Утром после бани нас вернули на позиции — те же, что и до Дальника, на правом краю стыка. Окопы за двое суток успели подсохнуть, но кое-где осыпались, и Бережной первым делом велел подсыпать бруствер. Колька копал старательно. Слишком старательно — лопата в руках у него ходила быстрее, чем нужно, и он уже через пятнадцать минут запыхался и заработал мозоли.

Сашка поначалу пытался с ним соревноваться, но быстро вспомнил, что для солдата главное не скорость, а умение не шибко задолбаться. Далее, дав новичку выдохнуться, начал наставления:

— Помедленнее, Колька. Не на скорость работаешь, а на день. К вечеру ещё надо будет ходы сообщения чинить, нары менять — а ты выдохнешься через час.

— Понял.

Он сбавил темп, и Сашка довольно кивнул, вернувшись к своей работе. Я отошёл от их ячейки, прошёл по ходу сообщения. Хасанов копал землю так же методично, как точил нож. Петренко — восьмой в нашем отделении, «старожил» — чуть дальше выкладывал нишу под боеприпас, с таким лицом, будто на стол накрывает. Владимир курил, сидя на бруствере, спиной к противнику — рисуясь.

— Володь.

— Чего?

— Снайпер жопу прострелит.

Владимир неуютно поерзал:

— Та я ж далеко. Да и снайперов не видали пока.

— Приказывать не буду, — развел я руками. — Если хочешь стать тем, кто посмертно расскажет нам о появлении снайпера — ради Бога.

Владимир крякнул и слез.

Я пошёл к Калюжному. Он уже закончил со своей ячейкой и теперь чистил свой «мичманский» карабин.

— Петь.

— М?

— Собери отделение через полчаса. Здесь, в тыловой ячейке.

— Зачем?

— Поговорим. Поучу немного.

— Зрозумив.

Он не спросил, чему. Понял.

* * *

Через полчаса все семеро стояли передо мной в ходе сообщения за тыловым склоном — там, где не видно с румынской стороны. Сидоринская группа в полном составе: Калюжный, Сашка, Колька, Хасанов, Владимир, Петренко, Загоруйко.

Загоруйко стоял в конце. Лицо неподвижное, глаза опущены. Он за это утро не сказал ни слова. Совсем нелюдимый стал. Плохо. Ниче, может раскачается сейчас.

— Так, мужики. Сегодня — небольшой урок.

— Чему учить будешь? — спросил Владимир скептически.

Не очень-то нравится сорокалетнему мужику у девятнадцатилетнего ефрейтора учиться.

— Двум вещам, Володь. Первая — нашего с тобой разговора продолжение. Антиснайперская дисциплина.

Я взял в руки каску — не свою, валялась на бруствере, ничейная. Подержал перед лицом.

— Когда стреляешь через бруствер — каску над бруствером. Голова — под каску. Если каска не закрывает — бруствер досыпь. Не выглядывать выше каски. Ни на сантиметр, — помолчал, внутренне извинился перед подстреленным пехотинцем, а не снайпером Гариком и соврал во благо. — Гарик высунулся — и ушел.

Бойцы молчали. Сашка — серьёзный, кивает. Колька — глаза огромные, слушает как в школе. Калюжный — спокойно, он это и сам знает. Владимир — сдержанно, но слушает. Петренко снял каску и прикидывает. Хасанов — кивнул один раз. Загоруйко — смотрит в землю. Пускай — патроны носить будет, там под ноги смотреть и надо.

— Когда нужно посмотреть, что впереди — не из-под бруствера прямым взглядом. Сбоку, через щель. Или через перископ — у нас нет, но через каску можно: чуть-чуть наклонить, посмотреть из-под краю, а лоб остаётся за металлом. Показываю.

Я показал. Каска чуть-чуть, лоб закрыт, глаз смотрит.

— А если за бруствером кусты и выше? — спросил Сашка.

— Тогда выходи на стрельбу через щель в кустах, не сверху. Делай заранее. Если не успел — лучше не стреляй вообще, чем вылезай.

— Понял.

— Теперь — второе. Когда снаряд свистит, нужно слушать тон.

