Тридцать шесть часов назад. Дом конника.

— Мартин, ты же помогал нам раньше… Неужели и ты стал таким же, как они? Эта повязка, она испортила и тебя! — разочарованно бросила молодая крестьянка, прижимая к себе ребёнка лет семи, который смотрел на конника исподлобья.

— Это всё потому что мы не хотим подчиняться Джо? Из-за этого ты схватил нас? — вторил мужик, сидевший рядом.

Конник посмотрел на них и устало вздохнул. Мужик, девушка и ребёнок. Трое.

— Это все? — спросил я, выйдя из соседней комнаты.

Он кивнул:

— Все остальные либо уже переметнулись, либо могут это сделать в любой момент.

Крестьянка вскочила и уставилась на меня. Несколько секунд она соображала, а потом её глаза расширились:

— Ты! Я помню тебя! Это ведь ты раскрыл воровство урожая Элом, Джо и остальными! Что ты тут делаешь? Ты что, теперь заодно с этими ублюдками?

— Вы правы, — кивнул я. — Вы здесь потому, что не хотите подчиняться Джо. И это очень, очень… хорошо.

Они непонимающе переглянулись и посмотрели на конника. Тот пожал плечами.

— Мартин, это что?.. — спросила она.

— Это отряд сопротивления, — сказал я. — И если мы сделаем всё правильно, то через два дня вы забудете прошедшие недели как страшный сон.

— Ты хочешь убить Джо и его людей? — спросил мужик.

— Хуже, — ответил я. — Я хочу убить его авторитет и власть.

Они молчали. Ребёнок перестал прятаться за мать и смотрел на меня с любопытством.

— Джо контролирует деревню потому, что контролирует еду, — начал я. — Уберите еду и он лишится своей власти. Пустое место с красной повязкой. Но просто украсть урожай мало, да и сделать это крайне сложно. Нужно, чтобы его собственные люди перестали ему верить, а для этого мы сделаем три вещи.

Я загнул первый палец:

— Мы подбросим свежие продукты в дом самого верного человека Джо. Утром вы устроите спектакль, в результате которого схрон продуктов будет найден. Другие стражники засомневаются, начнут подозревать, что не все они равны и кто-то ровнее. Джо же решит, что его обворовывают свои. Доверие внутри банды треснет.

Следом я загнул второй палец:

— Мартин раздаст еду тем семьям, которые больше всего нуждаются. Тайно, по ночам. Люди поймут, что Джо — не единственный, кто может их накормить и страх начнёт отступать.

Третий палец тоже загнулся:

— Когда Джо пойдёт проверять поле, то обнаружит, что урожая нет. Его единственная валюта исчезнет и платить стражникам нечем. И вот тогда…

— Тогда они его убьют! — воскликнула крестьянка.

— Тогда они его предадут, — поправил я.

— Но поле охраняют круглые сутки, — мужик покачал головой. — Как ты собираешься украсть урожай? Нас мало, их много. Это замкнутый круг: чтобы украсть еду, нужны жители, а чтобы жители подняли бунт — нужно сначала дать им еду.

— Нет, жители нам не нужны — сказал я. — Я сам займусь урожаем.

Они посмотрели на меня как на сумасшедшего. Мужик, крестьянка и ребёнок — три пары глаз, в которых читалось одно и то же: «этот чужак спятил».

— Но вы должны будете строго следовать моим указаниям, — продолжил я. — Нужно будет поднять шум, возможно даже получить пару раз.

Крестьянка посмотрела на меня:

— Кричать я умею. Да и давно не красавица, так что парочку синяков переживу.

* * *

Двадцать четыре часа назад. Тоннель под полем Джо.

— Девяносто-девять… сто, — тихо сказал я и остановился.

Вход в сарай был в ста шагах дальше, значит, я сейчас ровно под полем. Под теми самыми грядками, которые охраняют люди Джо.

Над моей головой был земляной потолок тоннеля. А где-то выше — картошка Джо.

Я поднял руки и положил ладони на потолок, закрыл глаза. Я чувствовал землю — слой за слоем: камень, глина, корни, чернозём. Где-то там, наверху, в этом чернозёме сидели клубни. Нужно было добраться до них, но не обрушить потолок, не оставить следов на поверхности.

Ювелирная работа. Месяц назад я не смог бы даже борозду ровную прокопать. Сейчас — другое дело. Я долго и упорно тренировался и теперь был куда сильнее чем прежде.

