— Ты сказал ему… — встретил меня Леон, когда я вернулся в дом, где мы расположились.

— Сказал, — спокойно ответил я.

— Это был должен был сделать я, — в его голосе появилось недовольство.

— Ты должен выспаться, у нас впереди долгая дорога, — с нажимом сказал ему.

— Я никуда не поеду, — сказал он.

— Лёня, мы это уже обсудили.

— Нет, мы не обсудили, — он мотнул головой. — Вы обсудили, а я сказал, что не пойду, пока мы не найдём и не похороним Изабеллу. Я не оставлю её гнить в лесу.

— Леон, я тебе уже говорила… — начала Ари.

— Знаю, что ты говорила! — он повернулся к ней. — Что оборотни живучие. Что я не видел тело. Что всё ещё можно исправить. Я слышал, Ариель. Слышал и не верю.

— Не веришь? — она чуть наклонила голову.

— Не верю. Я не маг, не эльф и не богиня. Я обычный парень из Лискона, который умеет готовить суп и махать мечом. И в чудеса я не верю, — он сглотнул. — Изабелла мертва и ей нужна могила.

— Вот как, — тихо сказала Ари, и в её голосе мелькнуло что-то, чего я не смог разобрать.

Я молча наблюдал за ними. Леон — упрямый, прямой, готовый стоять до конца. Ари — холодная, непроницаемая, со скрещенными руками.

— Завтра утром мы идём в Шерин, — сказал я, заканчивая этот спор. — Точка.

Леон посмотрел на меня. Я увидел, как он сжал челюсть, как дёрнулась жилка на виске, как руки стиснулись в кулаки — а потом он выдохнул, развернулся и вышел из дома.

— Что будем делать? — спросила меня Ари. — Он ведь упёрся и не поедет.

— Ничего, — холодно ответил я. — Это его выбор, а мой — ехать дальше. И не важно с ними или нет.

Эльфийка хмыкнула, но ничего не ответила. Я чувствовал, как вновь остаюсь совершенно один в этом чужом мире. И это лишь придавало больше мотивации разобраться быстрее со всей этой ситуацией, помочь этой богине-манипуляторше и свалить к чертям из этого мира.

Утром я проснулся от холода. Я лежал пару секунд, соображая, и вдруг понял, что выспался. Впервые за долгое время — по-настоящему, крепко, без рваных снов и пробуждений от каждого шороха. Бок ныл, но терпимо. Голова была ясная.

И ещё я понял, что ночью было холодно. Потому что Ари не залезла ко мне в кровать. Впервые с тех пор, как это вошло у неё в привычку, которую она яростно отрицала каждое утро.

Я оделся, умылся холодной водой из бочки у крыльца, вытер лицо рукавом и вышел на улицу и замер…

Во дворе стояли три лошади. Две — те, на которых мы приехали. А третья…

Я протёр глаза. Потом протёр ещё раз. Потом ущипнул себя за руку. Потом шлёпнул себя ладонью по щеке, и в этот момент из-за угла дома раздался голос Ари:

— Если хочешь, могу сама тебя побить. У меня лучше получится.

Я не обратил на неё внимания. Потому что третья лошадь — с чуть припадающей на левую переднюю ногу походкой и с выражением морды, в котором читалось полное, абсолютное безразличие ко всему происходящему, — стояла у забора и жевала чей-то куст.

Ромашка.

— Нет, — сказал я вслух. — Нет, нет, нет.

Из дома выбежал Леон. Босиком, в одной рубахе, с мокрыми после умывания волосами. Увидел лошадь — и остановился. Рот у него открылся, а лицо прошло через такую гамму эмоций, что я бы не смог описать и половину.

— Ромашка… — выдохнул он.

Лошадь повернула голову и посмотрела на него с тем же безразличием, с каким смотрела на куст. Потом фыркнула и вернулась к жеванию.

— РОМАШКА!!! — заорал Леон и бросился к ней.

Он обхватил её за шею, прижался лицом к гриве и начал бормотать что-то бессвязное, от чего лошадь перестала жевать и покосилась на него с недовольным видом.

— Девочка моя! Красавица! Умница! Ты нашла меня! Ты прошла весь этот путь одна, на своих ножках, на своей хромой ножке, моя бедная, моя храбрая, моя единственная! — щебетал наш рыцарь.