— Какой тон? — не понял Колька.

— Тонко свистит, типа как комар — летит мимо, в сторону. Не в тебя. Низкий, нарастающий — твой. Когда твой — ложись. Когда не твой — продолжай работать. Запомнить нетрудно: высокий мимо, низкий — на тебя. Но если не уверен — не рискуй, лучше лишний раз залечь.

— И ведь правда, — припомнил и понял Владимир.

— Точно! — подсуетился Сашка.

— Третье, — продолжил я. — Без героизма. Мы — на работе, мужики.

Старшие кивнули, молодежь — не поняла, но сделала вид.

* * *

Кулик появился с противоположной стороны хода сообщения. Я его не услышал — а должен был. Подошёл сзади тихо, видимо, слушал последние реплики.

— Сидорин.

— Я.

— Что показываешь?

Я обернулся, козырнул. Отделение тоже подтянулось.

— Антиснайперскую дисциплину, товарищ лейтенант. И на свист снаряда тон.

— На свист — это правильно. На каске — это тоже правильно. Кто учил?

— Сам.

— Сам.

Кулик помолчал. Прошёлся вдоль ряда. Посмотрел на Кольку, на Сашку, на остальных. На Загоруйко задержался секундой дольше.

— Сидорин.

— Я.

— Ты сейчас то же самое всему взводу рассказать сможешь?

— Так точно.

— Через час, в той же ложбине, где утром завтракали. Все три отделения выстрою. Ты — расскажешь. Понял?

— Так точно, товарищ лейтенант.

— Свободен.

Он пошёл дальше. Через два шага обернулся:

— Сидорин.

— Я.

— Хорошо учишь. Не зря Бережной тебя любит.

И ушёл, а я удивленно смотрел вслед Кулику.

* * *

Через час я выступал перед всем взводом — двадцать четыре человека плюс Кулик. Ни у кого сейчас штатной численности нету.

Те же два пункта, тот же тон. Рассказал и показал минут за семь, и слушали меня внимательно — Кулик за моей спиной поддерживал авторитет своим присутствием.

После этого Кулик сказал свой кусок:

— Запомнить. Высовываться выше каски — нельзя. Услышать «свой» снаряд — лечь. У кого вопросы?

Один молодой из четвёртого отделения спросил:

— А если каски нет?

— Если каски нет — сходи до старшины, а потом — ко мне, для наказания за утрату казенного имущества.

Народ гоготнул.

— Разойтись по позициям. Всё.

Когда я возвращался в свою ячейку, Колька шёл за мной.

— Дядь Вась.

— М?

— А вот вы откуда всё это знаете?

— Жизнь, Колька, — сказал я. — Жизнь и книги.

— Какие книги?

— Про войны. Гражданскую. Финскую. Про этих… как их… разведчиков. Я в детдоме много читал, делать было нечего.

— А-а.

Он шёл и думал. Через несколько шагов:

— А мне такие книги почитать дадите?

— Если найду — дам. После войны.

Колька удовлетворённо кивнул.

* * *

Полдень был тихий. Я сидел в своей ячейке, чистил мосинку. Калюжный — рядом, в соседней, тоже чистил. Хасанов — не в ячейке, остался укреплять крышу нашей землянки подручными материалами. В углу дождем размыло, капает на Петренко. И тогда оно началось.

Я услышал тонкий, нарастающий вой — и через секунду понял, что это не наш. Раньше, чем понял, я уже заорал «Ложись» и упал на дно ячейки.

— Ложи-и-и-ись!!! — раздалось и от Кулика.

Снаряды легли частые, точные. Не как в Дальнике — там по всему фронту. Здесь — по нашему правому флангу, плотно. Я лежал на дне, смотрел на каску. Каска тряслась. Земля шуршала. Я считал — раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь. На седьмом обстрел сместился назад. На восьмом — кончился.

— К бою! — заорал Кулик.

Я вскочил к брустверу.

Они шли. Не цепью — ползли. Видимо, после Дальника поняли, что цепью бессмысленно. На этот раз — двойками, тройками, низко, через складку.

