После вылазки Кулик поощрил нас суточным отдыхом в тылу — вменяемые у нас командиры, дают бойцам отдохнуть после серьёзной работы. Та же балка километрах в семи от позиций, что и в прошлый раз. Отличие — большое серое сооружение из нескольких сшитых вместе палаток. Из торчащей трубы валил густой дым. Рядом — пяток бочек с водой, под ними — костры.

Баня! Полевая баня! При виде ее я чуть не ускорил шаг и не начал раздеваться заранее, но я удержался и даже не попытался реализовать ефрейторский чин для прохода вперед — в бане все равны.

Проходящий мимо куда-то по своим делам Бережной на всякий случай напомнил «контуженному»:

— Через час — обед, в два — построение. Разрешаю пропустить обед.

— Спасибо, товарищ старшина!

Юморист.

Я стоял рядом с Калюжным и Сашкой. Сашка снял трофейные сапоги, не забывая стрелять глазами по сторонам — всем ли хорошо видно? — и чистил их тряпочкой, чтобы после бани ходить в блестящих.

— Э, третий взвод!

Я обернулся. Из очереди махал Владимир — усатый, мордатый, голый по пояс, кожа белая там, где её солнце не достало. На груди вытатуированный, старый, выцветший крест.

— Здорова! — махнул я.

— Ко мне давайте, я тут место держу.

Я подошёл. Калюжный с Сашкой пристроились следом.

— Радио-то взяли? — спросил Владимир.

— Не радио, телефон. Аппарат старый.

— Не лучше нашего, выходит, — хмыкнул он.

— Это да.

Я ждал, что усатый спросит о том, почему я его не взял, но он не спросил — понимает.

Очередь подвинулась. Из палатки выкатилась стая распаренных бойцов. Один из них зашатался, чуть не упал — его подхватили под руки.

— Трохи перегревси, — прокомментировал Калюжный и подколол Сашку. — Смотри, учись.

— Да я в баню всю жизнь ходил! — отмахнулся пацан и похвастался. — Дядь Володь, смотрите какие сапоги с румына снял!

— Добрые, — с улыбкой ответил Владимир и подмигнул мне.

К нам подошел задержавшийся где-то Хасанов. Покивали друг дружке. Молчит, и ладно — бывают такие люди, которые говорят слов двадцать в год, и все по делу.

* * *

В палатке пахло мокрым деревом, паром, дёгтем и мылом. Пар висел плотный, через него было едва видно на три шага вперёд. На лавках мылись человек двадцать — кто стоя у ведер и бадей, кто сидя, кто плескал на себя из ковшика.

Сначала — парная. Вот вроде лето на дворе, и лето — жаркое, но все равно такое чувство, будто сырость и холод впитались в косточки. Теперь — выходят. После парилки мы нашли свободное место и приступили к делу. Намылив голову, я зажмурился от легкого, приятного покалывания — наконец-то нормальная помывка, а не ручей или бадья с холодной водой! Смыв голову, я протер глаза и увидел спину Петро. На ней — огромная, во всю спину почти, татуировка с силуэтом корабля.

— Хера се! — оценил я. — Крейсер?

— А то ж! — отозвался Калюжный. — «Красный Кавказ» мой. В Севастополе кажись нынче, на ремонте. Но это — другой, а мой — вон он.

— Я тоже наколку хочу! — заявил Сашка. — Но крейсер мне, наверно, нельзя?

— Куды тебе корабль, сухопутному? — хохотнул Калюжный. — Чобит трофейный наколи — в самый раз буде.

Поржали, Сашка обиженно гремел ковшом.

Помывка заняла минут двадцать. Я смыл с себя пыль, пот, чужую кровь и порох — всё, что въелось за две недели и что не получилось смыть раньше. Приятная тяжесть в теле и голове обещали крепкий, здоровый сон, но сначала нужно пообедать.

Баню мы покинули как зашли — вместе. Калюжный принялся делать зарядку у входа, Володя, довольно отдуваясь в усы, уселся на бревнышко обмахивать себя полотенцем, Сашка тут же принялся наматывать портянки, чтобы поскорее надеть трофей. А я увидел в очереди политрука. Узнал не сразу — Мальцев в простой рубахе, в галифе с подтяжками, босой и без очков. Не лезет вперед, хотя мог бы.

