Восьмого мая сорок пятого по местному календарю Германия подписала капитуляцию. В Москве уже наступило девятое. Вот этого я не знал. Всю жизнь думал, что этот праздник для всех в один день. Выпил я вечером чуточку лишнего. Самую малость, девятого утром во рту немного сушило. Но раз среда, надо идти на работу.

Ради конца войны в Европе объявил всем сотрудникам премию в размере месячного оклада и дал указание в этот день после выполнения заказа сообщать клиентам, что в честь ви-дея сегодня всё бесплатно.

Я себя к особым патриотам никогда не причислял. Никаких флагов и ленточек, громких слов и песен за столом. Можно сказать, что я сбежал от трудностей и не погиб геройски в ополчении осенью сорок первого. Но мне хотелось верить, что всё это было не зря. В том числе и пожар, устроенный в маленьком горном селении в Нью-Мексико. Этот штат в Советском Союзе даже отличники вряд ли покажут на карте. Судьба, она знает, куда человека отвести, чтобы тот сделал положенное. Пускай так и будет.

Потом Штаты мужественно бодались на Филиппинах, Окинаве, но вся эта возня меня интересовала мало. Даже Долорес давно поняла: когда в её любимых новостях рассказывают о подвиге какого-то рядового — значит, говорить не о чем.

А я будто раздвоился. Один ходил в офис, ужинал с Долорес, гулял на пикниках, отмечал Рождество и читал книги Честертона про пастора Брауна. А второй ездил в Лос-Аламос и ждал, чем всё закончится.

После памятного пожара я только раз решился на серьёзное дело. В результате «забытой» в вентиляции тряпки перегрелось и сломалось что-то важное. Шум не поднимали, но голов полетело немало. Я специально не пытался выяснить подробности: показалось, что меня могли заметить, когда завинчивал болтики на решётке. А потом перестал даже думать о саботаже. Оказывается, на дело идти гораздо труднее, если в тылу остался кто-то дорогой тебе.

Оставалось только ждать, хватит ли сделанного, чтобы у этой машины хотя бы вильнуло колесо.

* * *

Пятнадцатого июня Фейнман встретил меня на КПП. Ждал, когда приеду. Стоило мне пересечь линию шлагбаума, он шагнул на дорогу и постучал в стекло на дверце с моей стороны.

— Привет, Дик. Что ты здесь делаешь?

Фейнмана будто подменили. Никакой улыбки и шуточек. Лицо осунулось, под глазами круги.

— Ты сегодня долго будешь?

— Пока не знаю. Ещё не смотрел заявки.

— Слушай, давай, я договорюсь, и ты перенесёшь работу. Если надо, оплачу твой день. Отвези меня в Альбукерке. Сейчас. Я прошу тебя.

— Да что случилось?

— Арлин. Прислали телеграмму — ей стало хуже.

— Садись в машину. Сам всё сделаю. Подожди меня, я скоро вернусь.

Мы выехали минут через двадцать. Дик сидел за моей спиной и молчал. Я время от времени поглядывал в зеркало заднего вида — как он? Уже после Санта-Фе заметил, что он вытер лицо ладонью. Ничего, это случается. Трудно держаться так долго. Даже самому весёлому человеку бывает грустно.

Я остановился на обочине, вытащил из бардачка салфетки и подал ему. Фейнман, казалось, не знал, что с ними делать. Просто держал в руке.

— Вытрись, — сказал я. — Возьми содовую, попей. Скоро будем на месте. Может, всё не так и плохо.

— Нет. Мы договорились, что телеграмму… Ну, когда уже…

— Ладно. Выпей воды. Потерпи, скоро будем.

Словами тут не поможешь. Горе надо пережить. Да я и не мастер утешать. Так что лучше помолчим.

Уже у ворот санатория я дал Фейнману визитку.

— Если понадобится помощь, звони. Я буду дома.

— Спасибо, Лео, — кивнул Дик и быстрым шагом направился к воротам.

Скомканные салфетки и пустую бутылку он бросил на сиденье. Пришлось останавливаться возле мусорного бака и выбрасывать.

* * *

Телефон разбудил меня рано утром. За окном только начало светать. Я посмотрел на часы — половина шестого, а потом снял трубку.

— Слушаю, Морган, — тихо сказал я.

— Лео, она умерла десять минут назад. Я не знаю, что делать.

Голос у Дика был немного растерянным. Но без слёз.

— Сейчас приеду и решим.

Трубку я аккуратно повесил, но Долорес уже проснулась.

— Что-то случилось?

— Да. Помнишь, на открытие ресторана приходила пара, весёлые такие. Мы фотографировались ещё вместе.

