Мы отъехали за холм, туда, где дорога уходила в лес и нас не было видно ни с ворот, ни с охраняемого поля. Я спешился, привязал лошадь к дереву и сел на поваленный ствол. Бок ныл, голова гудела после удара Леона, и хотелось просто закрыть глаза и не думать ни о чём минут двадцать. Но двадцати лишних минут у нас не было.

Леон привязал Ромашку рядом и сел напротив. Ари выбралась из повозки и прислонилась к дереву, скрестив руки на груди. Из повозки доносилось ровное дыхание Тиллана — он то ли спал, то ли делал вид что спит.

— Ну и что теперь? — спросил Леон.

— Думаем, — ответил я.

— О чём тут думать? Деревню захватили какие-то бандиты в повязках, надо их выбить и… — тут же нахмурился он.

— И что? — перебил я. — Выбить шестерых вооружённых мужиков у ворот? А сколько их внутри ты знаешь? Я вот не знаю. Может десять, может двадцать, может пятьдесят.

Леон замолчал.

— У нас есть два варианта, — сказал я. — Первый: уйти в Лискон, построить храм там и попробовать призвать Киану оттуда.

— А второй? — спросила Ари.

— Всё-таки разобраться с тем, что здесь происходит, освободить жителей и построить храм в Шерине, — пояснил я.

— Конечно же второй! — выпалил Леон. — Надо помочь жителям Шерина. Это наш долг как…

— Угомони свои долги, бумажный рыцарь, — тут же осадила его Ари. — Нужно ехать дальше в Лискон. Меньше проблем, быстрее результат.

— А если в Лисконе то же самое? — спросил я. — Если этот Гертог и там поработал? Мы потеряем дни на дорогу, приедем и увидим те же повязки, те же заборы, те же рожи с дубинами. И что тогда? Поедем дальше? Искать деревню, до которой Гертог ещё не добрался? И как мы убедим их построить храм? Тут нас уже знают, нам доверяют… во всяком случае доверяли несколько недель назад.

Ари хмыкнула:

— Ты говоришь так, будто бы уже всё решил.

Она была права. В моей голове уже было принято решение. Мы не можем позволять себе терять драгоценное время и рисковать. Нужно было действовать и делать это немедленно.

— Необходимо понять что произошло за это короткое время и как Гертог умудрился захватить деревню, — сказал я.

— И как это делать? — невесело хмыкнул Леон. — Ты сам сказал, что мы даже внутрь попасть не можем. Шесть вооружённых мужиков у ворот, и они опаснее простых стражников.

— А зачем нам ворота? — усмехнулся я.

Леон посмотрел на меня непонимающе.

— Ты уже забыл? — хлопнул я его по плечу. — Ворота — не единственный способ попасть в деревню.

— А какой ещё? — начал Леон и тут же осёкся. — Тоннель. Проклятый дом.

— Проклятый дом, — кивнул я.

— Максимус, ты гений! — воскликнул он.

— У него просто не такая дырявая голова, — фыркнула Ари. — Я останусь здесь и присмотрю за узником.

Я взглянул на неё с нескрываемым подозрением. Слово «присмотрю» было произнесено таким тоном, что стало ясно — если оставить их наедине, то по возвращению Тиллана мы здесь не обнаружим. А убивать его я не хотел. Во всяком случае пока не хотел. И дело было не в гуманизме, а в холодном расчёте — он мог нам пригодиться.

— Леон, ты остаёшься с ней, — приказал я.

— Что⁈ — возмутился он. — Почему? Я хочу в город с тобой.

— Оставлять двух наёмных убийц наедине — не самая лучшая идея, — спокойно заметил я.

Он посмотрел на Ари, на повозку, где находился Тиллан и нервно сглотнул.

— Не беспокойся, я быстро разведаю обстановку и вернусь.

— А если не вернёшься? — всё не унимался он.

— Тогда придумаете что-нибудь. Вы же теперь друзья, — я посмотрел на Леона и Ари по очереди. Леон покраснел. Ари закатила глаза.

— Идиот, — бросила она.