— Здравия желаю, товарищ политрук, — поздоровался я.

Близоруко прищурившись, Мальцев меня узнал:

— Здравия желаю, товарищ ефрейтор. Как там? — кивнул на баню.

— Балдеж третьей ступени, — оценил я.

Мальцев тихо рассмеялся и спросил:

— Товарищ ефрейтор, вы очень красноречиво молчите во время политзанятий.

— Не понял, товарищ политрук, — соврал я.

— Молчите так, словно вы уже все слышали и знаете, — объяснил он. — Когда я говорю о неизбежности победы, на вашем лице отражается уверенность. Слишком уверенная уверенность.

— Не понимаю, товарищ политрук, — развел я руками. — Победа, очевидно, будет за нами.

— За нами, — признал он. — А когда я рассказывал о том, что наши враги в массе своей — такие же рабочие и крестьяне, на вашем лице была скука. Вы не чувствуете классовой солидарности?

— Я не верю в возможность распропагандировать «снаружи» отмобилизованных врагом рабочих и крестьян, — признался я. — И не вижу смысла лишний раз напоминать себе о классовой солидарности. Когда закончится война, я с радостью буду брататься с разгромленными врагами, а пока — да, мне не нравится слушать о том, что они — такие же люди, как мы. Это слишком очевидно и одновременно бесполезно.

— Я услышал вашу позицию, — задумчиво кивнул политрук. — И, полагаю, для вас она сейчас единственно верная.

— Так, товарищ политрук, — подтвердил я. — Разрешите идти?

— Ступайте.

Я пошёл, а Мальцев остался стоять в очереди.

* * *

Обед был тёплый и обильный — перловка с мясом, чёрный хлеб, чай с сахаром, по куску. Сахар был мелкий, серый, не пиленый. Бойцы радовались как дети — сахар здесь нынче местах большая редкость.

Я сидел с Калюжным, Сашкой и Равилем у костра. Особый статус нашей маленькой группы словно окружил нас невидимым, но осязаемым для остальных барьером, и народ к нам с вопросами не лез. Сашке это было обидно, и он как будто призывал желающих, с улыбкой обмениваясь кивками с бойцами.

Когда я доел кашу до половины, экономно запивая в кои-то веки сладким чаем, из-за полевой кухни вышел Бережной:

— Сидорин!

— Я!

— Иди сюда.

Хоть бы доесть дал! Поставив котелок и чай, я подошел к старшине.

— Пополнение пришло, — сообщил он. — В нашу роту — четверо. Во взвод ваш — двое. Кулик одного тебе в отделение пришлет.

— Так точно, товарищ старшина. Молодой?

— Та как сын полка наш, — кивнул на Сашку бережной. — По документам — восемнадцать, но на вид не дашь.

Эх, пацаны. Зачем торопитесь? Знаю зачем, и от этого горько.

— Понял, товарищ старшина. Где искать молодого?

— Сам найдет, — отмахнулся он. — Он после учебки, дикий совсем. Ты его подучи, а то строевым в атаку пойдет и помрет без толку.

— Сделаем, товарищ старшина, — пообещал я.

Прибывший паренек действительно был мелковат — на голову ниже меня, а Василий-то совсем не великаном был. Тощий. Шея длинная. Гимнастёрка великовата — закатана на запястьях. Пилотка набок. Глаза светло-серые, удивлённо-внимательные. Лет ему было точно не восемнадцать. И не семнадцать. На вид — шестнадцать, может, начало семнадцатого.

— Товарищ ефрейтор, Красноармеец Шумилин прибыл в распоряжение! — вытянувшись, козырнул он.

— Добро пожаловать, боец, — козырнул я в ответ и спросил. — Как звать?

— Николаем, товарищ ефрейтор! Колькой!

— Котелок есть?

— Так точно, товарищ ефрейтор!

— Тише, не на плацу, — убавил я ему громкость. — Задача первая — с котелком сходить до полевой кухни и получить кашу.