— Хасанов! — крикнул я. — Гранату дай!

— На.

Прилетела через спину. Я выдернул чеку, бросил по складке. Калюжный — слева — кинул следом свою. Сашка свою — туда же, правильно.

— По двойкам! — кричал Кулик. — Каждый — по ближайшей!

Я взял на прицел двойку метрах в ста двадцати. Один прикрывал, другой полз. Я стрелял в того, кто прикрывал — он был в более удобной позе. Попал. Передёрнул затвор, взял того, который полз. Не попал — он перекатился. Второй раз перекатиться я ему не дал.

Слева раздался страшный, надрывный, какой-то животный визг. Я обернулся.

Загоруйко стрелял в небо — винтовка почти вертикально, он жал спусковой крючок, перезаряжал и продолжал визжать. Лицо — землистого цвета, в глазах — ужас.

— Загоруйко, хорош! — крикнул я.

Он не услышал или не смог услышать. Палец нажал на крючок вхолостую, он бросил винтовку, я оценил ситуацию — враги ползут. Застрелив ближайшего, выиграл себе пару секунд, чтобы разобраться с Загоруйко. Поздно — Загоруйко уже успел выбраться из окопа и начать убегать вглубь наших позиций.

— Сто-о-ой!!! — заорал я ему вслед, но толку конечно же не было.

Из-за изгиба хода сообщения справа появился Кулик. Не глядя на меня, он встал в стойку, направил ТТ в спину Загоруйко и выстрелил. Не став досматривать, как падает тело дезертира, я повернулся к охреневшему от происходящего Сашке:

— Работай!!!

И сам последовал своему приказу, чтобы не думать о том, что это — в том числе мой залёт.

Накат длился еще минут пятнадцать. Наши пулеметы замолчали где-то через десять, и нам пришлось активнее работать ручками, гранатами, а местами — врукопашную. Оставив на поле с полсотни человек, румыны откатились. Расстреляв в спины бегущих три обоймы, я услышал команду взводного:

— Прекратить огонь!

Опустив винтовку и выдохнув, я почувствовал, что у меня по левой руке что-то течёт.

Я опустил взгляд. Рукав гимнастёрки — мокрый. На локте — дыра, и из дыры — кровь. Не сильно, не толчками — но идёт.

— Васько, — сказал Калюжный из соседней ячейки. — Ты задет?

— Чёрт, — сказал я. — Когда?

— Та я ж не знаю. Ты не упал — значит, не страшно. Покажи.

Я закатил рукав. На предплечье — длинная царапина, борозда. Пуля прошла по касательной. Болеть не болит — адреналин — но дальше будет.

— Касательное, — сказал Калюжный. — Зашить, и нормально.

— Угу.

Перевязали бинтом из подсумка — туго. Кровь остановилась.

— Вась, а че это было? — почти жалобно спросил Сашка, указав на лежащего позади позиции Загоруйко.

— Война, — ответил я. — Не все могут работать вот так, — обвел рукой. — Кто-то ломается от страха и пытается сбежать. Побежал — нарушил приказ. Побежал — подвел товарищей. Мальцев потом лучше меня расскажет.

— Та хер с ним, с Загоруйко, — сплюнул за бруствер Калюжный. — Дюже хлипкий был человечишко.

— Надо было на него рапорт сразу писать, — аккуратно, чтобы не тревожить руку, уселся я поудобней. — А теперь у меня в отделении дезертир, а я — не смог пресечь дезертирство.

— Старлей поймет, — успокоил Петро.

— Товарищ старшина тебе гимнастерку новую выдаст, Вась, — попытался утешить Сашка.

— Командир, — подошел Владимир.

Он опустился на корточки и снял каску, показав нам царапину:

— Если бы не учеба, повыше бы выглянул.

Надел каску обратно:

— Спасибо, — протянул руку.

Я пожал, благодарно кивнул.

Равиль протянул руку к ножнам. Я кивнул, он бережно достал нож Гарика.

— Поточу.

— Поточи, — улыбнулся я.

Петренко молча протянул кусок сахара. Я взял.