— Слышу это не впервые, — сказал я и пошёл к полю.

* * *

Поле было знакомым. То самое гнилое, мёртвое поле, на краю которого я когда-то тренировался — по ночам, тайком, когда Ари спала и обнимала скомканное одеяло вместо меня. Тогда я выдавливал из земли жалкие борозды и потел как грузчик после смены. Сейчас же подобное мне давалось куда проще.

Я присел на корточки, положил ладони на землю и закрыл глаза. Почва была какой-то склизкой сверху, но глубже, под слоем гнили — обычной. Отравлено было только верхние несколько сантиметров.

Земля разошлась. Тихо, без грохота — я научился работать аккуратнее после Виндхольма. Узкий лаз, чуть шире плеч, уходящий вниз под углом. Я спустился по земляным ступеням, которые формировал на ходу, и через пару минут оказался в тоннеле.

Знакомый тоннель. Те самые своды, те самые стены, тот самый запах сырости и старого камня. Я помнил каждый поворот.

Шёл тихо, прислушиваясь. Тоннель был пуст — ни голосов, ни шагов, ни света впереди. Через десять минут я добрался до знакомого подъёма и увидел над головой тот самый люк, ведущий в погреб «проклятого» дома.

Люк был закрыт, лишь тусклый свет сочился сквозь щель. Я осторожно поднялся, заглянул внутрь.

Погреб. Бочки, ящики, мешки — всё на месте, всё как было. Но к знакомым вещам добавились новые. На ящике у стены лежала аккуратно сложенная серая рубаха. Рядом — красная повязка. На гвозде висела деревянная бляха с тем же символом, что я видел на воротах.

Я поднялся в погреб и прислушался. Наверху — тишина. Я медленно пошёл к лестнице, ведущей на первый этаж, стараясь не наступать на скрипучие доски.

На первом этаже было пусто. Но дом не был заброшен — кто-то тут жил. На столе стояла тарелка с недоеденной кашей, у стены стояла лавка с тюфяком, в углу — сапоги. И повсюду бляхи, повязки, стопки серых рубах. Дом стал то ли казармой, то ли складом.

Я вспомнил того мужика, что продал нам лошадей перед отъездом из Шерина. Он говорил, что собирается переехать в проклятый дом. Видимо, переехал. И, видимо, теперь носил серую рубаху с красной повязкой.

Я стоял посреди комнаты и разглядывал разложенную на столе форму, когда сзади раздался шорох. Я начал поворачиваться, но не успел — что-то тяжёлое обрушилось мне на затылок, в глазах вспыхнуло белым и я рухнул на пол.

* * *

Я открыл глаза и не увидел ничего. Темнота, тесное пространство, запах картошки и мешковины. Руки связаны за спиной, во рту тряпка, замотанная так туго, что дышать приходилось через нос, короткими рваными вдохами. Затылок гудел — свежий удар лёг поверх того места, куда вчера приложился Леон, и я подумал, что если меня продолжат бить по голове с такой регулярностью, то скоро думать станет нечем.

Кладовка. Я лежал в кладовке, на полу, среди мешков. За тонкой стеной слышались голоса. Два голоса.

Первый — грубый, хриплый, с ленивой растяжкой человека, который привык, что его слушают.

Второй голос был знаком. Конник. Тот самый мужик, что продал нам лошадей перед отъездом. Голос ровный, спокойный, но с той напряжённой ноткой, которую я слышал у людей, которые очень стараются не показать страх.

— Завтра приведёшь всех к храму, — говорил первый голос. — Всех, без исключений. И чтобы каждый принёс подношение. Кто зерно, кто мясо, кто шерсть. Кто ничего не принесёт — не получит еды на следующую неделю.

Джо. Это был Джо. Я узнал не голос — он изменился, стал жёстче, увереннее. Я узнал манеру. Ту самую манеру мелкого жулика, который наконец-то получил настоящую власть и теперь упивается каждым словом.

— И вот ещё что, — продолжил Джо. — Семья Круцев. Которые на восточной окраине. Мне доложили, что они прячут в доме корову и выращивают картошку прямо в комнате. Возьми людей и разберись.

