Про церковь, как и про ещё многое в Америке, конечно же, рассказал Миша. Без него я бы со своим шотландским акцентом мало чего добился. Не так быстро, если точнее.

— Здесь ты можешь быть даже атеистом, твоё право. Но если хочешь выглядеть нормальным — появляйся в церкви. Партнёров по бизнесу, сразу после банковского счёта, интересует, где тебя можно найти в воскресенье с утра. Так что ходи, не забывай.

Шотландцы, в основном, пресвитерианцы. Я нашёл в справочнике адрес их ближайшей церкви, съездил, убедился, что служения проводят не в сарае за кукурузным полем, и влился в ряды прихожан. Хожу не часто — когда раз в два месяца, а когда и пару недель подряд. В коробку для пожертвований бросаю доллар или два, всегда анонимно, никаких именных конвертиков с двадцаткой. На Пасху или Рождество могу и пятёрку оставить. За этим тоже следят, и я поддерживаю образ скуповатого мелкого бизнесмена. На моей официальной родине щедрых найти труднее, чем бережливых. Тысячи анекдотов о легендарной экономности шотландцев родились не на пустом месте.

Другой вариант — стать католиком, я даже не рассматривал. Хотя бы потому, что тогда пришлось бы влиться в большой коллектив мексиканцев. А для бизнеса, состоящего в основном из белых протестантов, это не лучшее, что можно придумать.

В воскресенье с утра я поехал в церковь. Первую пресвитерианскую, что на Локуст-стрит. Втиснулся на маленькую парковку у музыкальной школы, и пошёл на свидание с вечным. Служба уже началась, но я на это и рассчитывал — не придётся ни с кем раскланиваться и обнажать зубы в самой искренней улыбке. Прихожане как раз заканчивали хоровое исполнение какого-то гимна. Я эти песнопения запомнить и не пытаюсь, а когда приходится участвовать, то честно открываю на нужной странице книжечку перед собой, и пою тихо, почти неслышно, чтобы не оскорбить ничей слух.

Короче, отсидел на задних рядах вместе со всеми, сделал пожертвование и намылился на выход. Не самым первым, в серединке. Пастор за этим следит. Но мне не дали уйти спокойно.

— Мистер Морган?

Женский голос позвал, строго, как учительница в школе. А чтобы я не притворился, что не расслышал, его обладательница тут же аккуратно придержала меня за локоток. Сейчас найдут занятие. Общественники, чтоб им.

— Да, миссис Джералд? — повернулся я, растягивая рот в радостном оскале.

— Вы нам не поможете? Надо вынести столы для благотворительной лотереи. Кстати, не будете участвовать?

— С радостью, но мне надо ехать в Санта-Фе. Давайте, я оставлю пять долларов, а вы вместо меня купите лотерейные билеты?

От такого тоже лучше не отказываться. Переставить мебель, бесплатно заменить замок в кладовой, помочь перевезти подарки в приют. С такими просьбами достают не очень часто, так что можно и потерпеть.

* * *

На этот раз проехал мимо Долорес, даже не притормозил. Оставлю визит к мексиканке на рабочий день. Сегодня лучше аппетит не перебивать. Есть я планирую не в кафетерии.

На гору я ехал не один — километров за десять до конца маршрута я догнал неспешно пыхтящий грузовик, пришлось пристроиться сзади и глотать пыль и копоть до самых ворот.

Какой бы у тебя ни был пропуск, машину всё равно осматривают, но у меня там по-прежнему ничего запрещённого. Даже обёрток от жевательной резинки. Пакет с моим вкладом в пикник заинтересовал проверяющих, но вскрывать содержимое и пробовать не стали. Да и кто бы им разрешил?

Колдфилд организовал барбекю недалеко от Фуллер Лодж — своеобразного центра Лос-Аламоса, где живущие здесь ставят спектакли своими силами и дают концерты самодеятельности. Борются со скукой, как могут. Народу собралось немного: трое мужчин и столько же дам. Я, значит, седьмой.

И сюда приехал после начала: мясо уже жарится. Женщины в сторонке готовят закуски, а мужики собрались вокруг жаровни. Одеты запросто — дамы в обычных платьях, одна, вон, даже передник поверх надела. У мужчин никаких галстуков, простые брюки, рукава закатаны до локтя. С дресскодом я не ошибся, значит. Специально оделся как простой парень, работяга без образования. А тут все так выглядят. Один, правда, в очках, но это никак не показатель ума.

— Привет, — сказал я, подходя к жаровне. — Извините, что отрываю вас от такого важного занятия, но у меня тут небольшой вклад в застолье.

