Через два дня после Дальника Бережной нашёл меня у кухни.

Я как раз закончил с кашей и сполоснул котелок дождевой водой — после Дальника опять зарядило, не сильно, но казалось, будто весь мир пропитался противной, холодной влагой.

— Сидорин. Ко мне в землянку, через десять минут.

— Есть, товарищ старшина.

Он ушёл, не оглянувшись. Я свернул котелок в вещмешок, кивнул Калюжному — тот сидел на бревне и зашивал порванную в подмышке тельняшку:

— Бережной зовёт.

— Шо за шум?

— Узнаем.

— Удачи, Васько.

Я пошёл.

В землянке кроме старшины был Кулик. Сидели за столом, на котором лежала придавленная подстаканником, стильной папиросницей из нержавейки и чернильницей карта местности нашего сектора. Глаза скользнули по карте, отмечая важное. Наши позиции отмечены красным карандашом, румынские — синим, между ними — пунктир, нейтралка.

— Подойди, — велел Кулик.

Я подошел и посмотрел на карту уже легально.

— Сегодня ночью на работу, — начал взводный. — Малой группой. Ты — командир.

Даже так?

Я кивнул.

— Вот тут, — Кулик постучал карандашом. — У них передовой наблюдательный. С прошлой недели стоит. Через него корректируют арту и минометы. По одному наблюдателю на сектор, работают пять-шесть расчетов. Приказ — снять наблюдателя. У него — радио. Радио желательно забрать с собой, но если никак — уничтожить.

— Разрешите спросить, товарищ лейтенант.

— Разрешаю.

— Приказ выполню, товарищ лейтенант, но че я-то?

Вместо лейтенанта ответил Бережной:

— А ты хитрожопый.

— Понимаю, — вздохнул я и предупредил. — С большой вероятностью я просто закину туда пару гранат и свалю.

— Опыт есть, — почти без иронии кивнул старшина.

— На месте решишь, ефрейтор, — вернул к конкретике Кулик. — Главное — наблюдатель и его аппаратура.

— Так точно, товарищ лейтенант.

— Группа — четыре человека плюс ты. Сам выбирай. Бережной даст что нужно.

— Есть.

— Выход — в час ночи. До рассвета вернуться. Не вернетесь до рассвета — будем считать, что не получилось.

— Так точно.

Бережной взял со стола тетрадку и протянул мне:

— Материальная часть. Выпишешь, что нужно.

— Спасибо, товарищ старшина!

Посмотрим, что у Родины в закромах.

— Иди готовься.

Я козырнул и пошел.

* * *

Калюжный сидел на том же бревне, но зашивал уже штаны.

— Пропердел? — подколол я.

— А то ж, — хохотнул Калюжный. — Надысь роту сдул, трохи надорвавси.

Посмеялись, и он спросил:

— Ну?

— Идём ночью. Малой группой. Снимаем румынский НП. Идешь?

— Иду, — кивнул Петро.

Он снова склонился к воротнику. Помолчал, не торопясь, потом:

— Кого ещё?

— Думаю.

Я сел рядом и начал прикидывать. Не шибко велик выбор — я даже не успел пока познакомиться со взводом.

— Гарика бы взял, но нету Гарика.

Помолчали.

— Сашка молодой, но отваги полные штаны. Орет, конечно, громко, но нам не в штыковую идти — нам тихонечко.

Посмеялись.

— Один молодой — нормально, — кивнул Калюжный.

Мне нынче девятнадцать, но дело же не в возрасте.

— Для Сашки это будет типа обряд инициации в настоящие мужики, — улыбнулся я.

— Дупу рвать будэ, — хохотнул Петро.

— Нужен замыкающий, — продолжил я. — Володьку бы взял, но ему сороковник, и он по нейтралке долго не пробежит.

— Жирний, — согласился Калюжный и перекусил нитку. — Загоруйко брать нельзя.

Тоже заметил.

— Нельзя, — согласился я. — Твои морячки как, ползком по суше умеют?

— Та ни, — поморщился мичман. — Молодые. Хасанова возьми.

— Хасанова? — я почесал жиденькую щетину на подбородке и вспомнил. — Татарин который? Мелкий такой, жилистый, с одной бровью?

— Вин, — кивнул Петро. — Курили с ним. Сдюжит.

— Схожу, — решил я. — Где?

— А хер его, — пожал плечами Калюжный, и я пошел искать Хасанова сам.

Спросив у одного, затем — у другого бойца, я спросил у третьего, и он указал мне вглубь позиции. Татарин нашелся в ячейке — он сидел и с умиротворенным видом точил штык-нож. Как досуг — без усилия, потому что заточка и так идеальная.

— Хасанов?

— М? — поднял он на меня взгляд.

— Вася, — протянул я руку.

Он пошевелил монобровью — знакомы были, видимо — но пожал:

— Равиль.

— Ночью надо тихо сходить до румынов. Пойдешь со мной?

— Да, — коротко ответил он.

— В одиннадцать ровно около землянки моего отделения. Знаешь?

Инструктаж и короткую тренировку успеть провести. Хасанов кивнул, я на всякий предупредил:

— Выспись.

