В пятнадцать сорок я был у землянки разведвзвода. Нашлась за рощей слева, как сказал Серов. Маскировка над землянкой — ветки и сетка, по-серьёзному, не как у нас в роте. Часовой при моём приближении встал, посмотрел молча.

— Сидорин. К Серову.

— Документы.

Я предъявил.

— Проходи.

Внутри сидели четверо. Серов, ещё двое разведчиков и один в гражданском — сухощавый дед в суконных штанах, рубахе, кепке-восьмиклинке и пожелтевшими от махорки усами. Он сидел отдельно, на ящике у стены, и смотрел в стол.

Серов поднял голову.

— Сидорин. Знакомься.

Высокий, широкоплечий, лет двадцати семи поднялся первым, протянул руку. На мизинце нет фаланги. Рукопожатие крепкое.

— Прохоров. Антон.

— Сидорин. Вася.

Второй — мелкий, сухой, лет двадцати двух. Чёрные глаза, на щеке след от ветрянки, мелкие рябинки. Тоже встал, кивнул.

— Журавлёв. Тимофей.

— Сидорин.

— Знаем уже. Хорошо ходишь, говорят.

— Та ходить-то все ходят, — поскромничал я.

Мужики ухмыльнулись.

— Это, — продолжил Серов. — Проводник наш, Огурцов Степан. Местный.

Дед поднял глаза. Глаза у него были светлые, выгоревшие от возраста, но взгляд — цепкий, охотничий.

— Здравствуй, отец, — поздоровался я.

— Одесский привоз тебе отец, — фыркнул он. — Степан Кузьмич.

Строгий какой.

Брифинг был короткий. Серов разложил на столе карту — не штабную, а полу-самодельную, с пометками карандашом и Огурцовскими крестиками в нескольких местах.

— Лесок здесь. Шибляк, в основном — низкий кустарник и редкие дубы. По периметру — полоса полыни. Внутри — низина, болотистая, с осокой. По низине проходит ручей, не глубокий. Дальше за низиной — снова шибляк, чуть гуще, и там что-то делают румыны. Прохоров — на огневом прикрытии. Журавлёв — тихая работа. Степан Кузьмич — проводник, ведёт нас и обратно. Ты — наблюдение и зарисовки на дневной позиции. Бинокль с собой, бумагу с собой. Задача ясна?

Мы покивали.

— Значит, снаряжаемся, — Серов свернул карту, положил в планшет и поднялся. — Винтовки — есть, — посмотрел на ZB за моей спиной.

Мужики — с такими же.

— По гранате на брата, — выдал. — Пайки, на двое суток.

— Та на кой мне эта пакость, — отказался от пайка дед.

Распределили между собой.

— Бинокль…

— Я еще наш, из отделения возьму, — проявил я инициативу.

— Запасливый, — подколол Серов. — Выход — в двадцать ноль-ноль.

— Так точно.

— Выход — в двадцать ноль-ноль. Свободны до девятнадцати тридцати. Свободны.

В роту я заскочил собрать вещмешок и попрощаться. Калюжный был у нашей землянки.

— Ну?

— В восемь выхожу. Двое суток.

— Зрозумив.

Он поднялся и зашел в землянку вперед меня, чтобы встретить со свертком в руках:

— На. Сухпай, — улыбнулся.

— Спасибо, Петь, — поблагодарил я.

Сало, а что еще?

— Одолжите пехоте бинокль, товарищ мичман.

— Ууу, пехтура! — забурчал Калюжный. — Сало жруть, бинокли отбирають…

Посмеялись, я пересобрал вещмешок — эх, рюкзак бы — закинул винтовку за спину, проверил нож Гарика — на месте — и протянул руку:

— Физподготовку проведи, чтоли.

— У менэ не забалують, — пообещал мичман.

* * *

Группа вышла в восемь вечера. Пятеро — Серов первым, за ним Прохоров, Огурцов в середине, я, замыкал Журавлёв. Пятеро — правильное число для разведгруппы. Шесть уже громко, четыре — мало для серьёзной операции.

Сумерки густели быстро. Степь в конце августа выстывает за двадцать минут после захода солнца. Через час уже было темно по-настоящему. Луны сегодня почти не было — тонкий месяц где-то на западе, остальное небо в звёздах. Хорошо для нас.

Огурцов вёл уверенно. Я наблюдал за ним — он шёл не по тропе, а по своему рисунку местности: то по склону, то через ложбинку, то через сухое русло ручья. Видимо, помнил каждый бугор. Шёл медленно, без рывков, и группа за ним держалась в одном темпе.

Через два часа мы пересекли первую гряду холмов. Это была ничейная зона между нашими позициями и румынскими, километра три ширины. Здесь были посты с обеих сторон и иногда патрули. Огурцов знал, где их обходить.

