так и судить о нем будете… Но покуда он всем нам товарищ и брат.
Осадив Игната (вот его я теперь точно запомню!), Матвей Иванович показал мне рукой на свободное место на земле, у котла:
— Падай и ложку доставай. Но очередь твоя последняя, сам понимаешь.
Я машинально кивнул, но остался стоять на месте. Ложка… Такой простой предмет обихода — вот только ее у меня нет. Не знаю — может, она и была за поясом Микитки, когда я очутился в 16 веке. Но после столкновения с татарским скакуном и последующими «купаниями» в Оке точно потерялась… Что я негромко и с каким-то непонятным мне самому стыдом и озвучил:
— Да только нет у меня ложки, Матвей Иванович. Потерял, когда в реке плавал.
Десятник удивленно воззрился на меня — но тут же кивнул и обратился к Игнату:
— Посмотри в вещах Ставра. Ежели осталась у него, дай.
Стрелец лишь раздраженно дернул щекой — но ослушаться командира не посмел. Так что минут через три мне всунули в руки солидную деревянную ложку — прямо черпак! Да еще и бросили под ноги видавшие виды, потрескавшиеся сапоги — и грязные, все в разводах от пота портянки:
— Пусть себе возьмет. А то стыдно перед стрельцами, что в десятке у нас даже не лапоть деревенский, а прощелыга босой… Ему не в сечу с пищалью, ему на паперти церковной самое место!
Кто-то из мужиков невесело хмыкнул — а у меня в горле застряли слова благодарности. Вроде бы желчный мужик и проявил даже какую-то заботу, человеческое участие — а с другой стороны, тотчас унизил. Все же я глухо буркнул «спасибо», после чего наконец-то присел к котлу… А про очередь Матвей Иванович говорил вполне себе серьезно — если ложки у всех свои, то котелок с кашей единственный на десяток, других нет. Вот и черпают из него кашу по очереди… Что вскоре дошла и до меня.
Ну, наконец-то…
Е-мае! Еще только поднося ложку ко рту, я уловил вдруг сильнейший грибной дух! А начав жевать хорошо запаренную кашу, не смог даже сразу понять, что угодило в мой рот. Крупная такая, и довольно плотная крупа, внешне напоминающая… Фиг знает, что она там напоминает внешне, но по вкусу похоже на кукурузу. Хотя это же точно не кукуруза, сто процентов!
Но куда круче то, что кашу сварили с грибами (судя по сильному аромату и явственному привкусу) у солониной. Мне попался маленький и довольно жесткий — но все-таки кусочек мяса! Не такой, кстати, и солёнящий — видимо, крупа оттянула на себя немалую часть соли… И сама, кстати, уже вовсе не пресная.
Однако и это еще не все — кулеш ведь вобрал в себя и запах дыма костра, превратившись в нечто просто невероятное! Куда там всяким пловам в чайханах, вы это сперва попробуйте… Я замер с ложкой в руке, тщательно пережевывая пусть не жесткую, но довольно плотную по консистенции крупу — с самым, что ни на есть, мечтательным выражением на лице. Десятник заметил это — и, протягивая мне краюху хлеба (ни за что бы не подумал, что буду так рад обычному хлебу!), с ободряющей улыбкой заметил:
— Ну что? Хорош стрелецкий кулеш из полбы?
— Диво как хорош, голова!
Иван Петрович Шуйский замер у самого тына — наблюдая за противоположным, «татарским» берегом. Ногайцы, не сумев захватить брод внезапной ночной атакой, и крепко получив по зубам, покуда не спешили нападать. Их численное превосходство сейчас не играло ровным счетом никакой роли — штурмовать ведь придется под огнем пищалей и тюфяков, под ливнем стрел детей боярских, выкашивающих сгрудившихся на узком пространстве брода степняков. Всех, кто пойдет в первых рядах, можно смело записывать в смертники — за тын им не прорваться… Да и за тыном врага ведь ждет уже четыре полка детей боярских, немалая сила!
