«Воина дело — бодро стоять и всегда быть готову вступить в схватку с врагом, себя не жалея и врагу не поблажая».

Святитель Феофан Затворник.

Утро того же дня. Брод через Оку у деревни Дракино.

Предрассветный туман, словно густая паутина, окутал правый берег Оки. Вдалеке едва слышно грохотали пушки — это турецкие «топчу» с ночи бьют в сторону Большого полка… И хотя дозоры князя Никиты Одоевского справно бдили, никто не мог себе даже представить, что хан идет на полк их всей крымской ордой!

И что в голове ее следуют отборные нукеры Дивей-мурзы — по совету ногайцев захватившего с собой столько легких лодок урусов, сколько его люди смогли найти по окрестностям…

Татары постарались подойти к броду перед самым рассветом — чтобы тьма, а затем и густой речной туман скрыли их передвижения. Чтобы первые их нукеры — храбрейшие из храбрых! — вошли в воду и начали осторожно расчищать брод прежде, чем их увидят дозорные неверных.

Чтобы самые отборные и умелые воины мурзы бесшумно переправились на русский берег — и внезапно атаковали защитников тына…

Впрочем, когда предательский для татар порыв ветра разорвал клубы тумана, со стороны урусов послышался отчаянный крик:

— Крымчаки! Брод расчищаю-ют!!!

Следом грохнула сигнальная пищаль — но на стену уже полезли переправившиеся на лодках нукеры; закипела яростная, жестокая сеча! За время которой крымчаки успели расчистить брод — и полезли на тын вслед своим сородичам; в ходе яростной рубки им удалось потеснить детей боярских от ворот — и прежде, чем те отбили бы ворогов, сквозь открытые ворота на русский берег хлынули конные татары Дивей-мурзы…

Сырой, промозглый воздух проникал под кольчугу, а сердце колотилось где-то в горле. Никита Романович Одоевский, бывший данковский воевода, недавно пожалованный боярским достоинством, с павшим сердцем смотрел на то, как добивают детей боярских, охранявших тын. Слишком поздно подняли тревогу, слишком долго собирались его ратники — и прежде, чем конные сотни поспели бы к воротам, враг успел проникнуть за них, захватив и пару имеющихся у князя пушек.

— Стрельцы и казаки, к возам! Крепко бейте, братья, отгоняйте басурман огненным боем! Федор Васильевич — становись по правую руку от стоянки нашей, я по левую встану… А ты, Григорий Иванович, со своими людьми здесь останешься, поможешь при случае стрельцам нашим…

Оба князя и воеводы собственных полков молча склонили головы перед Одоевским, поставленным старшим над всем «полком» правой руки. Перед лицом смерти забыты местнические споры — да и бесчестье поражения, когда враг идет завоевывать родную землю, куда страшнее мнимого ущемления родовой чести.

Одоевский кивнул им обоим, не желая теперь прощаться; одному Богу ведомо, кто сегодня уцелеет, а кому еще удастся пожить… Взвился личный стяг князя с черным орлом в руках знаменосца — и увлекая за собой дворянские сотни, Никита Романович покинул стоянку, готовясь к сече; в последние мгновения перед ней он решительно воззвал к ратникам:

— Братья! Здесь наша земля! И на ней нам стоять крепко! Не бойтесь многочисленности ворога, помните — за нами ваши близкие, ваши семьи! Да не устрашитесь смерти — ибо все павшие в сече за други своя, наследуют Царствие Небесное… С верой в сердце сдюжим мы, остановим нехристей! Рано или поздно, но остановим…

Последние слова князь произнёс уже куда тише — но тотчас твёрдо и громко возвестил:

— Ведь с нами Бог!

— Яко с нами Бог!!!

Дружным кличем отозвались двенадцать сотен детей боярских, готовые уже ринуться на врага; птицы из соседних рощ испуганно взметнулись в небо от их крика! Но Никита Романович ждет… Ждет опытный воевода, когда сами татары попрут на два небольших конных отряда, что встали по правую и левую руку от стены возов и телег.

Ведь у последних выжидают своего часа стрельцы и городские казаки…

— Ялла-а-а-а! — рев тысяч татарских глоток стал ответом детям боярским; нукеры Дивей-мурзы нынче не собираются скакать кругами, издали засыпая стрелами детей боярских. Нет, ободренные своей многочисленностью и первым успехом при прорыве брода, басурмане готовятся бить лоб в лоб — и теперь уж медленно покуда двинулись вперёд от захваченного тына.

— Попёрли, ироды… — пробормотал себе под нос казачий сотник Микула Растинин и тотчас зычно гаркнул за спину. — Прикладывайся!