В одном месте он поднял руку — стой. Я застыл, как все. Через минуту — впереди, метрах в пятидесяти, я услышал. Шаги. Не один человек — четверо или пятеро. Голоса — тихие, румынский. Патруль.

Серов медленно показал ладонью вниз. Мы легли в полынь. Патруль шёл мимо нас, туда, откуда мы пришли. Я считал шаги. Они прошли метрах в двадцати от нашей позиции. Не остановились, не повернули головы. Голоса доносились — один что-то говорил, другой коротко отвечал.

Прошли. Голоса стихли.

Серов выждал ещё минут десять. Потом тихо — вперёд.

Мы пошли дальше.

К леску подошли к половине двенадцатого. Раньше графика — Огурцов оказался Сусаниным в самом лучше смысле. Лесок я узнал по описанию Серова — низкий шибляк, неровный силуэт на фоне неба. По периметру — заросли полыни выше пояса. Запахи стали другие — потянуло сыростью и жареным мясом. Где-то готовили еду. Не близко, но ветер донёс.

— Они там, — тихо сказал Огурцов. — С прошлой недели.

— Едят сейчас? — так же тихо спросил Серов.

— Поздно ужинают. Офицеры. У них всегда поздно.

— Хорошо. Идём в обход. С востока.

Огурцов повёл нас в обход. Мы вошли в лесок с противоположной стороны — метров за восемьсот от лагеря. Шли через шибляк осторожно: каждая ветка может скрипнуть, каждый сухой лист зашуршать. Журавлёв шёл сзади и аккуратно поправлял ветки за нами — чтобы не оставлять следов.

Низину мы прошли по пояс в осоке. Ручей оказался узкий, по щиколотку. Перешли по очереди — сначала Серов разведал, потом остальные. На той стороне — снова шибляк, гуще.

Здесь, в этом гуще, мы и нашли укрытие. Серов выбрал сам — небольшая ямка между корнями двух дубов, прикрытая упавшей веткой. Не нора — но и не открытое место. Виден через прорехи в ветвях край вражеского лагеря, метрах в трёхстах. Нам видно, нас — нет.

— Тут, — сказал Серов. — До рассвета окопаемся.

Окопались тихо — углубили ямку до полуметра, сверху добавили ещё веток. Тесно, зато дружно. Закончили к четырём утра. До рассвета оставался час с небольшим.

— Спать по очереди, — сказал Серов. — Дежурю первым. Через два часа — Прохоров. Потом Сидорин. Журавлёв и Степан Кузьмич отдыхают весь день, ночью пойдут впереди.

— Слушаюсь.

Уставшие от ходьбы и земляных работ мы легли. Я лёг у края, чтобы видеть в прорезь между ветками. Через минуту все спали — кроме Серова, который сидел спиной к стволу и смотрел в сторону лагеря.

* * *

Я проснулся от того, что Прохоров тихо толкнул меня в плечо. Светало. Он лёг на моё место, я приполз на его — у самой прорези, с биноклем.

День был серый, без солнца, в тумане. Это было хорошо — туман помогал нам прятаться, и одновременно чуть-чуть мешал смотреть. Но к семи утра туман поднялся, и я увидел.

Лагерь был большой. Я считал.

Палатки — не армейские, кустарные, из брезентов и плащ-палаток на жердях. Восемь больших, кучно. Около них — меньшие, наверное, для офицеров, штук пять отдельно. Костров три — на которых они готовят. Лошади привязаны — я насчитал шестнадцать коней, у дальнего края лагеря. Это, видимо, для офицеров и для перевозки минометов.

Аккуратно переписав и частично зарисовав все это, я повел бинокль вправо. Минометы. Семь стволов. Расчеты и охрана дремлют неподалеку на кучках полыни и лапнике. Посчитал врагов, записал, зарисовал — кружками минометы, крестиками палатки, треугольниками костры. Расстояние от опушки в шагах: до палаток — триста, до минометов — четыреста.

Бойцов я насчитал человек четыреста-пятьсот.

Серов зашевелился, сел, потянулся насколько позволяло пространство и переместился ко мне.

— Много врагов, товарищ лейтенант, — доложил я.

— Много, — согласился он и протянул руку к блокноту.

Я дал, разведчик поводил биноклем, сравнил увиденное с моими рисунками, кивнул:

— Продолжай.

И ушел спать обратно. Большая сила недалеко от нас скопилась. Будут наступать, это очевидно. Тревожно, но не моя забота — пусть у Серова и Кравченко голова болит. Я закончил записывать, убрал блокнот и снова взялся за бинокль.

Продолжаем наблюдения.