Я начал аккуратно раздвигать грунт, создавая лунку в потолке. Медленно, сантиметр за сантиметром. Земля расходилась мягко, послушно, и я чувствовал каждый корешок, каждый камушек, каждый червяк, которому не повезло оказаться на пути.

Лунка углублялась. Тридцать сантиметров, сорок, пятьдесят. Близко. Ещё чуть-чуть…

И тут мне на голову упала картофелина.

Я подобрал её, отряхнул от земли и усмехнулся. Круглая, ровная, размером с кулак. Отличная картошка. Джо, при всех его недостатках, хорошо следил за полем.

Весь урожай я не вытащу — на это ушли бы дни, да и незачем. Нужно «очистить» начало поля, те грядки, до которых Джо доберётся первым, когда придёт проверять. Чтобы он копнул раз, копнул два, копнул три — и каждый раз обнаруживал пустоту. Чтобы он поверил, что урожая нет и чтобы в это поверили все, кто будет стоять рядом.

Остальное поле трогать не нужно. Достаточно, чтобы рухнула вера Джо в то, что урожай на месте, а дальше паника сделает всё сама.

Я молча работал три часа. Вытягивал клубни один за другим, складывал в мешки, стараясь не повредить ботву наверху. К концу третьего часа у меня было четыре мешка картошки, два мешка моркови и одна ноющая спина.

Думаю, более чем достаточно.

* * *

Двадцать часов назад. Дом на восточной окраине.

Конник постучал условным стуком — два коротких, а затем один длинный. Дверь открылась — на пороге стояла женщина с ухватом наперевес.

— Мартин? — она опустила ухват, но не до конца. — Что тебе? Мы всё сделали. Корову привели, картошку…

— Тихо, — конник огляделся по сторонам и протиснулся внутрь. — Закрой дверь.

Женщина закрыла за ним дверь, после чего он расстегнул куртку и начал доставать из потайных карманов картошку и морковь.

Она непонимающе посмотрела на продукты:

— Откуда?

— Еда есть не только у Джо, — тихо сказал конник, а затем чуть улыбнулся. — Вернее, у Джо её теперь нет.

— Как это нет? — испугалась женщина.

— Скоро узнаешь, но пока — никому ни слова. Накорми детей и молчи, — строго сказал он.

Женщина взяла картофелину, повертела в руках, а потом прижала её к груди и заплакала. Конник молча вышел и пошёл к следующему дому.

* * *

Утро. Шерин.

Она стояла в толпе и ждала.

Сердце колотилось так, что казалось это было слышно со стороны. Руки тряслись, и она сцепила их за спиной, чтобы никто не заметил. Рядом стоял её муж — бледный, с поджатыми губами. Он не хотел, чтобы она это делала, но она сказала «я сделаю» и он замолчал, потому что за много лет совместной жизни усвоил, две вещи: что нужно опускать крышку в туалете и что спорить с женой бесполезно.

Мимо них протащили соседку — ту, что прятала в доме корову. Соседка картинно кричала, вырывалась, ругалась, пока охранники волокли её к площади.

Сейчас, — думала крестьянка. — Путник сказал, что когда начнётся шум, мне надо кричать и устраивать скандал.

Она набрала воздуха, вышла вперёд и крикнула:

— Несправедливо! Почему люди Джо могут выращивать еду, а мы нет⁈ Я сама видела у Эла дома кучу свежих продуктов! Они жируют, пока мы голодаем!

Голос не дрожал. Она сама удивилась, каким он получился — звонким, злым, уверенным.

Стоящий на крыльце Эл лениво усмехнулся, а затем быстро подошёл к ней:

— Дура, заткнись и не говори, чего не знаешь.

— Что, испугался, что все узнают⁈ — крестьянка не отступила. Путник сказал не отступать. Что бы ни случилось не отступать.

Эл ударил её. Больно, хлёстко, отчего в глазах потемнело, но она осталась на ногах и крикнула ещё громче:

— Вот! Бьёт, потому что правда глаза колет!

И дальше всё пошло именно так, как сказал чужак. Мужчина из отряда сопротивления мигом заглянул в дом Эла, крикнул «Еда!» и толпа хлынула в дом. Следом Эл кричал, что это не его, что это всё ему подбросили… Пришёл Джо, все пошли на поле и когда Джо начал копать пустую землю…

Она стояла в толпе, держалась за горящую щёку и не могла скрыть улыбку.