Он целовал её в морду, гладил по шее, чесал за ушами, снова целовал, и Ромашка терпела всё это с достоинством, время от времени пытаясь вернуться к кусту.

Я стоял и не мог поверить. Нет, я конечно слышал истории о том, как кошки и собаки проходили сотни километров за своими хозяевами. Но лошадь? Хромая лошадь, которая осталась в Виндхольме, за десятки километров отсюда? Это просто…

— Чудо! — вопил Леон, обнимая Ромашку за шею. — Это просто самое настоящее чудо! Максимус, ты видишь⁈ Чудо!

Рядом со мной устало зевнула Ари. Широко, не прикрывая рот, чего обычно за ней не водилось.

— Ну раз чудо, — невозмутимо сказала она, — то собирай свои пожитки и давайте быстрее двигаться дальше.

Я посмотрел на неё. На синяки под глазами. На то, как она зевала — второй раз за минуту. На её сапоги, забрызганные грязью. Грязью, которой не было вчера вечером.

Ночью было холодно. Потому что Ари не спала рядом. Она зевает. Не выспалась. А ещё так удачно появившаяся Ромашка.

Виндхольм — десятки километров отсюда. Туда и обратно за одну ночь — невозможно. Для человека. А для эльфийки, которая видит в темноте?

Но даже так — как она нашла её в чужом городе, полном стражников? Как провела хромую лошадь мимо патрулей, через реку, по ночным дорогам — и вернулась к рассвету, как ни в чём не бывало?

Что ещё она скрывает?

Ари поймала мой взгляд. Наши глаза встретились и я смотрел на неё в упор, не отводя взгляда, и она смотрела на меня — спокойно, не мигая, без тени смущения или оправдания. Просто смотрела, и в её взгляде я не прочитал ни ответа, ни вопроса. Только тишину.

— Ари права, — сказал я, отвернувшись первым. — Лёня, собирайся. Нас ждёт долгий путь.

* * *

Кузнец стоял у забора и смотрел, как трое путников скрываются за поворотом дороги. Хромая лошадь шла последней, припадая на левую ногу, и он смотрел на неё, пока она не исчезла за холмом.

Потом огляделся. Улица была пуста — было рано. Он постоял ещё немного, убедился, что никто не смотрит, и пошёл к сараю за домом. Дверь была заперта на два засова. Он отодвинул оба, вошёл и закрыл за собой.

Внутри было темно и пахло сеном, кровью и чем-то ещё — тяжёлым, звериным, густым. В углу, на широкой лавке, заваленной шкурами и тряпками, лежало тело.

Кузнец зажёг масляную лампу и поставил её на пол рядом с лавкой. Сел на табурет, который стоял тут же — по вмятинам на земляном полу было видно, что табурет стоит здесь давно и каждый день.

— Ну вот, — тихо сказал он. — Уехали.

Тело на лавке не шевелилось. Бледное лицо, закрытые глаза, спутанные тёмные волосы, прилипшие к вискам. И тряпки, много тряпок, бурых от засохшей крови, намотанных там, где должны были быть руки и ноги. Где раньше были руки и ноги.

— Тот парень приходил, — продолжил кузнец, глядя на неподвижное лицо. — Леон. Помнишь его? Шумный такой, болтливый. Всё про тебя спрашивал. Переживает.

Он помолчал, потёр ладонью колено.

— Я ему ничего не сказал. А ещё тот второй вечером пришёл, сел, выпил со мной и говорит — Изабелла погибла, мне жаль. А я сижу и молчу. Паршиво, конечно. Но я подумал — если они узнают, то полезут помогать. А за ними гонятся. И если те, кто гонятся, узнают, что ты здесь…

Он не закончил. Встал, поправил тряпки, проверил повязки. Руки у него были большие, грубые, в мозолях и ожогах от кузнечного горна, но двигались осторожно, аккуратно.

— Но мне кажется тот второй не так прост, он так смотрел на меня, словно видел насквозь. Хотя, может я просто был пьян и мне показалось, — продолжил он разговаривать с телом девушки-оборотня. — Я тебе ещё каши сварил. Той, которую ты любила. С мёдом. Ты ешь, я если что ещё сделаю. Ну, то есть… когда проснёшься.