* * *

К полудню в вражеском лагере проснулись все. Готовили обед. Пахло варёным мясом и чесноком. Офицеры выходили из палаток умываться к бочкам. Унтеры строили солдат на короткие поверки — я следил, кто, как, в каком количестве.

И вот тогда я заметил его.

Лейтенант в чистой форме и с папкой под мышкой. Весь вид его говорил о принадлежности ко штабу или хотя бы связи. Он несколько раз выходил из палатки, шёл к небольшому шалашу (туалет) метрах в пятидесяти от лагеря — на самой опушке — и оставался там минут пять-семь. Потом возвращался.

Я наблюдал. Лейтенант сходил трижды за день — каждый раз один.

Когда Серов проснулся, я ему показал запись и шепнул:

— Лейтенант. С папкой. Раз в три-четыре часа в шалаш ходит. Один.

Серов взял бинокль. Посмотрел. Пятнадцать секунд.

— Хорошо, — сказал он. — Это наш.

— Ночью?

— Ночью. Если он выйдет ночью — возьмём. Если нет — попробуем спровоцировать.

— Как?

— Журавлёв подбросит ему повод.

Серов не объяснил, что за повод. Я не стал расспрашивать.

День тянулся медленно. К вечеру я устало передал наблюдение Серову, лёг спать. Спал плохо — в тесной норе, на боку, с ZB между коленей. Снилось ничего.

Когда меня разбудил Прохоров, было уже темно.

— Двадцать два, — сообщил он раньше, чем я посмотрел на часы. — Планерка.

Серов лежал на животе у прорези, мы вокруг него. Шёпот.

— Объект — лейтенант, — он посмотрел на меня, дав понять, что пока я спал, разведчики успели «познакомиться» с лейтенантом. Сейчас в палатке. Журавлёв подойдёт к шалашу через шибляк, оставит там вот этот свёрток. — Он показал что-то небольшое, обёрнутое в платок. — Газета румынская, неделю назад нашел на другом задании. Соскучился поди по новостям из дома. Зайдет в шалаш, увидит, подберёт. Откроет, прочитает, задержится. Пока он там читает — мы заходим. Я и Сидорин — на снятие. Прохоров прикрывает с левого фланга. Журавлёв — с правого. Огурцов — в нашей яме, не идёт.

— Если он не зайдёт?

— Подождём до двух ночи. Дальше — отход без языка.

— Понял.

— Журавлев, выдвигайся.

Журавлёв кивнул. Через несколько минут он бесшумно выскользнул из ямы и пополз через шибляк в сторону шалаша. Я смотрел, пока его силуэт не растворился в темноте. Возник он обратно через сорок минут — так же бесшумно. Поднял большой палец.

Свёрток оставлен.

Лейтенант вышел из палатки в половине одиннадцатого. У него была лампа-фонарик, маленькая — круг света колыхался впереди. Он шёл к шалашу, как раньше — один, неспешно. Дошёл до шалаша. Зашёл внутрь.

Через минуту — я этого не видел, угадывал — он, видимо, увидел свёрток.

Прошло секунд двадцать. Свет в шалаше — я его видел через щели — оставался на месте. Не двигался. Сидит летеха, читает.

Серов кивнул мне, и мы пошли. Через шибляк, низко, на корточках. Я за Серовым в трёх шагах. Журавлёв ушёл правее. Прохоров — левее. Метров двадцать, пятнадцать, десять.

Шалаш — впереди. Свет внутри. Тихо.

Серов жестом показал — ты обходишь сзади, я с фронта. Тридцать секунд. Я пошёл. Обошёл шалаш с тыла. Стенка — из веток, тонкая. Воняет. Я прижался ухом, услышал — дыхание, шорох бумаги. Лейтенант читал.

Серова было не видно, но я знал, что в условленное время он будет на месте.

И — в одну секунду.

Я с ножом — в стенку, прорезал, ввалился. Серов одновременно — в дверной проём. Лейтенант не успел даже встать — сидел на корточках, газета на коленях, лампа на полу. Серов накрыл ему рот рукой, я — приставил нож к горлу.

Он застыл. Глаза огромные. Старается не дышать.

— Молчи, — шёпотом, по-русски, велел я.

Он не понял — румын. Но застыл, потому что нож у горла любой язык переводит. Серов быстро вытащил из-за пазухи кляп — тряпку, скрутку — и засунул ему в рот. Связали руки за спину — быстро, верёвкой из вещмешка Серова. Подняли.

Лампу я погасил — прижал крышкой.

— Идём, — шепнул Серов.

— Жопу-то не вытер, — заметил я.

— Ниче, потерпит, — фыркнул командир.

Мы вытолкали лейтенанта из шалаша. Он шёл тихо — кляп, нож у горла, не дернешься. Журавлёв и Прохоров встретили нас за шалашом, в шибляке. Дальше — через низину обратно. Огурцов уже ждал нас в яме, со снаряжением.