— Так точно, товарищ ефрейтор! — тише, но не намного, ответил Шумилин и реально строевым шагом пошел за кашей.

— Салага, — «солидно» цыкнул Сашка.

— Салага, — согласился я. — Сейчас придет, и я его к тебе прикреплю. Будешь учить. Он накосячит — с тебя спрошу.

— А че я-то сразу, Вась? — не захотел он. — Молодой, необученный, а я за него огребай?

— Армия, Сань, — хлопнул я его по плечу. — Ты что, до Берлина в красноармейцах ходить собрался?

Сашка похлопал глазами, немного подумал о перспективах вернуться домой не простой пехтурой, а командиром и решительно покачал головой:

— Не хочу. А как?

— Да как? — развел я руками, заодно зацепив свой котелок. — Я — вон, уже ефрейтор, командир отделения. Петро скоро моим замом будет. Будете, товарищ мичман?

— Шо бы и нет? — пожал плечами Калюжный.

— А я? — спросил Сашка.

— А ты — на перспективу подумай, — предложил я. — Однажды я стану сержантом, товарищ мичман — ефрейтором. Кем станешь ты в этом случае?

— Замом? — догадался Сашка.

— Вот! — кивнул я. — Но чтобы стать хотя бы замом, нужно себя зарекомендовать, научиться нести тяжелую командирскую ношу. Понял?

— Так точно, товарищ ефрейтор!

Колька вернулся с кашей, Сашка подвинулся и похлопал по бревну:

— Сюда давай, боец! Поделюсь с тобой армейской смекалкой.

Новобранец посмотрел на меня.

— Прикрепляешься к Александру Малявину, — кивнул я. — Сашка высотку брал, потом — на Дальнике выстоял в рукопашной, а вчера мы провели диверсию, ликвидировав вражеский НП. Слушай его.

— С трофеями вернулись! — вытянув ноги, Сашка покачал сапогами.

— Слушаюсь, товарищ ефрейтор! — козырнул Колька.

— Значит так, — солидно начал Саня «курс молодого бойца». — Сперва расскажу, че делать при артиллерийском накате…

Я доел, пацан успел за это время поделиться первой частью военной мудрости — даже поправлять не пришлось — и спросил:

— Сколько тебе, Коль?

— Восемнадцать, товарищ ефрейтор.

— Знаемо мы ваши «восемнадцать», — без радости хмыкнул Калюжный.

— Хер с ним, — решил я. — Восемнадцать — значит восемнадцать. Откуда?

— Из учебки Самарской, товарищ ефрейтор.

— Мне с учебки нихера кроме стрельбы не пригодилось, — поделился Сашка.

Я отвесил ему легкий подзатыльник:

— Не сквернословь при старших по званию.

— Виноват, товарищ ефрейтор!

* * *

После обеда я повёл Кольку в нашу землянку. Сашка увязался следом — под предлогом, что ему «тоже надо». Хасанов в это время сидел у входа в землянку, точил нож. Перевелся в отделение — я перед отходом в тыл Бережного попросил посодействовать.

— Колька, это Хасанов Равиль. Татарин из Казани. Попусту не треплется, за него говорит его нож.

Равилю характеристика понравилась, и он даже протянул Кольке руку.

— Здравствуйте, — пожал тот.

Хасанов кивнул и вернулся к ножу.

— Землянка наша, — сказал я. — Вот эти нары занимай, — указал на те, что раньше принадлежали Гарику. — Сверху — я, напротив у нас Саня с Петренко. Там — товарищ мичман с Владимиром. Дальше — Загоруйко с Равилем. Вместе — гордость южного фронта, победоносное третье отделение.

— Товарищ ефрейтор, разрешите обратиться? — влез Сашка.

— Разрешаю.

— Товарищ ефрейтор, разрешите занять нары Гарика?

Не хочет «салаге» отдавать такое место, и не только потому, что я сплю над ним.

— Разрешаю. Колька — занимаешь Сашкины нары.

— Хорошее место, уютное, — кивнул Саня.

— Так точно, товарищ ефрейтор, — уныло козырнул Колька.