— Дядь Вась, — робко окликнул Колька. — Вам в санчасть может?

Мое отделение.

Кулик пришел пришел минут через пять. Лицо — грязное, как и у всех нас. На правом виске — свежая ссадина. Он отвел меня в сторону.

— Потери?

— Один, товарищ лейтенант, — доложил я и тихо добавил. — Виноват, товарищ лейтенант.

Он помолчал.

— Я напишу, что он погиб в бою.

Пронесло.

— Так точно, товарищ лейтенант, — согласился я. — Перенести? — кивнул на труп.

— Перенеси, — кивнул Кулик. — Себя. В санчасть.

— Есть, товарищ лейтенант.

— Не закончил. Подлечишься — и к комбату в штаб сразу.

— В штаб? — удивился я, вспомнив договоренность с Кравченко.

Проигнорировав вопрос, Кулик буркнул:

— Кадровые решения — моя зона ответственности. Дисциплина взвода — тоже. А ты — свободен.

Развернувшись, он ушел.

«Погиб в бою» это очень удобно для нас и хорошо для семьи Загоруйко. Ну а «зона ответственности»… Хрен с ним.

* * *

Зубкова совсем не изменилась — синяки под глазами, узкий рот, руки в крови по запястье. Только санчасть теперь не в хате, а в палатке. В другой, побольше, лежат раненые. Она меня узнала.

— Опять контузило?

— Нет. Зацепило.

— Покажи.

Я закатал рукав. Она посмотрела, провела пальцами вокруг борозды — не больно, аккуратно.

— Касательное. Промою и зашью. Сядь.

Я сел на пенёк рядом с ней. Она достала из ящичка спирт, тампон. Промыла. Жгло.

— Терпи.

— Терплю.

Молчала, пока работала. Потом:

— Вспомнил что-нибудь?

— Нет, — честно ответил я.

— М, — потеряла она интерес к разговору.

Зашила быстро — три стежка, обычной продезинфицированной нитью.

— Готово.

— Спасибо, доктор.

— Свободен.

* * *

К штабу батальона я подошел к четырём часам. Это была землянка с мощным накатом бревен сверху. Находилась в роще, метрах в восьмистах от наших позиций, чуть глубже в тылу. У входа — часовой, проверил мою книжку красноармейца и пропустил.

В землянке сидели трое. Один — комбат, я его раз видел в Дальнике, а фамилию… так и не узнал. Твою мать!

Второй — высокий, худой, со шрамом на лбу, смещенным вправо носом и в форме без знаков различия. Третий — рядовой. Писарь.

— Здравия желаю, товарищ комбат! Ефрейтор Сидорин по вашему приказу явился!

— Проходи, ефрейтор, — пригласил комбат.

Я подошел.

— Знакомься, — продолжил он. — Это — старший лейтенант Серов, командир разведвзвода батальона.

Серов поднялся, протянул руку. Рукопожатие сухое, твёрдое. Глаза светло-серые, цепкие. Шрам шёл по правой стороне лба от виска до брови — старый, давно зарубцевавшийся.

— Здравия желаю, товарищ лейтенант. Вася.

— Серов, — обозначил он и заявил. — Слухи по батальону гуляют, мол у Кулика своя разведгруппа завелась. Под твоим началом.

— Да какое там «разведгруппа», товарищ лейтенант. Ночью по полю дуриком проползли да…

Комбат стукнул по столу карандашом, и я замолчал. Он указал на ящик, я сел. Серов сел на свой.

— Так, — начал комбат. — Ситуация. У нас на участке — стык между нашим батальоном и соседним. Километров шесть восточнее. Там — лесок небольшой, и за ним — низина, по которой румыны время от времени просачиваются мелкими группами. Командование подозревает, что в этом леску они замышляют недоброе — может, накапливаются, а может и склад какой комплектуют. Федя, поставь молодому задачу.

Серов, сложив руки на груди и глядя мне в глаза начал:

— Завтра ночью идем туда малой группой. Нас — четверо. Нужен пятый.

Если «нужен», значит уже не отвертишься.

— Есть, товарищ лейтенант.