— Да, Дик и Арлин.

— Она умерла только что. Надо поехать, помочь с похоронами. Может, поддержать как-то. Когда вернусь, не знаю.

— Эй! Я с тобой! Давай, одевайся, заводи машину, я соберу что-нибудь перекусить.

От нашего дома до санатория минут пятнадцать ехать. За это время я успел съесть два бутерброда с ветчиной. Жить определённо стало легче.

— Ты знаешь, что Арлин — еврейка? — спросил я.

— Да мы с ней от силы десятком слов перекинулись. Такие вещи обсуждать некогда было.

— А что ты знаешь о еврейских похоронах?

— Они зарывают своих покойников в землю. Кладбище видела. Больше ничего.

— И я примерно то же самое.

— Даже если муж не знает, что делать с телом, в этом санатории наверняка есть люди, которые подскажут. Приехали. Боже, какая рань. Зато гостевая парковка пустая.

* * *

Раввина я нашёл в телефонном справочнике. Выбрал того, что поближе. Вряд ли у него будет не так, как у других. Ну, и поехал я к нему в восемь утра. Может, и рановато, но у него ведь работа такая. От Фейнмана толку оказалось мало — он считал себя атеистом и об этой стороне жизни не знал почти ничего.

Долорес осталась с Диком. Поможет ему с телеграммами. Надо известить родителей с обеих сторон, кого-то в Лос-Аламосе.

Раввина будить не пришлось. Нашёл его в синагоге. Высокий, сутуловатый, чем-то похож на Оппенгеймера.

— День добрый, — кивнул я и снял шляпу. — Вы раввин?

— Я. Но попрошу вас покрыть голову.

Ох эти условности. Но ладно, мне не трудно. И я напялил шляпу назад.

— У моего товарища умерла жена в туберкулёзном санатории. Еврейка. Надо организовать похороны.

— Хорошо. Скажите мне её имя. Хевра Кадиша заберут тело для подготовки к погребению после захода солнца сегодня.

— Похороны когда?

— Завтра в полдень.

— Замечательно. Арлин Фейнман её зовут. Урождённая Гринбаум.

— Хорошо. Предупредите там о Хевра Кадиша.

Можно подумать, я запомню. Но кивал, соглашаясь. Лишь бы свою работу сделали.

— Понял. Ваши люди после захода солнца заберут тело. Предупрежу. Могу я пожертвовать от имени семьи покойной?

Я полез за бумажником, но раввин остановил меня, чуть не схватив за руку.

— Извините, не сегодня. В шаббат лучше не заниматься таким. Завтра. Сколько сможете.

— Благодарю за помощь. До свидания.

Интересно, зачем я ездил? Наверное, можно было и по телефону всё организовать. Или раввину и трубку поднимать нельзя по субботам? Имя он не записывал. Ладно, поеду назад. Меня чужие заморочки не волнуют.

* * *

Народу на похоронах присутствовало мало. Родители из Нью-Йорка добраться не успели, а знакомые у Фейнмана здесь были только в Лос-Аламосе. Приехал Оппенгеймер, Колдфилд и Сербер с жёнами, Уилсон с Моррисоном — те самые свидетели, которые от всей души ржали над клятвой Дика о нобелевской речи. И совсем молодой пацан, лет двадцати, наверное. Я сначала подумал, чей-то родственник. Но потом он подошёл и представился: Тедди Холл. Парень в Мишиных заметках получил отметку, что обходить его надо подальше. Сливал советской разведке информацию бесплатно, из идейных соображений. Но везунчик, его не посадили, хоть и выявили. Дело не моё, но с идеалистами лучше не связываться. Впрочем, как и с другими тоже. Пока я один, некому меня сдавать.

Когда юное дарование сунулось с каким-то вопросом, я сделал вид, что не услышал его. Пусть обижается и катится подальше.

Еврейские похороны мне понравились своей скоростью и простотой. Гроб скромный, никаких оркестров и речей. Привезли, помолились, зарыли могилу. Молодцы. Я и себе так хочу, с поправкой на агностицизм.

Мы с Долорес стояли в сторонке, под ноги не лезли. Но потом к нам подошёл Оппенгеймер. Может, начальник просто решил подымить, никому не мешая — сигареты у него во рту не переводились.

— Здравствуйте, мистер Морган. Жаль, что пришлось встретиться по такому печальному поводу.

Надо же, он меня помнит. Бывает. Но нечего изображать из себя деревенщину. Я вежливо кивнул, потом произнёс:

— Долорес, разреши представить тебе Роберта Оппенгеймера. Можно сказать, моего работодателя.

— Рад знакомству, — отвесил он лёгкий поклон.