* * *

Настоящее время. Подвал дома старосты.

Я спустился по земляным ступеням, которые вырубил час назад, пока вся деревня была на поле. Подвал был тёмный, сырой, с низким потолком и в нём была одна единственная дверь.

Я отодвинул засов и открыл её. Леон сидел на полу: грязный, побитый и… абсолютно счастливый.

— Максимус! — заорал он так, что с потолка посыпалась пыль. — Я знал! Я знал, что ты придёшь! Я говорил ей, что ты нас не бросишь, что ты придумаешь что-нибудь! Ты всегда что-нибудь придумываешь.

— Тише, Лёня, — я помог ему подняться.

— Мой спаситель! Мой лучший, самый верный друг! — он бросился обнимать меня, и я зашипел, потому что он стиснул именно тот бок, в который меня ранил Варус.

— Лёня, бок, — прошипел я от боли.

— Ой, прости, — он отпустил, но продолжал сиять.

Ари сидела в углу. Она посмотрела на меня и хмыкнула:

— Мог бы и побыстрее действовать. Мне пришлось провести почти два дня с ним наедине в одной комнате. Я не сомкнула глаз.

— Боялась, что приставать будет? — усмехнулся я.

— Если бы. Этот рыцарь так храпел, что уснуть было невозможно, — хмыкнула она.

— Я не храплю, — возмутился Леон.

— Ты храпишь как стадо бобров, — отрезала Ари, подходя к выходу.

— Бобры не храпят, — обиделся он.

Я усмехнулся и вдруг понял что даже успел соскучиться по их перепалкам.

Мы поднялись по лестнице в дом старосты. Было пусто, потому что все уже были на поле, разбирались с Джо. Я шёл первым, Ари следом, Леон замыкал.

— Быстрее, — сказал я, выскочив на первый этаж. — У нас есть ещё одно незаконченное дело.

— Да, — раздался голос из тёмного угла комнаты. — Одно дело действительно не закончено.

Мы замерли. Из тени у стены шагнул Тиллан: спокойный, расслабленный, с кинжалом в левой руке.

— Я ждал тебя, — сказал он, глядя на меня. — Не сомневался, что ты придёшь за ними. Ты предсказуемый и это твоя слабость.

— А твоя? — спросил я.

— У меня нет слабостей, — улыбнулся он, и тени в углах комнаты зашевелились.

И тут я ударил ногой в пол.

Не со всей силы — точечно, в одно место, туда, где час назад я ослабил грунт, прокопав ответвление от тоннеля ровно до этого места. Доски треснули, земля под ними просела, и пол провалился.

Мы все полетели вниз. Падение было коротким — метра три, не больше, но Тиллан не ожидал и неудачно приземлился, упав на бок. Я приземлился на ноги, потому что знал, куда упаду.

Тоннель, а в нём полная, абсолютная темнота. Ни факела, ни лампы, ни щели, сквозь которую мог бы пробиться свет.

Тиллан вскочил, дёрнул рукой, но ничего не произошло. Тени не шевелились, потому что теней не было. Для теней нужен свет, а тут его не было.

— Ари, — тихо сказал я.

Она не ответила, потому что уже двигалась — бесшумно и быстро. Она видела в темноте куда лучше меня и, надеюсь, лучше Тиллана.

Вскоре послышался короткий удар, хрип и звук падающего тела. Возня, ещё удар. Леон рванулся на звук, но споткнулся обо что-то, выругался, потом ударился головой и свод тоннеля и протяжно застонал.

— Стой, — сказал я. — Она справится.

Последовал ещё один удар, стон, звук тела, впечатанного в стену, а затем тишина.

— Готово, — раздался голос Ари. Ровный, спокойный, даже не запыхавшийся.

Я достал из кармана огниво и высек огонь. Вспыхнул маленький язычок пламени, и я увидел: эльф лежал на полу тоннеля, лицом вниз. Руки заломлены за спину, кинжал валялся в стороне. Ари сидела на нём, прижимая Тиллана коленом к земле.

— Ты был прав, — сказала она, не поднимая головы. — Он сделал ровно так, как ты говорил.

Эльф действительно оказался предсказуемым. Я понимал, что Тиллан захочет отомстить и то, что о нём ничего не слышно значило лишь одно — он затаился и выжидает, чтобы неожиданно нанести удар.