Он взглянул на несколько тарелок с кашами, стоящих рядом с лавкой. Некоторые уже потемнели и вокруг них вились мухи, а некоторые — ещё не успели испортиться. Кузнец достал из кармана тряпку, намочил её водой из ведра, стоявшего у стены, и аккуратно протёр ей лоб и щёки.

— Мать твоя тоже крепкая была, — сказал он, убирая тряпку. — Три дня рожала тебя и хоть бы пискнула. А потом встала и пошла корову доить. Ты в неё. Упрямая.

Он сел обратно на табурет и замолчал. Лампа потрескивала. За стеной сарая просыпалась деревня — где-то заскрипела дверь, залаяла собака, кто-то крикнул на кого-то.

Кузнец сидел и смотрел на неподвижное лицо дочери, и по его щеке медленно ползла слеза, которую он не стал вытирать.

Потом встал, забрал лампу и пошёл к двери.

У двери остановился, обернулся.

— Ты давай просыпайся уже, — хрипло сказал он. — Каша стынет.

Он вышел, задвинул оба засова и пошёл к дому.

В сарае было тихо. Темно. Неподвижно.

А потом, в этой тишине и темноте, раздался вздох. Короткий, сиплый, едва заметный — такой, что если не знать, то и не услышишь. Просто шорох воздуха между сухими, потрескавшимися губами.

Но он был.

* * *

Дорога до Шерина шла через лес, и это было одновременно хорошо и плохо. Хорошо — потому что нас не было видно издалека. Плохо — потому что мы тоже никого не видели, пока не сталкивались с ним лицом к лицу.

Ромашка шла впереди, и Леон не переставал нахваливать её, гладить по гриве и рассказывать ей, как он скучал, что без неё было невыносимо, и что теперь они никогда-никогда не расстанутся. Ромашка реагировала на всё это с привычным безразличием и периодически пыталась свернуть к ближайшему ручью.

Ари ехала позади, молча. После утренней сцены с Ромашкой мы не разговаривали. Я не спрашивал, она не объясняла.

Я услышал их раньше, чем увидел. Скрип колёс, стук копыт, позвякивание металла. Из-за поворота показалась повозка — тяжёлая, крытая, с решёткой вместо задней стенки. Конвой. Четверо стражников верхом, в серых доспехах, с копьями.

Первый стражник поднял руку:

— Стой! Кто такие?

— Путники, — спокойно ответил я. — Едем в Шерин.

— Откуда? — спросил он, оглядывая нас.

— С востока. Из Тира, — соврал я, потому что «из-под земли, от гномов» звучало бы странно.

— Из Тира, — повторил стражник, и вроде бы успокоился. — Ладно. Дорога свободная, но будьте осторожны, говорят тут разбойн…

Он замолчал. Его взгляд скользнул мимо меня и остановился на Ари, которая подъехала ближе. На её ушах. Острых, длинных, торчащих из-под волос.

Стражник переглянулся с соседним. Тот переглянулся с третьим. Четвёртый положил руку на меч.

— А эта, — медленно сказал первый, — это эльфийка?

— Моя спутница, — ответил я. — Мы просто проезжаем мимо.

— Так-то оно так, — стражник не убрал руку с меча, — но у нас приказ задерживать всех подозрительных, а эльфийка на дороге…

И тут из повозки раздался крик:

— Помогите! Люди добрые, помогите! Я ни в чём не виноват! Меня ложно обвинили!

Стражники отвлеклись на секунду — и этой секунды мне хватило, чтобы понять: спокойно не получится.

Первый стражник повернулся обратно к нам и его рука уже тянула меч из ножен:

— Так, слезайте с лошадей. Все трое. Сейчас разбер…

Леон мгновенно соскочил с Ромашки. Меч был у него в руке раньше, чем стражник договорил, и ударил он первым — не дожидаясь, пока четверо вооружённых людей успеют сообразить, что происходит.

— Лёня, ну ё-моё, — устало выдохнул я и бросился следом.

Бой был коротким. Леон сбил первого с лошади ударом плашмя по шлему. Я схватил второго за ногу и стащил из седла — в бок стрельнуло так, что потемнело в глазах, но стражник грохнулся на землю. Третий огляделся, бросил копьё:

— Всё-всё! Мне за это не платят!