— О, Лео! — улыбнулся Колдфилд. — Знакомься: Роберт Сербер, — показал он на очкарика. — И Кеннет Бейнбридж. Лео Морган.

— Рад знакомству, — я отдал пакет Нику и протянул руку будущим соратникам по застолью.

Оба от тридцати пяти до сорока. Сербер выглядел рассеянным: волосы торчат, очки всё время сползают, будто он надел чужие. Бейнбридж — наоборот, собранный, с цепким взглядом, как у человека, привыкшего проверять, а не доверять. Но стоило ему улыбнуться — и сходство с кабинетным чиновником исчезало. Руку они мне пожали, но без энтузиазма.

— Ого, тут «Баллантайн»! — радостно сообщил Колдфилд, заглядывая в пакет.

— Прихватил по дороге. Подумал, что пара бутылок лишними не будут.

Меня представили дамам. Впрочем, их больше интересовало приготовление закусок, и они только вежливо кивнули.

Пока Ник знакомил меня с женщинами на другом конце площадки, Сербер с Бейнбриджем говорили о чём-то, похоже, продолжили старое обсуждение. Впрочем, стоило мне вернуться, они это тут же прекратили. Кеннет открыл бутылку пива и вручил мне.

— Давайте, за знакомство. Пока не нагрелось.

— Спасибо, мистер Бейн…

— Э, так не пойдёт. Вы бы меня ещё профессором обозвали. Мы тут не в приёмной у генерала, давайте по именам.

— Я только за. Мистер и в конторе надоел.

— А вы в какой сфере работаете? — спросил Сербер, поправляя очки.

— Замки. Ремонт и вскрытие. Вот и здесь подряд получил.

— Все в один голос утверждают, что нет такого запора, с которым бы Лео не справился, — вставил реплику Колдфилд.

— Если не жалко замок — вообще без проблем, — добавил я.

— Тогда вам к Кеннету, — засмеялся Сербер. — Он по части… силовых решений.

И вдруг смеяться перестал, поняв, что сболтнул лишнее. Но я тут же начал рассказывать байку о миссис Брикс и её муже, не желавшем впускать жену домой. Неловкость сгладилась.

За столом о науке и слова не произнесли. Исключительно погода, скука закрытого городка, плохая еда и безобидные анекдоты. Впрочем, даже шапочное знакомство с такими ребятами дорогого стоит.

* * *

Я стараюсь выпившим за руль не садиться. Ни к чему это. Здесь можно жахнуть стаканчик, а потом колесить по улицам. И тебе ничего не будет, лишь бы прошёл ровно, когда остановят. Но рисковать не хочется. Колдфилд предлагал остаться, но я не захотел. Завтра понедельник, и если я не появлюсь в конторе, там могут подумать, что наступила свобода. А вставать на два часа раньше, чтобы добраться вовремя, не хочется. И вообще, дома даже унитаз удобнее, не говоря уж о постели. Когда теряешь, а потом находишь, то ценишь выше. И я поехал. Сам себе пообещал, что не больше сорока миль в час.

Хорошо мы посидели. На второй бутылке «Баллантайна» учёные согласились, что шотландцы делают лучший виски в мире. А когда женщины начали рассказывать анекдоты, которые слышали в дамских комнатах, градус веселья достиг максимума. Смеялись все. К счастью, аттракцион по вскрытию замков требовали не очень сильно, я удачно свернул с темы, выдав очередную байку. Короче, если я вдруг зайду в гости к Бобу или Кеннету, удивления это не вызовет.

Ехал я спокойно, включил радио, джазовую станцию, только чтобы не молчало. И вроде как начал потихоньку клевать носом. Даже подумал, что стоит остановиться и походить, а лучше — ещё и умыться. И вдруг ведущий объявил, что вот следующая песня — верный кандидат остаться в истории, так она хороша. И какой-то негр запел совершеннейшую чушь. Я даже сделал громче, чтобы убедиться, что не ослышался. Нет, так и есть. Он пел «Is You Is or Is You Ain’t My Baby». Я пытался понять, что это значит, но не смог. Отдельно каждое слово понимаю, а все вместе — нет. Помню, Чепмен говорил, что у чёрных язык упрощён максимально. Но такое… Вряд ли даже Марк смог бы это перевести. Всё здесь было неправильно, будто двоечник переводил с иностранного со словарём. Но сон пропал совсем, за что авторам этой белиберды спасибо.

