— Вас в разы больше. Просто задавите их количеством, — произнёс ледяной голос. — Это всего лишь вопрос времени.

Гертог стоял на холме и смотрел вниз, на маленькую деревню у реки, последний оплот сопротивления его сестры. Только что в поле перед деревней захлебнулась атака крестьян, но это его ничуть не огорчало.

Вокруг него стояли пятеро мужчин. Старосты соседних деревень, которых он давно использовал для контроля над крестьянами. Каждый из них пришёл сам, потому что думал, что сможет использовать Гертога в своих интересах. Каждый увидел в нём то, чего давно ждал. Один хотел земли своего соседа, потому что у того были лучшие пастбища в округе. Другой хотел место в столице, чтобы сыновья его были не сыновьями старосты, а сыновьями лорда. Третий просто хотел, чтобы все, кто смеялся над ним последние тридцать лет, перестали смеяться. Гертогу было всё равно, кто из них чего хотел, его даже забавляли как покорно и безропотно они выполняли то, что он говорил, и это было очень удобно.

— Мой господин, — заговорил один из них, грузный, в чёрном плаще с потрёпанным меховым воротником. Староста какой-то крупной деревни на западе, Гертог не помнил даже её названия. — Разведка докладывает, что защитникам Лискона помогают эльфы. Замечены лучники и маги из леса. Кроме того, жители выстроили целую систему обороны: ров, заполненный водой, скрытые ловушки, непроходимое вязкое поле.

— И теперь вам известно всё, на что они способны, — Гертог не повернулся к ним, продолжая смотреть на деревню. — И вы заплатили за это знание жалкой сотней никому не нужных людишек.

— Они никого не убили, — заметил третий староста, осторожно подбирая слова. — Из тех, кто вернулся, многие даже не ранены. Они просто пускали стрелы по ногам, поднимали из ям магией, отгоняли водой. Складывается впечатление, что они старались никого не убивать.

Гертог наконец обернулся:

— Вот как? Ну так даже лучше. Значит, отправим их в бой снова.

Старосты переглянулись. Тот, что в плаще с меховым воротником, покашлял в кулак.

— Мой господин, дело в том, что… — он замялся, подбирая слова, — Вернулась лишь малая часть…

— Ты же говоришь что те глупцы никого не убили? — удивился Гертог.

— Остальные… они перешли на сторону защитников Лискона. Бросили оружие и пошли к ним. Видимо, увидели, что их щадят, и решили, что лучше быть с теми, кто не убивае — осторожно пояснил староста.

Гертог замер, долго молчал, а потом брезгливо пожал плечами.

— Да плевать, — сказал он наконец. — Всё равно все они умрут. По ту сторону или по эту, какая разница? Стадо есть стадо, и сколько голов в нём — сто, тысяча, десять тысяч мне всё равно. Их количество имеет значение только тогда, когда оно достаточно велико, чтобы я мог не считать.

— Дело в том, мой господин, что не только эти, — тихо сказал тощий с редкой бородой. — В лагере… брожение. Многие крестьяне возмущены. Они говорят, что не понимают, за что их посылают на смерть. Что это не их война. Кое-кто открыто подстрекает к бунту, кое-кто уже сбежал ночью. Если завтра мы пошлём их снова и они увидят, что защитники Лискона снова отобьются и снова никого не убьют… то мы рискуем потерять половину войска не в бою, а из-за дезертирства.

— Подстрекают к бунту, — повторил Гертог, и впервые за весь разговор в голосе его прозвучало что-то живое. Это была ярость. — Подстрекают к бунту.

Он сделал шаг к старостам, и те невольно подались назад.

— Эти насекомые, эта пыль у меня под ногами… они — подстрекают к бунту? Им оказана высочайшая честь, какая только может выпасть смертному — пасть за интересы того, кто вскоре станет единственным богом этого мира. И они не понимают, за что?

— Мой господин…

— Это великая честь — погибнуть за мои интересы! — Гертог говорил уже громко. — Эти крысы должны на коленях благодарить судьбу за такую возможность! Они должны драться друг с другом за право первыми пойти в бой! Они должны рыдать от счастья, когда я выбираю их! А они… они не понимают, за что?