Именно поэтому я решил позволить заманить себя в ловушку. Вот только ловушка эта оказалась для моего противника. Мне пришлось потратить половину ночи на то, чтобы сделать ответвление от тоннеля до дома старосты. План был прост: неожиданность, дезориентация и тьма, не позволяющая эльфу использовать свою магию.

— Вот же идиот, — добавил Леон, потирая ушибленный лоб.

Тиллан молчал. Он лежал не двигаясь и смотрел в каменный пол.

Я посмотрел на Ари. Она подняла голову и посмотрела на меня. Мы не сказали ни слова.

— Леон, пошли, — тихо сказал я.

— Куда? — не понял он. — А как же…

Он посмотрел на Ари, сидящую на Тиллане, на её лицо — спокойное, холодное, решительное.

— Но она же его… — начал Леон, и его голос дрогнул.

— Пошли, — повторил я. — Нам пора.

Я взял Леона за плечо и повёл к выходу из тоннеля. Он шёл, оглядываясь, и молчал. За спиной было тихо.

Мы вышли на свет. Яркий, дневной, тёплый. Я зажмурился и несколько секунд стоял, привыкая к солнцу.

Леон стоял рядом и смотрел на вход в тоннель.

— Максимус, — сказал он.

— Что?

— Да… наверное ничего…

* * *

Площадь Шерина выглядела иначе, чем два дня назад. Грубый помост с символом Гертога был разломан на дрова, красные повязки валялись в грязи, и по ним ходили, не обращая внимания. На ступенях бывшего дома старосты сидел Джо — в кандалах, с разбитым лицом и стеклянным взглядом. Он ещё не до конца осознал, что всё кончилось. Рядом с ним сидели связанный Эл и ещё несколько самых верных «стражников».

Вокруг площади собралась вся деревня. Двести человек — усталых, голодных, но с другими лицами. Не с теми, что я видел вчера, когда жители прятали глаза и вжимались в стены.

— Мартин! — крикнул кто-то из толпы. — Мартин, иди сюда!

Конник стоял в стороне, у стены, и старательно делал вид, что его тут нет. Но толпа уже подхватила его имя, и через минуту его вытолкнули на середину площади, где он стоял, красный, смущённый, теребя край рубахи, на которой уже не было красной повязки.

— Мартин был с ними, чтобы помогать нам изнутри! — крикнула та самая крестьянка, которая утром подняла шум у дома Эла. Щека у неё распухла и посинела, но голос был звонкий. — Он предупреждал, прятал еду, защищал нас. Пока мы все сидели и боялись он действовал!

— Староста! — крикнул кто-то. — Мартина в старосты!

— Староста! Староста! — подхватили другие.

Конник замотал головой:

— Да какой из меня староста, я же просто…

— Мартин, — сказал я, подойдя к нему. — Не спорь с двумя сотнями людей. Поверь моему опыту — это бесполезно.

Он посмотрел на меня и тяжело вздохнул:

— Ладно.

Площадь загудела одобрительно. Кто-то захлопал, кто-то засвистел, и конник, точнее теперь уже староста, стоял посреди этого шума и выглядел так, как будто предпочёл бы вернуться к своим лошадям.

Я подождал, пока гул стихнет, и поднял руку.

— Это ещё не всё, — сказал я.

Площадь притихла.

— Поля вокруг деревни испорчены, — продолжил я. — Вы это знаете и без меня. Урожай сгнил, земля мёртвая, но это не болезнь и не проклятие. Это сделал Гертог.

— Гертог? — переспросил кто-то из толпы. — Тот самый?

— Тот самый, — кивнул я. — Только он не бог и не великая сущность. Он жалкий манипулятор, который отравил вашу землю, чтобы посадить вам на шею Джо и заставить вас кланяться деревянному столбу.

— А откуда ты знаешь? — недоверчиво спросил худой мужик из «отряда сопротивления».

Я посмотрел на Леона. Тот кивнул, вышел вперёд и заговорил. Рассказал про Лискон, где Гертог устроил засуху и натравил на жителей, что пытались это исправить, адских бобров-переростков. Рассказал, как я спас деревню, как решил проблему с бобрами и вернул воду.

— Гертог использует один и тот же приём, — сказал Леон. — Приходит, ломает, а потом ставит кого-нибудь вроде Джо, который берёт власть от его имени. Мы уже видели это и победили.

Жители молчали, переваривая услышанное. Лица были серьёзные.