Всё же надо было включить станцию с классической музыкой. Там, если поют, то на итальянском, совершенно непонятно. Но останавливаться, чтобы перенастроить приёмник, не хотелось, а на ходу этого лучше не делать. Да и следующая песня вполне пристойная оказалась, хорошо певица исполняет, что друзей дохрена, когда бабло есть, а если нет — то не очень. Жаль, прослушал, как её зовут, купил бы пластинку.

Когда я припарковался у себя во дворе, то заметил, что напеваю это ужасно прилипчивое «Is You Is». Куда мир катится?

* * *

Из почтового ящика, по случаю воскресенья почти пустого, я выудил среди разной ерунды записочку от общественницы, миссис Джералд, что один из моих билетиков оказался выигрышным, мне досталась вышивка, изготовленная силами девочек из приюта. За призом полагалось приехать в церковь.

Дело, конечно, приятное. Эту фигню можно кому-нибудь подарить. Уборщице, к примеру. Повесит у себя дома в рамочке и будет любоваться цветочками или голубями, кривовато вышитыми над непременной цитатой из Библии. Но ехать за произведением искусства специально не хочу. Пусть отлежится в церкви до следующего визита. Знаю я их — явишься во внеурочное время, так попытаются получить что-нибудь на халяву. А у меня деньги не на дереве растут, я за каждый доллар вынужден нещадно эксплуатировать пятерых мастеров, секретаршу и бухгалтера.

Утром поехал в офис. И застрял там до вечера. Вот как знал, что именно в этот день миссис Торнтон срочно понадобится к дантисту, и отвечал на звонки сам. Принимал заказы, договаривался о встречах с поставщиками, воевал с клиентами, решившими, что их обслужили не так быстро, как им хотелось.

Вечером все уже ушли, а я разложил на столе бархотку, вывалил туда кучкой свои инструменты, и начал малое техобслуживание: что-то просто протереть, потому что появилось мутноватое пятнышко, где-то подправить край, что-то отложить на замену. Домой спешить смысла нет, меня там никто не ждёт, а здесь удобнее. И успокаивает, даёт привести мысли в порядок.

Тихий стук в дверь я поначалу принял за какой-то посторонний шум, доносящийся с улицы. Но спустя минуту он повторился вновь. Теперь погромче. Но те же четыре удара с равным интервалом. Я встал и пошёл к двери. Очередная миссис Брикс? Но такие, как правило, сразу начинают с громкого заявления о своём визите. Значит, кто-то другой.

С улицы мне приветливо махал рукой какой-то хмырь лет сорока, одетый в бюджетный костюмчик и многое повидавшую шляпу. Думаю, в случае голодовки из неё можно будет сварить наваристый бульон.

— Вы что-то хотели? — спросил я, не отпирая замок. — Мы закрыты, приходите завтра, — и показал на табличку с часами работы, висевшую прямо перед глазами посетителя.

— Я к вам, мистер Морган! Разрешите войти!

Английский акцент у кренделя такой явный, будто я слушаю Би-Би-Си. Ладно, открою. Послушаем, что же привело джентльмена в мятом костюме в столь дальние края.

— Прошу меня извинить, но никак не мог вас застать на месте, — начал визитёр с откровенной брехни. — Уж очень уж хотел с вами встретиться. Разрешите присесть?

Я кивнул на стул для посетителей, а сам остался стоять у двери.

— Вы не представились.

— Да? Прошу прощения. Алан Рассел.

Визитку, кстати, не подал. Развалился на стуле, бросил свою зачуханную шляпу на стол, хотя вешалка рядом, но не снял перчатки.

— И? — спросил я. — Излагайте.

— Не предложите выпить чего-нибудь?

— Бар чуть дальше по улице, из двери направо.

— Понимаю, мистер Морган, вы мне не очень рады, но обстоятельства сложились так, что…

Я стоял у двери и молчал. Он что, думает, я начну задавать наводящие вопросы?

— Мистер Морган, вы нужны родине, — вдруг выпалил этот Рассел.

— Это всё? Тогда прощайте. Родина может найти кого-нибудь повежливее, кто изложит нужды отечества в письменной форме и пришлёт мне почтой. Пошевеливайтесь, мне некогда.

Посетитель встал и ушёл.

Это идиот? Или тупой аферист, который решил срубить баблишка с шотландца? Неужели федерал? Если это они, то работают странно. В любом случае мне сейчас надо сообщить куда следует.

Где там у меня записан номер телефона, который мне показали в Лос-Аламосе, наказав звонить в любое время? Давайте, ребята, пора немного поработать.