— Задача — выйти, найти, посмотреть. Если получится — взять пленного. Если нет — отойти, доложить. В бой не лезть. Оружие — для самообороны и тихой работы. Группа — я, два разведчика моих, ты, плюс проводник из местных, который ту низину знает.

— Сколько времени?

— Двое суток. Ночь — туда. День — наблюдение в укрытии. Ночь — отход. Утром послезавтра — здесь.

— Снаряжение?

— Получишь у меня перед выходом. Сейчас — к себе иди, собирайся и отдыхай. Завтра в шестнадцать ноль-ноль — у меня в землянке. Землянка разведвзвода — за рощей слева, спросишь. Повтори.

— Собраться, выспаться, в шестнадцать ноль-ноль сбор у землянки. Цель — пойти посмотреть, по ситуации — сделать больше, — повторил я.

— Хорошо. Свободен.

Я встал, козырнул комбату и Серову, развернулся, вышел.

* * *

Когда я вернулся в расположение, ближайший часовой передал приказ явиться к ротному. Вздыхая — никак командиры не отстанут — я направился в его землянку. Старлей что-то писал.

Когда я вошёл, он поднял голову. Лицо у него было привычным — спокойное, уставшее, с морщинами на лбу, которых в его двадцать четыре быть не должно.

— Здравия… — начал я.

— Садись, — перебил он, указав на стул напротив себя. — Зашили? — кивнул на порванный и грязный рукав гимнастерки.

— Только кожу, товарищ старший лейтенант.

Он серьезно кивнул и перешел к делу:

— Лейтенант Кулик доложил, что красноармеец Загоруйко погиб в бою. Подтверждаешь?

Технически даже не ложь.

— Подтверждаю, товарищ старший лейтенант.

— А теперь — расскажи, как было на самом деле, — он оперся локтями на стол и наклонился ко мне.

Командирам не врут, поэтому я все рассказал. Вообще все — о том, что уже давно видел, как в Загоруйко копится страх. Уверен — Кулик сделал то же самое. Выслушав, Кравченко помолчал и сказал то же, что и взводный:

— Кадровые решения — не твоя зона ответственности.

— Так точно, товарищ старший лейтенант, — пожал я плечами.

— Как в штаб сходил?

— Сегодня в ночь пойдем в лес, товарищ старший лейтенант.

— Просто лейтенант, — разрешил ротный.

— Так точно, товарищ лейтенант.

— Свободен, — потянулся он к перьевой ручке.

— Товарищ лейтенант, разрешите внести вклад в документооборот роты? — козырнул, я забрался в карман и протянул ротному трофей.

Хмыкнув, он взял, поднес ближе к керосинке, примерился.

— Только, если можно, я бы вашу забрал, — добавил я.

— Меняемся, — кивнул лейтенант. — Спасибо, Сидорин.

— До свидания, товарищ лейтенант.

* * *

Колька плакал — сегодня в общую могилу опустили четверых. Из первого взвода — сразу трое: на их участок пришелся самый сильный накат. Из второго — один. Митька Скворцов, из той же учебки, что и наш новобранец. Из того же пополнения. Почти ровесник — честные восемнадцать лет.

Колька плакал, стыдился слез, и от этого плакал только сильнее. Я положил ему руку на плечо, шепнул:

— Вот так.

Я взял горсть земли, бросил в могилу:

— Прости, если что не так.

Пацан шмыгнул носом, набрал землю, бросил:

— Прости, если что не так, Митька. Спасибо, дядь Вась.

Хлопнув пацана между острых лопаток, я отошел, дав ему еще немного попрощаться с другом.

— Ну? — подошел ко мне Калюжный.

— Ночью в лес иду на пару дней, — ответил я. — С разведвзводом. Пока — один. Ты в отделении за старшего.

— Зрозумив. Гонтаренко возьмёшь к нам?

Флотский. Помню.

— Возьму. Щас прямо до Кулика схожу, попрошу, — я зевнул и одернул новую гимнастерку. — А лучше сам дойди, я сегодня все командование батальона обошел.

— Устал ты, Вась, — кивнул Петро. — Иди, отдохни трошки.

Я пошел.