Я оглядел почти пустую землянку. Нужно будет собрать свое отделение, немножко подучить тому и другому. Займусь.

— Винтовку-то чистил? — спросил Сашка, когда Колька бросил свой вещмешок на нары и поставил «мосинку» в пирамиду.

— Чистил, — буркнул пацан.

— А разбирал?

— Разбирал.

— А под огнём собирал?

— Под огнём — нет.

— Вот! — важно заявил Сашка так, будто всю жизнь под огнем только чисткой и занимался. — Ты её под огнём собрать сможешь?

— Не знаю.

— Не знаешь, — Сашка укоризненно вздохнул. — Плохо. Сейчас покажу, — он сцапал свою и Колькину винтовки и подсел к новобранцу. — Давай, разбираем, а я буду голосом имитировать огонь. Тра-та-та-та-та…

Я от греха подальше вышел из землянки, заткнул рот руками и рассмеялся. Следом выкатился Калюжный — в такой же конфигурации. Просмеявшись, он вздохнул и посерьезнел:

— Та шо ж это такое? Одному восемнадцать нема, и другому нема. Не отделение, а детский сад.

— Сашка чутка постарше, — заметил я.

— Та вони оба врут, — отмахнулся Петро.

— Я бы тоже врал, — вздохнул я.

— И я, — согласился он и улыбнулся. — Надулся наш диверсант — вин-то не с учебки, обстрелян.

— Надулся, ага, — улыбнулся я. — Ниче, полезно — пусть старшим себя научится чувствовать. Башке полезно.

— Сопрут сапоги у дурака, дохвастается, — предположил Петро.

— Могут спереть, — согласился я.

Все мы люди.

— А ты шо, педагог? — вдруг спросил Калюжный.

— Не, — покачал я головой. — Просто детдомовский.

В обеих жизнях.

— А, — кивнул Петро и больше не спрашивал.

* * *

К вечеру балка заполнилась дымом — бойцы грели воду и готовили у кого что было на индивидуальных кострах, кто-то стирал гимнастёрки, кто-то спал. Я сидел у нашего костра и смотрел, как Хасанов точит нож — не свой, чужой.

— Чей? — спросил я.

— Кулика.

— Просил?

— Я просил, — ответил Равиль.

Понимаю.

Хасанов работал точильным камнем медленно, с размеренными движениями. Каждый штрих — одинаковой длины. Я понял, почему Калюжный его рекомендовал на вылазку. Такие руки в темноте не ошибаются.

Колька с Сашкой пришли к костру через час. У Кольки винтовка была разобрана и собрана уже трижды — он мне об этом гордо доложил. Сашка стоял рядом с видом инструктора, который в меру гордится учеником.

— Молодец, — сказал я Кольке. — Завтра ещё с Сашкой поработаешь. Под его командой.

Сашка надулся ещё больше.

— Товарищ ефрейтор, разрешите спросить? — козырнул новобранец.

— Разрешаю.

— Какие приказы по службе на ближайшее время?

Я улыбнулся.

— Сегодня — отдых. Завтра в шесть — подъём, построение. Дальше — что товарищ лейтенант скажет. Сейчас — ешь ужин и спи.

— Слушаюсь.

— Колька.

— Я, товарищ ефрейтор!

— Вне строя можно попроще, — подмигнул ему я.

— Спасибо, дядь Вась! — просветлел пацан, приняв оптимизацию за поощрение.

На здоровье — на передовой поводов для радости у нас всех станет сильно меньше.

* * *

Ночью в землянке стояла уже привычная смесь звуков — храп с трёх сторон, кашель, бормотание во сне. Сашка подо мной дернулся, тихо застонал и затих. Колька долго ворочался, пока не привык и не вырубился. Калюжный спал ровно, Хасанова вообще не было слышно — то ли спал, то ли смотрел в потолок, не понять.

Я лежал на спине, смотрел в темноту. Вспомнил Гарика. Вспомнил его лицо за секунду до выстрела. Вспомнил, как зажимал ему горло платком. Платок я постирал, но до конца такое не отстирывается. Я перевернулся на бок, закрыл глаза. Завтра — снова работа.