* * *

Через час мы были в полукилометре от леска. Шли быстро и тихо — насколько можно. Лейтенант семенил между мной и Серовым — руки связаны за спиной, кляп, Серов ножом в спину задает направление.

Журавлёв шёл впереди разведчиком, Прохоров замыкал. Огурцов рядом с лейтенантом, время от времени тянул за рукав, когда нож Серова плохо направлял ценный живой трофей.

И тут — в темноте за нашими спинами — в лагере вспыхнул огонь.

Не один — сразу четыре. Кто-то бежал с факелами. Потом — выстрел. Один. Сигнальный, не боевой.

Они хватились лейтенанта.

— Быстрее, — тихо сказал Серов. — До балки. Там разойдёмся.

Огурцов сделал движение в сторону — повернул нас на новую тропу, к лагерю мы шли по другой. Выбравшись в сухое русло ручья, мы побежали. побежали.

Огурцов споткнулся о ветку корня, упал, и я был уверен, что хрустнул совсем не корень. Проводник сдержал крик и тихо зашипел сквозь зубы.

— Идти можешь? — спросил его Серов.

Огурцов даже пробовать подняться не стал:

— Нет!

— Тащим, — велел Серов. — Сидорин, лейтенант на тебе. Прохоров, бери Огурцова.

— Понял.

Прохоров склонился, поднял Огурцова — не на руки, а на спину, как мешок. Огурцов легче меня раза в полтора, сухой дед, но Прохоров все равно крякнул от натуги. Едва мы возобновили движение, как сзади грянула стрельба. Длинными, по лесу, не глядя.

Пули шли через ветви над нами, и мы вжимали головы в плечи. Одна срезала веточку прямо у Серова над головой — он не остановился. Огурцов на спине Прохорова шипел сквозь зубы каждый шаг — нога трясется.

Метров через сто над лесом поднялась осветительная ракета. Белый свет, висит на парашюте, медленно опускается. Освещает всё. Мы упали в кусты, прижались к земле. Лейтенанта я толкнул вниз перед собой, прижал. Ракета горела минуту. Потом погасла. Через десять секунд — вторая, затем — третья и четвертая. Мы бежали в перерывах между ракетами — метров по пятьдесят. Огурцов от очередного падения за бревно вырубился и больше не стонал. Прохорову стало легче — хотя бы дед над душой не бухтит.

* * *

Они отстали километра через два. Я слышал, как стрельба становится тише, потом — редкая, потом — совсем кончилась. Решили далеко в темный лес не ходить, и правильно решили — вдруг мы их в засаду ведем?

Огурцова на руках мы тащили ещё километра три, до очередного сухого русла. Там Серов остановил группу:

— Перекур.

Мы упали в траву. Прохоров аккуратно положил Огурцова на спину, тот дышал тяжело, лицо мокрое от пота. Журавлёв проверил его ногу — в темноте, на ощупь:

— Перелом, товарищ лейтенант. Закрытый.

— И то хлеб, — порадовался командир. — Носилки.

От конвоирования живого трофея меня никто не освобождал, поэтому носилки из ремней связали Прохоров и Журавлев. Положив на них деда, мы пошли дальше, чтобы часам к трем ночи добраться до наших позиций. Часовой, молодой и нервный пацан, чуть не среагировал, но Серов вовремя назвал пароль.

Огурцова сдали санитарам сразу — пришли двое с настоящими носилками, унесли в санчасть. Лейтенанта — в штаб батальона, под конвоем. Серов пошёл с ними, доложить, и для этого одолжил мой блокнот.

Прохоров, Журавлёв и я остались у штабной землянки.

— Ну ниче так сходили, — поделился я выводом.

— Удачно, — кивнул Прохоров.

— Дед подвел, — заметил Журавлев.

— Дай Бог здоровья, — пожелал я.

Мужики достали кисеты, предложили мне. Я отказался, они скрутили самокрутки и закурили. Усталость — тяжелая, замешенная на остатках адреналина и беге по лесу — накрывала с головой, и я едва дождался возвращения Серова с моим блокнотом. Попрощавшись с мужиками, пошел к себе.

Светало. Неподалеку от нашей землянки горел костерок. Рядом сидел Равиль, насадивший на палочку кусок сала и сующий его в огонь. Поднял голову, увидел меня, кивнул.

Я кивнул в ответ и полез в землянку, на ходу остановив начавшего было подниматься с нар Калюжного:

— Потом, Петь.

— Отдыхай, Васько, — не обиделся он.

Закрыв глаза, я услышал далекий, знакомый рокот с той стороны, откуда мы сегодня вернулись. Наша арта отрабатывает по квадрату со скоплением. Хорошо сходили.