Ногаи это понимают — от самого мурзы до распоследнего нукера. Поэтому и мурза не спешит бросать людей в бой, и сами татары пойдут через брод теперь с великой неохотой! Беспокоило же воеводу другое — укрывшись за тыном, русским ратникам остается ждать лишь нового хода мурзы… Как в индийском шатрандже. Но мурза явно не прост, ночью едва не прорвался! И кто знает, что еще придумает ногаец — имея свободу маневра и возможность первым сделать новый ход⁈
Воинские инстинкты, приобретенные еще в Ливонии, подталкивали воеводу к действиям — и, вызвав к себе стрелецкого и пушкарского голов, ныне он теперь обернулся к обоим молодцам:
— А вот и мои орлы! Славно бились за тын, отбили ворога!
Крепкий, кряжистый помор довольно улыбнулся от похвалы княжеской, а вот стрелец лишь хмуро бросил в ответ — морщась от боли в разбитых губах:
— Да ведь не только мы тын держали, Иван Петрович. Детей боярских сотни полторы полегло, отражая натиск поганых…
Воевода согласно кивнул.
— Помню о том, браты. Как не помнить? Но и ваших молодцов похвалить потребно…
Приветливая улыбка постепенно угасла на лице Шуйского — сменившись серьезным, сосредоточенным выражением:
— Ну, а теперь к делу. Смотрите, братцы — вон в тех зарослях ивняка, по правую от нас руку, схоронилось сотни полторы татар с лодками. Оставим их как есть — и ночью они перевезут на наш берег еще несколько сотен ногаев… А ближе к рассвету ворог вновь пойдет на штурм. Так вот мыслю я, что татар с нашего берега нужно окончательно выбить!
Помор согласно кивнул — а вот стрелец, явно опустошенный прошедшей схваткой, осторожно заметил:
— Так у меня ведь чуть больше половины стрельцов в сотне осталось, княже… Да и ногаи придут своим на помощь, едва мы выйдем за тын и дадим первый залп по татарам! Добьют сотню — и тюфяки захватят, ежели мы людей Даниила с собой поведем…
Гольтяев наверняка ждал княжеского неудовольствия — но Иван Петрович лишь согласно кивнул:
— Правильно мыслишь, голова! А потому за тын выйдет две сотни детей боярских; твои же молодцы встанут вместе с пушкарями по правую сторону тына… И ежели ногаи бросятся на выручку к своим через брод, то дети боярские спешно из боя выйдут, откатившись по левую руку от ворот. Тем самым они откроют вам брод… Вот тогда-то — на выходе с реки — вы басурман и встретите огненным боем! Сперва дробом каменным, а там и свинцом стрелецким… Правильно я мыслю?
Даниил согласно кивнул головой:
— Верно говоришь, княже!
Сергий также неловко поклонился — но затем позволил себе озвучить сомнения:
— Лишь бы только татары за тын не прорвались вслед за детьми боярскими. Как бы нам тогда совсем худо не стало…
Князь, впрочем, был словно доволен последним замечанием — оно вызвало улыбку на его лице:
— Говорю же — дети боярские по левую руку откатятся. И от вас, и от ворот… Створки их мужи посошной рати уже подлатали, да и засов новый выточили — из дуба! И теперь, когда попрут поганые через брод, так просто за тын им уже не перемахнуть… А я мыслю так: после третьего вашего залпа пойду на вылазку с личным полком — тогда как вы огонь переносите на середину брода. Это чтобы подкрепление ногайцы вовремя получить не смогли… Вот тогда-то мы легко побьем ногайцев — с большим для врага уроном, отбив всякую охоту идти Сенькиным перевозом!
Вот тут уже и разбитые губы стрелецкого головы исказились не в улыбке даже, а в хищном оскале:
— Добре придумал, княже! Чую, что окропит нынче кровушка басурман землю русскую… Да густо окропит!
…- Прикладывайся!
Как, однако, изменчива судьба ратника… Только что лопали кулеш и немного даже покемарили — и жизнь казалась мне вполне приветливой и счастливой! Но стоило вернуться сотнику — и вот, служивые уже заняли свою позицию на стене… А через брод прямо сейчас прёт, визжа от ярости, татарская орда! Да меня ведь от одного их многоголосого крика потряхивает… Но я теперь стрелец, воин — и обязан драться наравне со всеми.
И в первом бою хорошо бы показать себя с лучшей стороны…
Высунувшись за тын по команде десятника, я нервно сглотнул: стрела просвистела над самой головой — будто бы обдав макушку слабым ветерком! Но невольно пригнувшись, я поймал презрительный взгляд вставшего рядом Игната… Злобно кривясь в ответ, еще сильнее раздражаю желчного стрельца — но мне плевать на его злобу. Ведь усилием воли уняв охватившую меня дрожь, я все же умастил ложе пищали промеж заостренных кольев.