После похорон мы ушли первыми. Я посчитал, что сделал от меня зависящее, и оставаться не стал. Думаю, Дика заберёт кто-нибудь. Оппенгеймер, к примеру. Мне в этой компании делать нечего. Я — парень, который иногда подвозил Дика и дал ему переночевать в гостевой спальне. Невелика заслуга.

— Какой-то этот начальник, что к нам подходил, будто не от мира сего, — поделилась Долорес наблюдением, когда мы отъехали от еврейского кладбища.

— Просто он начинает понимать, что затея, в которую ввязался, совсем не такая, как выглядела сначала. Наверху не всегда так хорошо, как кажется снизу. Поехали, пообедаем?

— Я только «за». Мне нравится тебя кормить, даже когда ты хочешь жареной картошки без ничего.

* * *

Как-то давно, года три назад, я съездил в то место, где произойдёт испытание бомбы. В принципе, катить сто двадцать миль на юг от города было совсем не обязательно: таких клочков пустыни в окрестностях Альбукерке валом. Но в Аламогордо побывал. Кто знает, на том ли самом месте я постоял — ни полигона, ни таблички «Здесь скоро бахнет так, что мало не покажется» в то время не было.

Но я отметился. На дорогу в один конец я потратил два часа и гнал порядком — мой «Понтиак» всё же больше рассчитан на спокойную городскую езду, а не на гонки по шоссе с весьма хреновым покрытием.

Если добавить к этим ста двадцати милям ещё сотню до Лос-Аламоса, то получим расстояние, которое военный грузовик при определённом везении преодолеет за световой день. Чтобы доставить на место кучу железяк и проводов, нужны много грузовиков и примерно неделя времени. Я бы заложил полторы. Плюс монтаж. Предположим, три дня.

Если я ничего не смог изменить, то примерно шестого июля должно начаться большое шевеление, не заметить которое будет очень трудно.

Как раз выпала пятница, мой день. Я увидел, что никакой движухи у КПП нет. Зашёл в гости к Колдфилду и выпил у него чаю. Ник не спешил никуда и вёл себя спокойно.

Дик Фейнман тоже угостил чаем. И мы даже поболтали о том и сём. Он передал привет Долорес и сказал, что надо как-нибудь выбрать уик-энд и съездить в Альбукерке. Просто погулять по памятным местам. Я пригласил его в гости, можно приезжать без предупреждения.

Блин, даже Кеннет Бейнбридж сидел в своём кабинете и никуда не собирался. А ведь именно он отвечает за всю фигню и уж точно на месте не сидел бы. К нему я заходить не стал, поздоровался через окно. Просто чая многовато выпил до этого.

Потом наступил понедельник, девятое. И пятница, тринадцатое. А учёные сидели на местах, водители не ездили строгими колоннами в сопровождении военной полиции. Разве что нервные военные чаще передвигались по территории мелкими перебежками.

Новостью понедельника, шестнадцатого, стал вовсе не «пожар на военных складах к югу от Альбукерке, который привёл к сильному взрыву», а Фейнман, спросивший, в силе ли моё предложение принять его на ночь. Соответственно, в пятницу, двадцатого, мы вдвоём уехали из Лос-Аламоса.

Прошёл июль, начался август. Я мучился от жары, и днём, и ночью. Кондиционер пытался спасти положение из последних сил. Поездка в Лос-Аламос начиналась с обливания рубашки холодной водой. Утешало только одно: это последний месяц. В сентябре меня на базе уже не будет. О предстоящем увольнении никому ещё не сказал, даже Долорес не знала.

Американцы утюжили джапов ковровыми бомбардировками. Шестого августа не стало города Кобе. Диктор на радио с гордостью сообщил, что масштаб акции был явно больше, чем в марте, когда в Токио погибли около ста тысяч человек. «Город практически стёрт с лица земли. Не уничтоженное авиацией сгорело потом в пожарах. Напомню, что население Кобе, по разным оценкам, приближалось к семистам тысячам». Мне стало тошно, когда я попытался представить это. В Альбукерке в два раза меньше народу живёт.

Девятого в войну вступил Советский Союз. Через неделю стало ясно, что Квантунская армия численностью семьсот тысяч солдат просто перестала существовать. Император приказал сдаваться. Об этом диктор рассказывал с гораздо меньшим энтузиазмом.

Последняя пятница выпала на двадцать четвёртое августа. Как раз в этот день я решил сообщить людям и бухгалтерии, что мы расстаёмся.

Дик в кабинете не сидел. Как когда-то, много лет назад, он стоял на улице с тем вечно занятым итальянцем, Энрико, и пытался что-то ему доказать. Я не стал ждать: спор между двумя физиками может длиться довольно долго.