Старосты молчали. Тот, что в плаще, опустил глаза. Тощий с редкой бородой сжал челюсти, но тоже не сказал ничего. Гертог тяжело дышал, и чёрные вены на шее, в которых уже давно текла не кровь проступили ещё отчётливее, чем обычно.

Потом он медленно выдохнул, поправил рукав и снова посмотрел на деревню.

— Мой господин, — осторожно начал четвёртый староста, до этого молчавший. — Позвольте… позвольте предложить.

— Говори.

— Если защитникам Лискона удастся отбить и вторую волну, и третью, наши ряды дрогнут окончательно. Не от страха перед противником, а от того, что люди не видят смысла. И тогда никакая численность нам не поможет — толпа разбежится. Но… — он запнулся, потом всё-таки решился, — но если бы вы показали им своё могущество. Не руками крестьян, а лично. Если бы вы сломили оборону Лискона и дух его защитников, не прибегая к большим потерям, — это бы сильно укрепило веру всех ваших сторонников в вас. Это бы вернуло им смысл. Это бы… напомнило им, кому они служат.

Гертог не ответил сразу. Стоял, глядя вниз, на огоньки факелов, мерцающие на стенах Лискона. Там же был храм. Маленький, аккуратный, выстроенный руками людей и эльфов. Храм его сестры. Последний, где она ещё могла удержаться. Если он падёт, она ослабеет настолько, что не сможет даже шептать на ухо своим жалким верующим. А когда исчезнет последний голос в защиту прежнего порядка, останется только один голос. Его.

— Сломить оборону, — медленно проговорил он. — Не прибегая к большим потерям.

— Так точно, мой господин, — кивнул староста.

— Чтобы все увидели моё могущество… — повторил Гертог.

— Все, мой господин. Вся армия. Каждый сторонник увидит ваше величие и их вера укрепится как никогда, — охотно закивали остальные.

Гертог стоял молча. Солнце уже клонилось к закату, и тени деревье вытянулись и легли на деревню длинными тёмными полосами.

— Хорошо, — сказал Гертог наконец. — Готовьте войска к завтрашнему утру.

Старосты разочарованно кивнули, и тот, что в плаще с меховым воротником, уже сделал шаг назад, чтобы отправиться в лагерь, как Гертог поднял руку.

— Не для боя, — добавил он.

Старосты замерли.

— Не для боя? — переспросил тощий с редкой бородой.

— Не для боя, — повторил Гертог. — Постройте всех, чтобы они видели как завтра жители Лискона сами подойдут к храму моей сестры и сами, своими собственными руками, разрушат его. Чтобы каждый из этих сомневающихся, бунтующих крыс собственными глазами увидел, кому они служат и почему стоит служить именно мне.

Старосты переглянулись. Тот, что в плаще, нахмурился, открыл рот, не решаясь возразить, но затем всё-таки спросил:

— Но как вы это сделаете, мой господин? Вы же сами говорили, что не можете лично вмешиваться. Что не можете использовать ваши… божественные силы. Что любое прямое вмешательство…

Гертог посмотрел на него долгим, спокойным взглядом. Староста под этим взглядом съёжился и отвёл взгляд.

— У меня есть свои козыри в рукаве, — холодно сказал Гертог.

Он медленно полез в карман своего плаща и достал оттуда небольшой серый амулет. Точно такой же амулет в эту самую минуту лежал в кармане Хорака, в самом сердце Лискона.

— Нужно лишь подождать, — тихо сказал Гертог. — Совсем немного.

* * *

Лискон

Вечер в Лисконе был тихим. Пожалуй, слишком тихим.

В трактире у площади горел тёплый свет, я сидел у окна и смотрел на происходящее внутри. За длинным столом сидели Хорак и Леон, склонившись над какой-то нарисованной углём схемой на доске.

— Здесь и здесь не пройдут, — Хорак ткнул пальцем в углу доски. — Болото.

— А если сюда зайдут? — нахмурился Леон.

— Тут мы и будем их ждать. Ров узкий, по двое не пройти.

— С эльфами?

— Хорошо бы, но у нас их не хватит на оба фланга, — покачал головой офицер. — Думаю здесь обойтись крестьянами, а на восточный уже отправить магов воды. Как думаешь?