— Я поговорю с ними, — сказал конник.

— Не поговоришь, а разберёшься. Чтобы другим неповадно было. Корову забрать и привести в общий загон, картошку уничтожить. Если будут сопротивляться — проучи. Понятно?

— Дай мне день, — сказал конник. — Я поговорю с ними, объясню. Они люди разумные, просто напуганы. Сами приведут корову и перестанут выращивать еду. Без скандала и без крови.

— Без скандала и без крови, — передразнил Джо. — Ты всегда так. Поговорю, объясню, без крови. А они потом решают, что можно не подчиняться, потому что ничего не будет. Нет, друг, так не пойдёт. Люди должны бояться. Не уважать, не понимать — бояться. Только тогда они делают то, что им говорят.

— Один день, — повторил конник. — Если завтра к вечеру корова не будет в загоне — делай что хочешь. Но дай мне попробовать.

Повисла пауза. Я слышал, как Джо постукивает пальцами по столу.

— Ладно, — наконец сказал он. — Один день. Но если они продолжат ерепениться, то пострадает не только их семья, но и твоя.

— Я заставлю их, не сомневайся, — холодно ответил конник.

— Вот и молодец. Я в тебе не сомневался, — голос Джо потеплел, и от этой теплоты стало противнее, чем от угроз.

Послышались шаги, скрип двери, а затем хлопок и тишина.

Я шевельнул руками. Связано крепко, но не профессионально — конник не был ни стражником, ни убийцей, он вязал так, как вяжут крестьяне, привыкшие вязать тюки, а не людей. Я вывернул правую кисть, протиснул её сквозь петлю — кожа обожглась, но рука вышла. Левая освободилась следом. Я потянулся к кляпу, начал разматывать тряпку, и в этот момент дверь кладовки скрипнула.

Я не успел снять кляп. Бросился вперёд, на фигуру в дверном проёме, врезался в неё плечом и повалил на пол. Конник охнул, я навалился сверху, пытаясь прижать его руки, но он извернулся и схватил меня за горло.

— Мм-м-м! — яростно мычал я, пытаясь одновременно сорвать кляп и удержать конника.

— Идиот! — прохрипел конник, отбиваясь ногами. — Прекрати! Я тебе жизнь спас!

— Мм-м-м-ф-ф! — мычал я, перехватывая его руку и заламывая за спину.

Конник выкрутился, поймал мою ногу и подсёк. Я грохнулся на бок. На тот самый, раненый, и зашипел от боли, но не отпустил его руку. Он дёрнулся, я дёрнулся, и в итоге мы оказались на полу в патовой позиции: я держал его правую руку на болевом, он — мою левую ногу.

— Ты идиот, — прохрипел конник. — Я тебя спрятал. Если бы не я — Джо бы тебя увидел.

— Мм-м-хрм, — промычал я.

— Что⁈ — огрызнулся он.

— Мм-м-м! — округлил я глаза.

— А, кляп, — он чуть ослабил хватку. — Ну сними его.

Пауза. Мы лежали на полу и держали друг друга, и оба понимали, что если кто-то разожмёт первым — второй может победить.

— На три? — предложил конник.

— Мм, — кивнул я.

— Раз. Два. Три.

Мы одновременно разжали руки и откатились в разные стороны. Я сорвал кляп, сделал глубокий вдох и несколько секунд просто дышал.

— Ты мог просто сказать, а не бить по голове, — наконец выдохнул я.

— Джо был на пороге, — конник сел, потирая руку. — Ещё секунда — и он бы тебя увидел. Времени на разговоры не было.

— И ты решил, что лучший способ — огреть меня по затылку? — недовольно процедил я.

— А у тебя есть варианты получше?

Я промолчал, потому что вариантов получше у меня не было.

— Что здесь произошло? — спросил я, усевшись на мешок.

Конник помолчал, собираясь с мыслями.

— Урожай сгнил, — сказал он. — Весь. За несколько дней. Всё, что росло — превратилось в гниль.