— И что дальше? — спросила пожилая женщина в первом ряду. — Допустим, мы восстановим поля. А через месяц придёт очередной Гертог и снова всё испортит. И что тогда? Опять ждать, пока какой-нибудь путник нас спасёт?

Я посмотрел на неё, на морщины вокруг её усталых глаз, на натруженные руки, на прямую спину. Она не жаловалась — она высказывала то, о чём сейчас думали все жители.

— Давайте построим храм, — сказал я.

Повисла тишина.

— Храм? — переспросил Мартин. — Кому?

— Киане. Богине, которая может защитить вашу землю от подобного, — сказал я.

Пожилая женщина скрестила руки на груди:

— Хватит с нас храмов. Мы два месяца кланялись деревянному столбу за миску каши. Больше никаких богов, никаких столбов, никаких жертвоприношений.

Несколько человек согласно закивали.

— Никаких жертвоприношений, — сказал я. — Никаких обязательных поклонов, никаких подношений, никакой еды в обмен на молитву.

— А что тогда? — спросила она.

— Только ваша искренняя вера и ничего больше, — ответил я. — Живите, трудитесь, растите детей. Полагайтесь на себя и на своих соседей. Стройте дома, пашите землю, варите суп, а храм… храм пусть стоит. Но не для того, чтобы вы ему служили, а для того, чтобы знать — если придёт беда, у вас есть к кому обратиться. Не на коленях, не с жертвами, а с высоко поднятой головой.

Я помолчал и добавил:

— Разница между Гертогом и Кианой простая. Гертог требует подчинения. Киана просит веру. Подчинение — это когда ты делаешь, потому что боишься. Вера — это когда ты делаешь, потому что хочешь.

Люди долго и молча смотрели на меня, а затем пожилая женщина спросила:

— А поля? Как их восстановить?

— Испорчен только верхний слой земли, — сказал я. — Несколько сантиметров. Под ним нормальная, здоровая почва. Нужно снять верхний слой и перепахать.

— Снять? — тот самый мужик из моего небольшого отряда сопротивления покачал головой. — Это работа на месяцы, да и кто этим будет заниматься?

Я посмотрел на ступени дома старосты, где сидели в кандалах Джо, Эл и остальные.

— У вас есть куча людей, которым нужно отработать свои преступления, — сказал я. — Вот пускай и копают.

Толпа загудела. На этот раз одобрительно, с усмешками и злорадством.

— Отработают, — кивнула крестьянка с распухшей щекой. — Вот увидите. Каждый день, от рассвета до заката.

— А Джо… — добавила пожилая женщина и посмотрела на него с выражением, от которого Джо вжал голову в плечи. — Джо до конца дней будет питаться лишь спаржей.

* * *

Всю ночь деревня не спала. Стучали топоры, визжали пилы, скрипели телеги с камнем и деревом. Леон таскал брёвна, и я слышал, как он командует мужиками: «левее, ещё левее, да не туда!» и мужики слушались, потому что Леон умел командовать так, что люди делали то, что нужно, и при этом не обижались.

Ари сидела в стороне у колодца и молча наблюдала. Из тоннеля она вышла через полчаса после нас– одна, спокойная, с чистыми руками. Ни я, ни Леон не спросили, а она не рассказала что стало с Тилланом.

Мартин носился по площади, организовывая людей, распределяя задачи и периодически хватаясь за голову, когда что-то шло не так. Староста из него получался нервный, но толковый.

К рассвету храм был готов.

Не дворец, не собор, не величественное сооружение. Простая деревянная постройка на краю площади — четыре стены, крыша, дверь. Внутри был каменный алтарь, сложенный из речных камней, и деревянная табличка, на которой Леон старательно вырезал «Киана». Криво, с ошибкой, но разборчиво.

Жители собрались на площади. Уставшие, невыспавшиеся, с опилками в волосах и мозолями на руках, но тут были все.

Солнце поднималось из-за холмов и первые лучи упали на крышу храма…

Я стоял у алтаря и не знал что говорить. Я не жрец, не проповедник и не пророк. Я риелтор из Москвы, которого убила богиня в образе бомжа и забросила в мир, где порой нужно кланяться деревянным столбам, чтобы получить миску каши.

Но эти люди смотрели на меня и ждали.

— Киана, — сказал я, положив руки на алтарь. — Мы построили тебе храм. Не потому что ты потребовала, и не потому что нам пообещали за это еду, а потому что мы верим, что ты поможешь нам защитить то, что мы создали. Я призываю тебя!