— Думаю, ты прав, — кивнул Леон. — Только пусть один эльф всё-таки будет тут, это как минимум поднимет боевой дух крестьян.

— Согласен, — хлопнул его по плечу Хорак.

Я смотрел на это и не верил своим глазам. Хорак говорил спокойно. Леон соглашался. Они не орали, не тыкали друг в друга пальцами и даже не пытались доказать, что собеседник идиот. Просто двое мужчин, которые обсуждают оборону деревни.

В дальнем углу трактира за другим столом сидели четверо гномов. Перед ними стояли кружки. Полные. Тобб смотрел на свою кружку, как на женщину, к которой он никогда не подойдёт. Грим задумчиво тыкал пальцем в эль.

А за длинным общим столом, где обычно ели жители Лискона, сидели человек двенадцать. Из них половина — эльфы. Они ели из одних тарелок с местными, передавали друг другу хлеб, кто-то о чём-то тихо говорил. Никаких разделений, никакого «мы и они».

— Что, всё настолько плохо? — раздался голос Ари рядом.

— Что плохо?

— Леон перестал кричать, что Хорак предатель, а тот не вопит что Леон идиот и тупица. Гномы не пьют, эльфы едят за одним столом с местными…

Я посмотрел на неё и она пояснила:

— Когда у вас всё в порядке, вы орёте, ругаетесь и ведёте себя как идиоты, — сказала она. — Когда у вас всё плохо — притихаете и ведёте себя как взрослые. Я уже научилась.

Ничего не ответив я лишь улыбнулся. Но улыбка вышла не совсем искренней и Ари это поняла.

— Пойду подышу, — сказал я и вышел на площадь.

В любой другой ситуации я бы порадовался таким событиям. Когда люди, которые ещё вчера были готовы вцепиться друг другу в горло, садятся за один стол — это хорошо. Когда чужаки и местные едят из одной миски — это хорошо. Когда командир, которого вчера называли предателем, спокойно расчерчивает оборону вместе с тем, кто его обвинял — это вообще лучшее, что можно увидеть.

Но к сожалению такое бывает, когда люди чувствуют, что завтра может уже не быть. Все мелкие склоки разом теряют смысл. Все обиды, все споры о том, кто старше, кто умнее, у кого длиннее меч становятся не важны. Остаётся только одно — держаться рядом и ждать утра.

И они ждали. Ждали чуда. Вот только я не верил в чудеса. Скорее, я верил в то, что если всё идёт плохо, то дальше может стать ещё хуже…

— Ну здравствуй, чужак.

Голос за спиной был ледяным. Нечеловеческим. Не голос даже, а что-то, что только притворялось голосом.

Я обернулся. В пяти шагах от меня стоял молодой стражник. Вернее, то, что осталось от тела некогда молодого стражника, чей доспех я когда-то носил. Чёрные язвы покрывали всё лицо и шею. На тыльных сторонах ладоней зияли стигматы — такие глубокие, что казалось, сквозь них можно увидеть, что за ним. Доспех на груди местами проржавел, местами просто треснул, как будто тело внутри стало больше, чем должно было быть.

Но сильнее всего пугали глаза. Это давно были не глаза человека. Это были глаза, через которые на меня смотрел сам дьявол.

— Чужой здесь ты, а не я, — спокойно ответил я.

На изъеденном лице появилось подобие улыбки.

— Предатель! Я знал! Я знал, что ты предатель! — Леон выскочил из трактира и тыкал пальцем куда-то в сторону и я повернул голову.

Там, в тени стены, стоял Хорак. В правой руке он сжимал небольшой амулет на тонком кожаном шнурке.

Хорак стоял и молчал. Не поднимая глаз.

— Он всего лишь сделал свою работу, — холодно произнёс Гертог.

— Я знал! — Леон был уже посреди площади, и меч его был наполовину вытащен из ножен. — Я с самого начала говорил, с самого начала! А вы все твердили «он наш, он за нас», «доверьтесь Хораку»! Вот вам ваш Хорак! Вот вам, любуйтесь!

— Что молчишь, предатель⁈ — вопрошал Леон. Он стоял перед Хораком, и меч уже был у него в руке. — Нечего сказать? Нечего, да⁈

Хорак молчал. Я видел только, как у него подрагивают плечи.