И действительно, поперли вперед басурмане… Обтекая «стену» из подогнанных друг к дружке возов да телег. Вовсе не гуляй-город с его массивными щитами-турами! Но и эта преграда сойдет за нашу бедность — так, по крайней мере, думал сам Микула… Первые стрелы устремились в сторону его казаков — но с лошадей да издали бить несподручно, и стрелы впиваются в землю в нескольких саженях перед возами! А вот до татар добить уже можно — подставивших крыло под казачий залп татар, накатывающих на личный полк князя Одоевского… Зычно закричал полковой голова — и сотник тотчас подхватил его клич:

— Пали-и-и!

Разом щелкнули замки — и тотчас раздался оглушительный грохот сотен пищалей! Два удара сердца — и вот вторит ему вой увечный людей и животных; здорово проредили казаки атакующих басурман… Коих издали встретили стрелы детей боярских! После чего яростно воскликнул князь:

— Уразь!

И ответили единым ревом дворянские сотни:

— Урра-а-а-азь!!!

— Алга-а-а!!!

Одна, другая татарская стрела бестолково ткнувшись в зерцало князя, отскочили в стороны. Крепкий телом Никита Романович особо и не почуял этих толчков за тягиляем, поддетым под броню… А затем княжеская булава-пернач с размаху врезалась в лицо ближнего степняка, замахнувшегося кривым шамширом! Удар вражеского клинка бессильно соскользнул по высокому шелому воеводы, не нанеся Одоевскому особых повреждений. Разве что в голове князя чуть зазвенело…

Зато пернач его разнес лицо страшно закричавшего басурманина в клочья — превратив его в месиво из рассеченной плоти и сломанных костей.

Полетел калека под копыта своего коня — да так и остался на земле, затоптанный лошадьми русских ратников и собственных сородичей…

Практически одновременно на обоих крыльях разгорелась яростная сеча конных. Сперва детям боярским, помнящим слова князя про семьи за их спинами, удалось даже потеснить татар лихим встречным ударом! А уж вооруженные копьями рынды оставили за собой широкую просеку опрокинутых басурман… Но крымчаков больше — много больше. Уверенные в своей победе — да и как в нее не верить, если за спиной ОРДА, а урусов лишь горстка⁈ — они смело бросаются вперед, умело разя легкими, верткими клинками. Впрочем, многие степянки даже не берутся за сабли — они сноровисто бьют стрелами в упор, метя в открытые лица русских ратников…

Свист срезней, летящих с обеих сторон, не стихает ни на мгновение. Пронзая воздух, стрелы также легко пронзают и человеческую плоть — упорно выискивая уязвимые участки тел врага… Хотя чего их искать — видишь открытое лицо, бей!

Крики. Свист срезней. Стоны раненых — и умирающих на земле… И настолько затянула сеча детей боярских, что грохот нового, слитного залпа они уже и не услышали! А ведь не так и долго кипит бой — казаки да стрельцы лишь раз успели перезарядить пищали! Но ржание сотен лошадей, лязг клинков и людские крики слились в единый гул, что затмил собой даже залпы стрельцов…

Зато обратили на них внимание басурмане — и ринулись на худую стену из телег, покуда урусы столь медленно перезаряжают свое оружие!

— Держись, братцы!

— Не отступать!

— Стоим!

— Копья к бою!

Первым за короткую рогатину схватился сотник Растинин. Не раз доводилось ему ходить с ней на медведя, нынче же придётся лошадей встречать!

Да воздух уж темнее от ливня стрел, устремившихся на его казаков…

Оглушительно грохнул залп по правую руку! То стрельцы успели ударить по поганым почитай, уже в упор… И оглушительный, пронзающий душу вой басурман стал им ответом! Но ведь и татарам до стрелецкого приказа скакать подальше, потому-то и успели хлопчики вновь перезарядить пищали…

Зашипел сотник от боли: срезень полоснул по левой руке, рассек кафтан и порезал руку — да тотчас стало не до боли. Ибо татары, доскакав до преграды из телег, стали бить стрелами уже в упор — прорываться сквозь просветы между возами едва ли не на полном скаку!

То ведь не гуляй-город, где туры можно один к другому подвинуть вплотную, образуя единую стену — а возы скрепить между собой цепями… Какие-то просветы все равно остаются.

Сотник среагировал мгновенно, стремглав бросившись наперерез одному из конных; свистнула стрела — мимо! А Микула уже встал напротив коня, вонзив древко втоком в землю — и склонив наконечник к лошадиной груди. Татарин же не успел ни свернуть в сторону, ни затормозить…

Удар!!!

С оглушительном хрустом переломилось древко, гася удар разогнавшегося скакуна — весящего без малого двадцать пудов! Вылетел из седла татарин, грохнувшись о землю с такой силой, что и дух вон… А сотник, рванув саблю из ножен, уже бросился к другому степняку, запрыгнувшему прямо на воз!