— Всё, кроме поля Джо, — сказал я.

Конник кивнул:

— Единственное нетронутое поле на всю округу. Еда быстро закончилась. У кого-то были запасы на неделю, у кого-то — на три дня, кто-то вообще жил сегодняшним днём. А у Джо — полный амбар. Зерно, овощи, всё свежее, всё целое.

— И он тут же сколотил банду, — понял я.

— Сколотил, — конник невесело усмехнулся. — Своих старых дружков позвал, тех что с ним воровали. Плюс ещё несколько — из тех, кто понял, что лучше быть с дубиной и сытым, чем без дубины и голодным. Обнесли поле забором, поставили охрану. Еда стала единственной валютой.

— Красные повязки — это они? — спросил я.

— Ага. Местная «стража». Двадцать человек. Серые рубахи, повязки, бляхи. Форму Джо придумал — сказал, что так положено, что Гертог требует единообразия.

— Гертог? — переспросил я. — Джо действует от его имени?

— Понятия не имею, — конник пожал плечами. — Какой-то незнакомец пришёл к Джо, когда тот ещё отрабатывал наказание в полях. Поговорил с ним. А на следующий день всё сгнило. Джо потом собрал жителей и сказал, что его поле осталось нетронутым, потому что он поклоняется Гертогу. И что Гертог защитит всех, кто примет его. А кто не примет — умрёт.

— И люди приняли? — удивился я.

— А что им оставалось? — конник посмотрел на меня. — У тебя дети голодные, жена плачет, в доме пусто. А тебе говорят — надень повязку, скажи «хвала Гертогу», поклонись разочек и получишь еду. Ты бы отказался?

Я промолчал.

— Не все подчинились, — продолжил он. — Есть семьи, которые отказались. Прячутся, пытаются выращивать что-то в домах, в горшках. Держат скотину в сараях. Но долго так не протянут — Джо про них знает, ему доносят.

— Доносят… — злобно произнёс я.

— У Джо везде глаза. Среди «стражи» есть те, кто следит за соседями. Среди простых людей есть те, кто примкнул к Джо, но не носит форму. Ему доносят всё: кто что сказал, кто что спрятал, кто что думает. Люди боятся разговаривать друг с другом, потому что не знают, кто из соседей предаст их.

— А ты? — спросил я. — Ты зачем в повязке?

Конник посмотрел на меня долго, тяжело.

— Потому что у меня жена и двое детей, — сказал он. — И потому что я больше пользы приношу изнутри. Джо мне доверяет, даёт задания. Только вместо того, чтобы бить людей я с ними разговариваю. Объясняю. Помогаю спрятать то, что можно спрятать. Предупреждаю, когда Джо что-то замышляет. Если бы не я — половина деревни уже…

Он замолчал, а я не стал уточнять. Я прекрасно знал, что всегда будут такие — те, кто надевает форму не потому, что верит, а потому что пытается спасти хоть кого-то изнутри системы.

— Сколько жителей в деревне? — спросил я.

— Около двухсот. Из них в «страже» — минимум двадцать. Остальные — обычные люди, которые хотят просто жить и есть.

— И ни один не пытался дать отпор? — спросил я.

— Пытались. В первую неделю. Трое мужиков попёрли на охранников у поля. Джо их избил и лишил еды. Вместе с семьями. Один из тех мужиков потом сам пришёл к Джо, извинился и попросил повязку. Теперь он один из самых ярых «стражников».

Я сидел на мешке и смотрел на свои руки. Двести человек, запуганных и разобщённых. Двадцать вооружённых бандитов с монополией на еду. Система доносов, страха и подчинения, выстроенная за считанные недели. И за всем этим — Гертог. Опять этот Гертог и опять его методы.

— Я помогу, — сказал я.

Конник посмотрел на меня с выражением человека, который хочет поверить, но боится:

— И как же?

— Пока не знаю, — честно ответил я. — Но обязательно придумаю.

* * *

Джо шёл по главной улице деревни и наслаждался тишиной.