Не забыв, впрочем, как следует упереть приклад в плечо…
— Пали-и-и!!!
Рев сотника подхватили десятники — и в тон им со стены раздался оглушительный грохот стрелецких аркебуз! Но елы-палы, а как же прицелиться⁈ Конечно, доставшееся мне оружие имеет весьма примитивные прицельные приспособления из одной только мушки на конце ствола — но все-таки… Все-таки обидно понапрасну потратить выстрел, когда пищаль приходится так долго заряжать!
Памятуя свой армейский опыт и возможность отдачи, я склонил ствол пищали пониже — целя на уровень груди лошадей, скачущих через брод. Попаду точно — значит, свалю коня вместе со всадником, образуя затор на пути его товарищей; хотя животное, честно сказать, жаль… Но если пуля пойдет выше, то я сниму именно наездника — благо, что прут ногайцы через брод валом, тесно! Едва ли не стремя к стремени… Нужно лишь выправить ствол аркебузы к намеченной цели ровной, прямой линией — «единой плоскостью», так сказать.
— Заряжай!
Крик десятника раздается где-то на периферии, но смысл до меня не доходит; я пытаюсь прицелиться — но мне все еще мешает дым сгоревшего пороха… Наконец, порыв ветра развеял дымную пелену — и я, бросив «контрольный» взгляд на открытую пороховую полку да дымящийся в жаграх фитиль, надавил на скобу «спуска»!
Утапливая ее к прикладу…
Выстрел!
— Да е-мае…
Яркая вспышка пороха на полке болезненно ослепляет; крепко зажмурив глаза, я едва не сорвался со стены, слепо ступив назад… Нога шагнула в пустоту, потеряв опору! Но меня тотчас ухватила за ворот чья-то рука, с силой дернув назад. Так, что отчаянно затрещала ветхая рубаха…
После чего в глазах снова искры брызнули — от крепкой затрещины!
— Куда⁈ Дурья башка… Жмуриться треба, когда палишь! И палить нужно вместе со всеми… Заряжай уже пищаль, дурень! Команды десятника не слышишь⁈
Игнат распекает меня с яростью, брызгая слюной на нерадивого стрельца — но команды Матвей Ивановича я действительно проигнорировал, напряженно целясь… И потом, старший товарищ ведь спас меня от падения.
Я ведь уже потерял равновесие — и все мое естество успел пронзить страх слепого прыжка спиной назад…
— Спасибо за науку, дядька Игнат. Спаси тебя Бог!
Более-менее проморгавшись, я облегченно выдохнул: все-таки роговицу не опалило. А вообще, правильно говорят — дураки только на ошибках учатся… Поймав на себе уже не раздраженный, а скорее удивленный взгляд стрельца, я принялся спешно заряжать пищаль — и как хоть ее не обронил!
— Шомпол… Шомпол, говорю, убери под ствол — иначе потеряешь…
Голос Игната звучит сварливо — но уже без прежнего раздражения. Так что и я отвечаю старшему товарищу лишь благодарной улыбкой.
— Пали-и-и!!!
Раздается второй залп стрельцов; я на него вновь опоздал — но на сей раз Игнат придержал меня:
— Обожди. Заряди пищаль и дождись всех.
Молча киваю в ответ — одновременно с тем трамбуя пыж поверх пули… Я чуть опередил прочих стрельцов с перезарядкой — но проходит всего несколько секунд прежде, чем раздалась долгожданная команда десятника:
— Прикладывайся!
Выпрямляюсь над тыном — и невольно дергаюсь назад: стрела мгновенно ударила в бревно частокола, за которым я и схоронился. Удар ее почуял всем телом, отчего руки мои невольно затряслись… Но все же я успеваю направить ствол пищали во врага — и нажать на спусковую скобу одновременно с криком Матвей Ивановича:
— Пали-и-и!!!
Выстрел!
Приклад ощутимо боднул в плечо, заставив скривиться от острой боли; дурак, надо было плотнее его вжать! Да спешил ведь, забыл… Раздавшийся рядом вскрик заставил меня отвлечься от собственной боли. Но, обернувшись на источник звука, я невольно обмер… Увидев под тыном Игната, рухнувшего со стены назад — со стрелой в глазнице.