— Гойда-а-а!

Молнией сверкнул на солнце казачий клинок, перехватывая ногу басурманина у самого колена…

А на том берегу Оки Девлет-Гирей, утомленный бессонной ночью и длинным конным переходом, часть которого он осилил на коне, недовольно бросил Дивей-мурзе:

— Ты обещал мне разгром русских!

— Всему свое время, повелитель. — склонил голову мурза. Опытный татарский военачальник, он был вполне доволен тем, как его нукеры миновали брод и прорвались за тын, преграждающий выход с «перевоза». Теперь победа была просто неизбежна — и на самом деле оставалась вопросом времени… Время до славного торжества, впрочем, затягивалось, на что и обратил внимание крымский хан:

— Пока это не похоже на разгром. — недовольный взгляд уставшего, и потому раздраженного Девлет-Гирея заставлял самого мурзу несколько нервничать. И тогда по взмаху его руки в бой отправились сеймены мангытов — облаченные в кольчуги да юшманы, а также мисюрки и наручи.

— Мои лучшие люди уже вскоре добудут победу, мой повелитель!

Хан же, завидев рослых воинов, решительно двинувшихся через брод на крупных, хорошо откормленных конях, кивнул уже чуть благосклоннее:

— Хорошо, я верю тебе, мой брат… Один вид твоих славных нукеров радует мое сердце!

Но пока еще сеймены мангытов не поспели в сечу, самая яростная драка развернулась на левом крыле; Одоевский бился на равных со своими воями — и каждый удар воеводского пернача находил свою цель! Хотя уже и кровь из широкой, резаной раны на лбу князя обильно стекает вниз, заливная его глаза…

Рядом с воеводой вдруг сошлись двое. Его ближний рында, Илья, плечистый богатырь с невероятно длинными и сильными руками, встретился с татарским багатуром, не уступающим рынде в габаритам. Лицо татарина, прорвавшегося к воеводе, покрыто россыпью шрамов — свидетельство многих схваток, в коих багатуру посчастливилось выжить… Сабли непримиримых врагов встретились с оглушительным лязгом — но хорошо закаленные и сработанные на совесть клинки выдержали первый удар.

Новый замах, для нового удара — и тут же татарин бросил коня вперед, желая потеснить русича! По замыслу крымчака, его противник должен был потерять равновесие — и тотчас булатная сабля нашла бы шею неверного… Но конь уруса вдруг яростно заржал — и вцепился зубами в шею степного скакуна!

А сабли вновь встретились друг с другом… И оглушительно лязгнув, переломился клинок рынды, вскинутый над его головой.

Широко, победно ухмыльнулся татарин, уже видящий свою победу — а там и залитого кровью кагана урусов на привязи; воевода станет его пленником! Но пальцы рынды вдруг сомкнулись на правом запястье багатура — будто железные тиски; бешено рванулся татарин, да куда там! Крепко держит ворога Илья, прозванный «Муромцем» за силушку богатырскую… И тотчас полетел в лицо татарина зазубренный обломок сабли, крепко стиснутый рындой.

Блик солнца на лезвие ее ослепил басурманина — став последним, что он увидел в своей жизни… Булатная же сабля перекочевала в руку Ильи — ринувшегося на помощь князю, с трудом отбивающегося от двух крымчаков разом. Хищно свистнул в руке рынды трофей, опустившись на простоволосую голову ближнего басурманина — расколов ее, словно спелый астраханский арбуз!

— Держись княже!

Воевода-то пока держится — но со степного берега уже переправились сеймены… Свежая конница татарских панцирников вскоре обошла сражающихся — и обрушилась на детей боярских с тыла. Свежие и жадные до битвы мангыты бросились в сечу с яростным ревом, посылая впереди себя стрелы:

— Алга-а-а-а!!!

Бронебойные татарские стрелы, выкованные мастерами-невольниками, ударили с верным расчётом — в упор. И тотчас десятки ратников повалились на землю — успев лишь почуять, как холодная сталь пронзает их тела… И когда сеймены ударили в клинки, полк Одоевского дрогнул — да только уже и бежать ратникам некуда!

Однако князь Григорий Долгорукий завидел маневр мангытов, и ринулся в сечу с малым полком — всего три с половиной сотни детей боярских… Но удар свежих русских сотен во фланг сейменов заставил последних сбавить напор — и Григорий Иванович, прорвавшись к Одоевскому, заполошно закричал:

— Уходить надо, князь! Уходить к Серпухову, пока еще отступить можем! Иначе зазря сгинем — вся орда идет, не сдюжим мы никак!