Четвёртый уже скакал прочь по дороге, стуча копытами и не оглядываясь.

— Мне тоже за это не платят! — крикнул третий и пустил лошадь следом.

— А с этими что? — спросил Леон, указывая на оставшихся двух солдат.

Бросив на них короткий взгляд, я махнул рукой и сказал:

— Снимайте доспехи и проваливайте отсюда.

Они переглянулись, не веря своему счастью, а затем мгновенно стянули доспехи и запрыгнули на лошадей.

— Ты чего⁈ Они ведь расскажут про нас, — воскликнула Ари.

— Те двое в любом случае расскажут, — ответил я.

Возиться с ещё двумя пленниками мне совершенно не хотелось, как и оставлять их тут связанными на верную смерть.

Я подошёл к повозке. За решёткой, в полумраке, сидел эльф. Худой, светловолосый, с острыми чертами лица. Одежда порвана и испачкана, на скуле синяк, запястья в ссадинах от верёвок. Он смотрел на меня с отчаянной надеждой.

— Благодарю вас, — выдохнул он, хватаясь за решётку. — Вы не представляете, что мне пришлось пережить.

— За что тебя схватили? — спросил я.

— Обвинили в убийстве наследника, — эльф сглотнул и покачал головой. — Ложно обвинили. Я друг человека, что защищал его. Мы были знакомы много лет, я предупреждал его об опасности, пытался помочь. А потом наследника убили, настоящий убийца скрылся, а меня схватили и повесили на меня всё, потому что я эльф и оказался рядом.

— Варуса? — переспросил я. — Тавернщика из Шерина?

— Да! — эльф подался вперёд. — Вы его знали?

— Знал, — кивнул я.

— Тогда вы знаете, что он был верным человеком короля, — эльф говорил быстро, горячо, убедительно. — Я был его связным. Именно я передавал ему послания от двора. Именно я предупредил его о наёмнике, которого наняли убить наследника. Но я не успел. Наёмник добрался первым. Когда я оказался на площади — было уже поздно, меня схватили и обвинили без каких-либо доказательств.

— Очень знакомо, — кивнул я, вспоминая свою историю появления в этом мире.

История складная, гладкая, каждая деталь на своём месте. Варус, наследник, наёмник, ложное обвинение — всё логично, всё убедительно.

— Наёмник, который убил наследника, — сказал я. — Ты его видел?

— Видел, — эльф кивнул. — Фигура в тёмном плаще, невысокая, быстрая. Решётку в камере срезали заранее, аккуратно, профессионально. Это была работа гильдии, я уверен.

— Какой гильдии? — сузил я взгляд.

— Гильдии наёмных убийц, — он понизил голос. — Они берут заказы на самых высокопоставленных целей. Их лучший агент — эльфийка, молодая, опасная. Её прозвище…

И тут он замолчал. Его взгляд скользнул мимо меня. Ари стояла в трёх шагах от повозки. Молча, не двигаясь, со скрещенными руками. Ветер шевелил её волосы, и я знал, что эльф видит то же, что и я — острые уши, холодное лицо, гибкую фигуру.

Эльф побелел. Пальцы на решётке сжались так, что суставы хрустнули.

— Это она, — прошептал он, а потом закричал во всё горло: — Это она! Она! Убийца! Наёмница! Это всё ты!

Ари не шелохнулась. Только её глаза сузились, и голос, когда она заговорила, был таким, от которого хотелось сделать шаг назад:

— Заткнись. Или я сама заткну тебя, пока ты сидишь в клетке.

— Слышите⁈ — эльф повернулся ко мне. — Слышите, что она говорит⁈ Она угрожает мне! Потому что я знаю правду! Она наёмница из гильдии, она убила наследника и теперь хочет убить меня, потому что я знаю правду!

Я стоял между ними и смотрел то на эльфа, то на Ари.

— Что происходит? — спросил я, обращаясь к ней.

Она не ответила. Стояла, сжав кулаки, и смотрела на эльфа.

Леон подошёл и встал рядом. Рука на рукояти меча.

— Ариель, — сказал он, и в его голосе не было обычной мягкости. — Объясни.

— Вы идиоты, — процедила она, не отводя взгляда от эльфа. — Нельзя ему верить. Ни единому слову.

— А тебе можно? — холодно спросил я.