И вот тут-то меня пробрало… Вытаращившись на погибшего товарища, с коим мы словно бы даже сдружились за несколько кратких мгновений боя, я не могу поверить, что желчного стрельца больше нет! Просто не могу поверить… Но ведь вон он! Лежит неподвижно, бездыханно — и древко стрелы вошло в глазницу Игната едва ли не на треть.
А ведь на его месте мог быть я…
— Пулю клади!
Я пытаюсь перехватить аркебузу дрожащими руками — вроде получается, но хватит ли мне храбрости вновь высунуться за частокол? Вопрос хороший…
Неожиданно загремевший у ворот боевой рог вгоняет меня в еще больший ступор — но тут же страх немного отпускает: конная масса полка Ивана Петровича Шуйского пошла на вылазку. Громогласно грянул боевой клич детей боярских, спешащих в сечу:
— Уррра-а-азь!!!
— Уразь…
С неожиданной для самого себя ненавистью я повторяю этот клич — и пусть с усилием, но заставляя себя закончить перезарядку пищали. К очередной команде десятника и общему залпу, конечно, я не успел… Но и ждать товарищей на сей раз не стал, упрямо — и с какой-то весёлой злостью выпрямившись над тыном! Ощущая при этом необыкновенную легкость во всем теле — и в груди словно огонь горит…
— Уразь!
Отдача уже куда мягче толкает в плечо — на сей раз я утопил приклад, как следует. И глаза закрыть успел вовремя — хотя и проследить, как пальнул, нет никакой возможности… Вновь скрываюсь за тыном — и облегченно выдыхаю: татарские стрелы не свистнули даже рядом. Хотя я ведь невольно ждал встречи с «оперенной смертью»…
— Бегут!
— Бегут татары!
— Только пятки сверкают!
Стена полнится торжествующими, радостными криками стрельцов и детей боярских, бьющих татар стрелами. Я удивленно вскинулся — и вновь осторожно выпрямился над тыном… А ведь действительно же, бегут! По крайней мере, большая часть ногаев развернулась на броду, не принимая схватки с ратниками князя Шуйского. Размахивая бунчуками, откатывается от противоположного берега реки и основная масса степняков.
А вдруг засада? Ложное отступление с целью заманить воеводу и его ратников на противоположный берег — а уж там навалиться на них всей массой⁈
Тревожная догадка пронзила сознание — и тут же я весь скривился от собственной беспомощности: ну как я могу предупредить наших всадников? Что могу сейчас сделать⁈
Но нет, слава Богу — возможность ложного отступления татар оказалась очевидна не только мне. Шуйский, вон, также остановил своих ратников у самого брода — в то время как татары продолжают откатываться все дальше в степь…
— Ну что, новик. Вот мы на тебя в бою и посмотрели.
Как ко мне подошел сотник, я даже и не понял — только вздрогнул от раздавшегося справа голоса. Обернувшись на него, с невольным трепетом я посмотрел прямо в глаза головы — карие, спокойные, вдумчивые… Браниться будет, что невпопад бил, да команды не слушал?
Нет, вроде бы нет — Гольтяев вдруг улыбнулся, и даже хлопнул меня по плечу:
— Молодец, новик. Что за товарищами не поспевал в первом бою, то не беда — приноровишься. Зато первый твой выстрел было зело метким — татарина прямо в голову поразил! Конечно, свезло тебе… Но и держался ты хорошо, стрелец.
— С-спасибо, товарищ…
Я едва не выговорил «капитан», адаптировав должность Гольтяева на современный для себя лад — но тотчас исправился:
— Спаси Бог за доброе слово, голова!
Сотник, вначале недоуменно посмотрев на меня, вновь кивнул — уже молча. Ещё немного он постоял рядом; скосив взгляд вниз, Гольтяев снял шлем-иерихонку, тяжко вздохнул — и перекрестился… Но уже ничего не сказал — и пошел далее по стене, подбадривая прочих уцелевших стрельцов добрым словом.
Я же следом за головой вновь бросил взгляд на лежащего под тыном Игната… И во рту тотчас стало нестерпимо горько — а невольная радость от похвалы командира разом улетучилась.
Вот теперь я уже не только понимаю — но и чувствую все то, что испытывали стрельцы десятка, собравшиеся утром за кулешом. Теперь уже и я чувствую…