Никиту Романовича, только-только вышедшего из сечи, явственно покачивало в седле. А голова его гудела от множества ударов, что прочный шелом хоть и выдержал, но не смог избавить от давящей, тупой боли… Кровь из раны на лбу уже перестала бить густым потоком — но малые струйки ее все еще норовят залить глаза. И лишь смахнув тяжелые, рубиновые капли с бровей, князь устремил свой взор к стоянке.

Сердце его тут же ударило с перебоем; взору воеводы открылись перевернутые, растащенные в стороны возы и телеги, и снующие промеж шатров басурмане, бросившиеся грабить… Где-то еще отбивались последние стрельцы и казаки — но последних осталась лишь малая горстка.

— Что же ты, Григорий Иванович, им-то не помог?

Долгорукий насупился, угрюмо промолчал — к чему теперь о том спрашивать, коли малый полк его выручил самого воеводу? А спешились бы его дети боярские и встали бы к возам… И какой с того толк? Стрельцов с казаками было раза в три раза — и то не не сдюжили, не сдержали татар… А вот конными дети боярские еще могут прорваться из гибельного кольца окружения!

Впрочем, быстро понял это и Никита Романович, горько скривившийся при мысли о том, что полк его столь быстро проиграл сечу за брод… Но ведь и правда же, татары всей ордой прут, не иначе! А казакам со стрельцами уже не помочь… Решение пришло быстро — хотя и отозвалось острой болью в сердце храброго, честного князя:

— За мной, братцы! Прорываемся к Серпухову! За мной!

Мгновением спустя загремел рог, подавая сигнал к отступлению и ратникам Федора Шереметева…

Сотник Микула, хрипя, полз к землянке с пороховым погребом. Две обломанные стрелы торчали из живота казака; еще одна, с цельным древком, засела в спине. Каждое движение его отзывалось острой болью в изорванном нутре — но он упрямо полз вперед, сцепив окровавленные зубы.

Нет больше сотни Микулы. Нет больше друзей и товарищей, с коими делил он последнюю краюху хлеба, с коими рос от рядового ратника до сотника… Татары неудержимой волной захлестнули слабое укрепление, перепрыгивая на телеги, раскачивая и опрокидывая их; пока казаки и стрельцы рубили спешившихся басурман, конные посылали из-за возов бьющие в упор стрелы. И не было им числа… А вскоре уже и конные ворвались в лагерь, с криком и гиканьем пролетая вокруг казаков! Кого разя срезнем — а кому ловко накинув аркан на шею, да поволочив несчастного за собой…

Единый до того бой мгновенно рассыпался на множество мелких схваток; казаки и стрельцы дрались отчаянно, из последних сил.

Но всему приходит конец…

— Ничего, оставлю я вам «поминки»*, за всех ребят моих… Только бы доползти…

Микула говорил эти слова сам себе — продолжая упрямо тащить стремительно слабеющее тело к пороховому погребу. До поры татары его не замечали: ворвавшись в лагерь, степняки теперь спешили вознаградить себя за риск — и тащили все, что под руку попадется! Но затем двое или трое басурман заприметили сотника — и вместо того, чтобы просто добить, начали насмехаться над увечным ратником:

— Ползи, ползи! Далеко от нас не уйдешь!

— Слышишь, Ахмет — а может, он дождевым червем хочет прикинуться, и под землю от нас уйти⁈

— Га-га-га!!!

— Эй, урус, собака! Ползи быстрее! А то я тебя к коню привяжу — и поскачу быстро-быстро!

— Не надо его к коню привязывать… У Дивей-мурзы охотничьи псы свежего мяса давно не ели. Кинем им неверного — все равно ведь скоро сдохнет. И выкупа за него не добудешь…

Вскоре число татар выросло до десяти — неожиданное развлечение привлекло многих черствых сердцем людей, коим недоступно понятие воинской доблести и чести. Но погреб-то уже вот он, вот уже земляные ступеньки!

— Смотри, точно червяк!

— И вправду под землю уходит!

— Дурачье! Там ведь много ценного должно быть, раз урусы вырыли землянку! Вдруг казна⁈

Ободренные сей догадкой татары гурьбой ринулись вслед казаку — но Микула, из последних сил опрокинувший ближний бочонок с порохом, уже чиркнул огнивом:

— А вот вам и поминки… От всей сотни!

Увидели огонёк басурмане, испуганно шарахнулись назад — но крошечный язычок шипящего пламени вдруг обернулся страшным огненным языком, ударившим в спину убегающим степнякам…

*Поминками называлась та плата, что периодически отсылалась в Крым московскими царями — с целью предотвратить походы ханов на Русь. Впрочем, поминки посылали и литовцы — и тогда татары выбирали: чьи дары были меньше, на тех и нападали… Но даже если сам крымских хан и самые видные его мурзы, получив поминки, отказывались от большого похода, то прочие крымские да ногайские беи все равно шли добывать ясырь на Русь.

И мелкие эти набеги случались каждый год…