* * *

Новости по радио здесь звучат довольно странно. Понятно, что основное — про любимую страну, другого и не представишь. Сражения с джапами за какой-нибудь островок в Тихом океане, который не на каждой карте найдёшь, преподносятся как судьбоносная битва, меняющая ход мировой истории. Высадка на Сицилию и вовсе выглядела, будто наступило второе пришествие. А я и не слышал о ней раньше. Бывает же. Интересно, что Советский Союз в сводках — классные парни, которые с нашей помощью сражаются с врагом. Сообщения по поводу освобождения Севастополя и Одессы не с придыханием, как об атолле, у которого и имени до этого времени не было, но вполне доброжелательные.

Война — где-то далеко, в новостях и кинохронике, а здесь это чувствуется разве что в лёгком дефиците расходников и умеренном падении спроса. Но один из моих мастеров, по фамилии Робинсон, оказался столь наивен, что принял газетные сообщения за правду и записался добровольцем. Вроде, и первая молодость у парня кончается, скоро сорок, трое детей, кредит за дом не выплачен, а туда же — сражаться за свободу и демократию. Но кто я такой, чтобы лезть в его судьбу? Вздохнул, пожелал вернуться живым и целым, да подписал расчёт. Даже не стал обнадёживать, что буду держать ему место. Впрочем, я пока новых сотрудников нанимать не собираюсь. Оставшиеся решили, что будут пахать за себя и за того парня. И его заработок тоже, естественно. Пусть работают, мне не жалко.

У меня других развлечений хватает. Лос-Аламос оказался штучкой весьма запутанной. Если бы у них на дверях висели таблички с фамилиями и задачами отдела, то всё было бы проще. А так мне приходилось косвенными путями выяснять, кто чем занимается. И до главных я пока не добрался. У Кеннета пустые кабинеты застать не удавалось, а ведь точно знаю, что они делают.

А Сербер? Его бумаги и другие перепишут. Вот и приходится ориентироваться на обмолвки и намёки, которые не всегда оказываются точными.

И ведь не спросишь даже у соседей по очереди в кафетерий: ребята, а вы чем занимаетесь? И пообедать не дадут, потащат к безопасникам. А они кровь пить умеют. Меня после того случая с придурком, который хотел выпить за мой счёт, мурыжили долгих три часа. И это я вроде как на их стороне был.

Вот и получается, что возможность нанести удар есть, а куда — неизвестно. Попыток у меня будет не очень много. Может, даже только одна.

Парень из чёрного списка Мишиной книги, некий Грингласс, работающий механиком, сам ко мне приставал. Улыбался, шутил. Молодой, лет двадцати, с лицом жизнерадостного дурачка. Наверняка он знает много. Но раз Михаил оставил возле его фамилии особую отметку, то общаться не стал. Лучше уж я сам всё сделаю. Так спокойнее.

Как водится, переломный момент подвернулся внезапно. Уж я точно ничего в тот день не ждал. Шёл себе спокойно по коридору одного из корпусов и вдруг заметил, что один из кабинетов не заперт. Маленькая щелочка приглашала войти и посмотреть, что там. Время обеденное, все должны сейчас пытаться поскорее набрать в тарелку переваренных макарошек, залить это дело соусом из пережаренной муки с томатной пастой. Осторожно приоткрыл дверь. Если что, всегда можно сказать, что по делу. Моей добычей могут оказаться бумаги на столе или в ящике.

И я сразу увидел, что немного опоздал. У сейфа стоял какой-то мужчина и явно пытался вскрыть замок. Я тихонько шагнул назад, чтобы незаметно уйти, и тут он повернулся ко мне.

* * *

Необязательные сведения — 3

Иногда в тексте попадаются явления и/или персоналии, не всем известные. Некоторым читателям незнание таких подробностей мешает. Так что это — замена сносок, которые АТ никак не может довести до ума до сих пор.

1) Роберт Сербер и Кеннет Бейнбридж. В отличие от Ника Колдфилда, выдуманного от начала и до конца, это реальные участники Манхэттенского проекта. Сербер в первую очередь известен сочинением «Los Alamos Prime» — вводного курса лекций об атомном проекте, который он же читал приезжающим физикам. Бейнбридж руководил подготовкой и проведением первого испытания бомбы (в реальной истории состоялось 16 июля 1945 года).

2) Is You Is or Is You Ain’t My Baby — песня появилась в 1944 и быстро стала очень популярной. В тексте обильно используется сленг, который ввергал в недоумение не только учителей английского, но и обычных слушателей. Сейчас песня входит в число джазовых стандартов и продолжает исполняться всеми, кому не лень.

3) «друзей дохрена, когда бабло есть, а если нет — то не очень». Еще один джазовый стандарт, «Nobody Knows You When You’re Down And Out». ГГ мог его слушать в исполнении Бесси Смит.