Не той тишиной, которая бывает в деревне ранним утром: сонной, мирной, наполненной петушиным криком и скрипом колодца. Нет. Это была другая тишина. Тишина, которая наступает, когда люди видят тебя и замолкают. Когда отводят глаза, прижимаются к стенам, втягивают головы в плечи. Когда мать хватает ребёнка за руку и утаскивает в дом, а мужик, который секунду назад болтал с соседом, вдруг находит что-то интересное на земле под ногами.

Раньше Джо был никем. Вором, мелким жуликом, которого разоблачил залётный путник и выставил дураком перед всей деревней. Его заставили отрабатывать наказание в полях, и каждый день какая-нибудь старуха проходила мимо и цокала языком — «допрыгался, голубчик». Каждый божий день.

А теперь старухи кланялись.

Джо свернул на площадь — ту самую, где его когда-то поставили на колени перед жителями. Теперь посреди площади стоял грубо сколоченный помост, а на помосте был сооружён деревянный столб с угловатым символом Гертога. Каждое утро жители приходили сюда, кланялись столбу и произносили слова. Не потому что верили, а потому что хотели есть. Джо это знал. И его это устраивало.

— Джо! — к нему подбежал один из его стражников, молодой, рыжий, с красной повязкой, съехавшей на локоть. — Джо, тут дело есть.

— Поправь повязку, — не останавливаясь бросил он.

Парень торопливо подтянул повязку и зашагал рядом:

— За восточным холмом, у дороги стоит повозка. С решёткой, тюремная. При ней всего один стражник в серых доспехах и целых три лошади.

— Стражник? — Джо прищурился. — Из тех, что утром у ворот были?

— Похоже на то. Они отъехали за холм и встали лагерем. Костёр не жгут, сидят тихо.

Джо остановился. Потёр подбородок. Ему уже доложили о двух стражниках и тюремной повозке. Он рассуждал: три лошади, доспехи, оружие — всё это лежало за холмом и ждало, когда кто-нибудь придёт и заберёт.

— Сколько их? — уточнил он.

— Сейчас один стражник и девка. Ну и кто-то в повозке, за решёткой. Наверное заключённый.

— Один стражник, — Джо усмехнулся. — Всего один.

Доспехи пригодятся. Повозка пригодится. Лошади пригодятся. А заключённый… ну, если освободить его, будет благодарен. Благодарные люди полезны. А если сбежит… невелика потеря.

— Собери пятерых, — сказал Джо. — С оружием. Встречаемся у восточных ворот.

Парень кивнул и убежал. Джо пошёл дальше, к восточным воротам, и думал о том, как удачно складывается день. К вечеру у него будут новые доспехи, новая повозка и новый человек, который будет обязан ему свободой.

Он вышел за ворота, поднялся на холм, из-за которого виднелась дорога, и посмотрел вниз.

Повозка стояла у обочины, в тени деревьев. Решётка на задней стенке, тяжёлые колёса, крепкий замок. Рядом паслись три лошади — две просто стояли, а третья — с нескрываемым остервенением уничтожала ближайший куст, будто её не кормили последние пару лет.

У повозки сидели двое. Парень в сером доспехе, с мечом на коленях. Молодой, русоволосый, с разбитой губой и свежими порезами на лице. И рядом девушка: худая, темноволосая, с острыми ушами, торчащими из-под волос.

Джо замер.

Парень. Молодой, шумный, который размахивал мечом и лез во все дыры. Который стоял рядом с тем шутом, когда Джо ставили на колени перед всей деревней.

А девушка. Эльфийка. Холодная, молчаливая, которая смотрела на Джо сверху вниз с таким презрением, от которого хотелось провалиться под землю.

Он стоял на холме и смотрел на них. Пальцы медленно сжались в кулаки, и на его лице проступила улыбка — широкая, злая, голодная.

— Ну надо же, — тихо сказал он. — Какой подарок.

Пятеро «стражников» подошли и встали за его спиной.

— Джо? — спросил рыжий. — Это те самые двое? Что делаем?

Он смотрел на Леона и Ари, и улыбка на его лице становилась всё шире:

— Вы не представляете, насколько «те самые».