С крыш домов вокруг нас бесшумно поднялись фигуры. Эльфы. Один за другим, не торопясь, не сговариваясь. Десятки луков уже были натянуты, и каждая стрела смотрела в одну точку — в грудь существа, что стояло посреди площади.

— На что ты рассчитываешь, приходя сюда? — спросил я.

— На то, что выйду отсюда единственным божеством этого мира, — безэмоционально ответил Гертог.

— Очень самонадеянно, — заметил я.

— Вы можете убить это тело, — Гертог обвёл взглядом эльфийских лучников, потом снова посмотрел на меня, — но мне ничего не угрожает. Я вернусь снова, но… — он сделал паузу, — я советую тебе сперва выслушать меня.

— Не слушай его! — крикнул Леон, оборачиваясь ко мне. — Максимус, не слушай! Ничего хорошего от него ждать нельзя!

— Леон прав, — тихо сказал Хорак, не поднимая глаз. — Не нужно его слушать. Все его слова — обман.

— Серьёзно? — Леон тут же развернулся к нему. — Ты ещё смеешь разговаривать с нами, предатель?

— Лёня…

— Молчи, толстый! Молчи, я сказал!

Ари возникла рядом со мной. Просто появилась — я даже не услышал, как она подошла. В правой руке у неё был короткий кинжал.

— Скажи только, — она смотрела на Гертога, и голос её был ровным. — Просто кивни. Я разорву это тело быстрее, чем оно успеет понять, что произошло.

Гертог посмотрел на неё. Потом обвёл взглядом площадь и снисходительно засмеялся. Так смеются над детьми, которые угрожают взрослому игрушечной саблей.

— Очаровательно, — сказал он. — Просто очаровательно. Целая деревня готова разорвать одно мёртвое тело. Какая отвага.

Я смотрел на него и понимал одну простую вещь. Они правда ничего ему не сделают. То есть тело — да, тело можно разнести на куски, но это будет именно тело. И раз уж он пришёл говорить, то надо хотя бы понять зачем.

— Все стоят на месте, — сказал я громко, не глядя ни на кого конкретно. — Пусть говорит.

— Максимус, ты что, не…— опешил Леон.

— Лёня. Стой на месте, — властно приказал я.

Он сжал челюсти так, что я услышал, как заскрипели зубы, но всё-таки опустил меч.

— Говори, — сухо сказал я, обращаясь к Гертогу.

Он кровожадно улыбнулся, сделал резкий шаг в мою сторону и положил руку мне на плечо.

И мир замер. Буквально замер. Окружающие звуки не просто приглушили, они полностью исчезли. Я слышал только собственное дыхание и видел, как Леон застыл с мечом, наполовину поднятым над головой, как эльфы неподвижно стояли на крышах с луками, натянутыми до их длинный ушей. Никто не двигался.

Только мы двое. Я и Гертог.

— Я буду говорить только с тобой, — сказал Гертог.

— Говори, — кивнул я.

Он убрал руку с моего плеча и сделал шаг назад. Прошёлся туда-сюда мимо застывшей Ари, Леона, посмотрел на Хорака с амулетом, и в углу его рта снова дёрнулась улыбка.

— Знаешь, чужак, — сказал он, — я давно за тобой наблюдаю. Дольше, чем ты думаешь. С самого первого дня, когда ты упал в моём мире, как муха в чужой суп. И знаешь, что меня в тебе всегда удивляло?

— Удиви меня.

— Ты неглупый. Это редко встречается. Большинство тех, кто оказывается в чужом мире, либо сходят с ума, либо прячутся, либо начинают строить из себя героев. А ты — ты просто пытаешься выжить. Ты считаешь варианты. Ты не лезешь в драку, если можно её обойти. Ты бережёшь людей, даже когда тебе на них наплевать. Это редкое качество, чужак. И я его уважаю.

— Я тронут.

— Не язви, — он остановился напротив меня. — Я пришёл говорить серьёзно и тебе стоит отнестись к моим словам также серьёзно. Потому что я предлагаю тебе единственный выход, который у тебя остался.

— Слушаю, — произнёс я единственное слово.