— Здравствуйте, — прервал я дискуссию.

— Привет, Лео, — кивнул Фейнман.

Энрико просто протянул руку.

— Вот, зашёл попрощаться. Увольняюсь.

— Хорошо, что сейчас подошёл, — сказал Дик. — А то на следующей неделе мог бы и не застать. У нас большое событие на выезде. Но я тебе этого не говорил, — улыбнулся он, заметив осуждающий взгляд Энрико.

* * *

Я ждал, когда же случится та самая авария на складе боеприпасов. И это произошло. Ночью с пятого на шестое сентября я проснулся от звона оконных стёкол. Долорес тоже встала.

— Что там? Землетрясение?

— Не знаю. Наверное. Утром выясним.

В офисе оказалось, что плохой сон был почти у всех. Самым информированным стал Миллер, который вышел во двор покурить. Смотрел он как раз на юг, а потому сейчас охотно описывал красное зарево на полнеба, качающийся уличный фонарь и странную дрожь воздуха, от которой его затошнило.

Я прошёл в кабинет и взял со стола утреннюю газету. Но «Альбукерке Джорнел» молчал. Наверное, им ещё не сказали, что писать.

В этот день я вёл себя как Долорес — слушал каждый местный выпуск новостей. В половине десятого утра нам рассказали всё, как есть. Вояки сочинили свою брехню, и теперь желающие могли это услышать сами.

«Многие горожане сегодня ночью проснулись от громких звуков. Очевидцы также сообщали об огненном зареве в южном направлении. Как удалось узнать нашему корреспонденту, в результате пожара произошёл взрыв на складе боеприпасов недалеко от Аламогордо, это примерно в ста двадцати милях к югу. Сведения о пострадавших уточняются. Представители министерства обороны также предупреждают об опасности поездок в южном направлении, так как возможны повторные взрывы».

Ждал, не ляпнут ли лишнее, но нет, на этом сообщение заканчивалось. Ну, теперь все бросятся перепечатывать эту ахинею. Вечером будет в «Трибьюн», как пить дать.

Я дождался конца дня и поехал в «Аделянте». Звонить не стал: работы у Долорес и так много, лучше не мешать. Зато можно явиться лично, подождать, когда она крикнет всем: «До завтра!», подойдёт к столику, за которым я пью лимонад, возьмёт меня под руку, и мы двинемся на выход.

— Слышала? Оказывается, это было не землетрясение.

— Естественно. А ещё послезавтра японцы подписывают капитуляцию! Конец войне!

— Очень хорошо. Правительство отменит военные налоги и повесит на нас мирные, размером побольше.

— Ты когда-нибудь перестанешь ворчать?

— Да. Сразу после смерти. Слушай, мне надо съездить в Нью-Йорк. Ты со мной? Надеюсь, за неделю управимся.

— Никогда не была в Нью-Йорке… А как же ресторан?

— Прошлым летом не сгорел, выстоит и сейчас. Соглашайся, и я возьму билеты до Чикаго на завтра, как раз идёт «Супер Чиф».

— Первый класс?

— Договорюсь с машинистом, в тендере поедем. Видишь, как плохо, что ты отказалась от авиашколы. Сейчас бы без разговоров сели в свой самолёт и полетели.

— Не трави мне душу, Лео. До сих пор жалею.

Дома я подошёл к телефону и набрал номер секретарши.

— Добрый вечер. Миссис Торнтон, мне нужны два билета до Нью-Йорка с пересадкой в Чикаго. На завтра, первым классом. Нет, не надо присылать, я утром заеду в офис и заберу.

* * *

Необязательные сведения — 13

1) Ви-дей — в оригинале V-Day, День победы. Термин активно культивировался года с сорок четвёртого, так что к маю сорок пятого был хорошо известен.

2) Теодор Холл — гениальный физик, вундеркинд. Был приглашен в Лос-Аламос в возрасте 18 лет. Сам передал советской разведке чертежи бомбы. Разоблачили его вскоре после войны. Но прижучить не получилось, потому что сведения были получены в результате другой секретной операции, и на суде пришлось бы это озвучить (наивные люди, честное слово). Признался в работе на Советский Союз в середине 90-х, перед смертью, после рассекречивания сведений той операции.

3) Хевра Кадиша — можно назвать это похоронной службой при синагоге. Быть участником Х. К. очень почетно.

4) Super Chief (сейчас «Southwest Chief») — знаменитый поезд компании Amtrak, идет от Лос-Анжелеса до Чикаго по территории восьми штатов. В описываемое время ездил только раз в неделю, так что Лео и Долорес крупно повезло, не пришлось ждать несколько дней.