— Завтра утром Лискон падёт. Ты это знаешь, я это знаю. Все, кто ещё способен думать, это знают. У вас полсотни лучников, горстка магов, четверо гномов, сотня крестьян и один чужак, который умеет копать землю. У меня — две тысячи человек, и за ними ещё столько же, кого я могу поднять за одну ночь. Это вопрос времени и этого самого времени у вас осталось немного.

Я молчал.

— Все, кто сейчас стоит на этой площади, — Гертог обвёл рукой застывшие фигуры, — завтра будут лежать на этой же площади. Твои друзья, гномы, этот толстенький — тоже, я его не пощажу, несмотря на то, что он мне послужил. Дети, которых ты видишь в окнах, старики… Лискон сгорит дотла вместе со всеми его жителями.

— И что ты предлагаешь?

— Предлагаю им жить. Всем до единого. Ни одного человека я не трону, более того — я отойду от деревни и распущу армию. Крестьяне вернутся домой, в свои поля, к своим жёнам. Эльфы уйдут в лес. Гномы вернутся к себе под землю. Лискон останется стоять, как стоит сейчас. Только без храма.

— Без храма, — повторил я.

— Без храма, — кивнул он. — Это единственное условие. Жители Лискона своими руками разрушат храм моей сестры и всё.

— Только и всего.

— Только и всего. Но это не всё, что я предлагаю.

— Удиви ещё раз.

Гертог чуть наклонил голову.

— Шерин.

Я не сразу понял:

— А что Шерин?

— Думал, я не знаю, что в тоннелях под городом остался ещё один храм моей сестры? Шерин стоит до сих пор лишь потому, что я милосерден. И жизни всех его жителей зависят от твоего решения, чужак. От твоего, не от чьего-то ещё. Согласишься — Шерин останется. Откажешься — Шерин исчезнет вместе с Лисконом. Решать тебе.

Я молчал.

— Это ещё не всё, — сказал Гертог. — Это даже не главное. Оборотень, Изабелла.

Я медленно поднял глаза.

— Она жива и я могу её исцелить, — сказал он. — Полностью. Ту, кого твой друг любит больше, чем себя. Я могу снять с неё проклятие. Не просто попытаться, как делает моя сестра, а полностью избавить от проклятия раз и навсегда. Она снова станет человеком, она и твой друг смогут жить как люди, иметь детей, состариться вместе. Всё то, на что ни моя сестра, ни кто-либо другой в этом мире им дать не сможет.

Я продолжал молчать.

— И последнее, — сказал он. — Я верну тебя домой.

Я не успел ничего ответить.

— Завтра утром, — сказал он спокойно, — ты можешь оказаться в своей квартире, в своём кресле, с чашкой кофе в руке. Твой кот будет тереться о ноги. Всё это, — он обвёл рукой площадь, застывших Ари и Леона, эльфов на крышах, — останется здесь, как сон, который ты однажды видел. Ты вернёшься в свой мир, в свою жизнь, к своей работе. Никто там даже не заметит, что тебя не было. Я могу это сделать и всё, что мне нужно от тебя — одно простое решение.

— Уничтожить твою сестру, — наконец произнёс я.

Он зловеще улыбнулся:

— Один последний храм, один последний камень и ты дома. Ты прекрасно понимаешь, что в этой ситуации есть только одно правильное решение.

Я молчал.

— Решай, чужак.

Я смотрел на него: на язвы, на стигматы, на глаза, в которых не было ничего человеческого и думал.Думал о Лисконе, о детях в окнах трактира, которых я видел сквозь стекло, когда выходил подышать. О том, как они завтра будут лежать на этой самой площади, если ничего не изменить.

Думал о Шерине, о жителях, которые прошли через многое и всё-таки сохранили в себе веру и достоинство.

Думал об Изабелле. О том, как она бросилась на армию Гертога одна, чтобы пробить нам путь и о том, как Лёня смотрел ей вслед.

Блин, да я сейчас больше всего думал о своём рыжем коте и о кофе. О-о-ох, кофе… как же мне не хватает этой горькой жижи в этом чёртовом подобии средневековья.

Я понимал, что Гертог прав. Тут было лишь одно решение, самое очевидное — решение всех проблем разом. Никто не умрёт, все вернутся домой… и я тоже.

Я выдохнул, потому что всё уже решил. Да и решать тут было нечего.