Он кивнул еще раз, а я уселся неподалеку и достал каталог старшины, трофейный черный карандаш и трофейный же блокнот — пару записей на румынском в начале я от греха подальше вырвал и предъявил Кулику, вдруг полезное. Он обещал показать переводчику, но мне, понятное дело, не отчитался.

* * *

К Бережному мы со списком пришли к шести вечера. Список невелик, но старшину все равно душила жаба:

— Ты что, до Берлина идти собрался?

— Все для дела, товарищ старшина, — не смутился я.

— Гранат — восемь, — озвучил Бережной и полез в ящик.

Положив ручную артиллерию на стол, он продолжил:

— Нож — один… — задумался. — Кто просрал?

— Петро, но не посеял, а сломал. Об румына, на Дальнике еще. Я ему свой дал пока, я с Гариковым схожу, но мне лучше два.

Бережной выдал нож и продолжил:

— ZB трофейные, — посмотрел на меня.

— Они короче, удобнее будет, — объяснил я. — У меня есть.

— Все-то у тебя есть, Сидорин, — вздохнул старшина, забравшись в ящик с трофеями. — А просишь столько, будто голодранец.

— Все для дела, товарищ старшина, — напомнил я.

Винтовки я на всякий случай проверил, и жаба Бережного вышла на пик своей силы:

— Бинокль?

— Бинокль, товарищ старшина, — безжалостно подтвердил я. — Без бинокля никак.

Мне бы ПНВ, но придется надеяться на южное звездное небо.

— Бинокль — дам, а карту — нет, — заявил старшина. — Она секретная. Возьмут румыны за жопу и всё.

— Не верите в наши силы, товарищ старшина.

Он пожевал губами.

— Перерисуешь. А горох тебе нахрена?

— Румын с этой прикормки дуреет, — ответил я.

Бережной хрюкнул, что в его случае приравнивается к гоготу длиной в пару минут.

— Хохмач, — посерьезнел. — Зачем?

— В кусты бросить, пошуршать для отвлечения.

— Да уж, — хмыкнул старшина. — Я бы посмотрел не где шуршит, а откуда горох бросают.

— Первая реакция как правило автоматическая, товарищ старшина — взгляд на звук.

— Как правило, — скептически повторил Бережной.

Я развел руками, и старшина выдал крохотную горсточку гороха.

Жмот.

— Компас? — спросил сверх списка.

— У меня есть, — похвастался я.

Трофейный.

— У тебя трофеев скоро на гарнитур будет, — подколол старшина.

— Растет хозяйство, товарищ старшина, — согласился я. — Радостно.

* * *

В одиннадцать вечера я собрал группу за нашей землянкой.

Калюжный стоял первым. Сашка — рядом, маленький, шеей крутит, глаза блестят. Хасанов — отдельно, в трёх шагах.

— Значит так, бойцы, — изобразил я командирскую солидность. — Цель вылазки — румынский НП. До него по нейтралке километра полтора. Я иду первым, за мной — Петро, дальше — Сашка. Равиль, ты замыкаешь. Идём по одному, в трёх метрах друг за другом. Не разговаривать. Если останавливаюсь — все останавливаются. Если ложусь — все ложатся. Сигналы рукой я покажу сейчас. Запоминаем.

Я показал.

— Это — стой. Это — лежать. Это — вижу противника. Это — обходим. Это — атака. Это — отход. Запомнили?

Сашка повторил каждый жест, Хасанов на него поглядывал, Калюжный — кивнул, но я не поверил:

— Еще раз, вместе. Это…

После четвертого раза я решил, что жесты усвоены.

— На месте действуем так. Я и Петро — на НП. Сашка — прикрывает с фланга, метров с двадцати, винтовкой. Равиль — на пути отхода, метров за пятьдесят, наблюдает, чтоб не зашли с тыла. Если кто-то идёт сзади — даёт сигнал. Знак сигнала — два раза крикнуть чайкой.

Долетают с моря.

— Я не умею, — признался Сашка.

— Время есть, — ответил я. — Товарищ мичман, проведете для бойцов мастер-класс?

Редкий в эти времена термин Калюжному понравился, и он провел. Аутентичность у мичмана идеальная, у других — похуже, но научились.

— Присядем на дорожку, мужики, — усадил я бойцов на бревна у костра. — Не курим — почуют, — остановил Петра.

— Добре, — принял он.

— Сегодня у нас проверка на прочность, мужики, — начал я накачку. — Главная сложность — яйцами не звенеть, стальные.

Поржали.

— В окопе и в поле война громкая и непонятная, — продолжил я. — Летит отовсюду, делаешь, что можешь. У нас сегодня — не так, у нас тихо, медленно и вдумчиво. Задача — серьезная, потому что от нее зависит насколько удобнее нам будет воевать в поле.

Сашка проникся, Хасанов кивнул, Петро слушал спокойно — сам понимает.

— Самое вкусное — радио, — продолжил я. — Но это — по возможности. План у нас — рамочный, потому что точно определиться можно только на месте. Бережной дал мне бинокль.

— Та ты шо! — одобрил Калюжный.

— Разрешите посмотреть, товарищ ефрейтор, — козырнул Сашка.

Заранее перешел.

— Длинно, — отмахнулся я. — На деле — Вася, но лучше чайкой.

Пацан изобразил. Мы посмеялись. Я посмотрел на часы и начал вставать:

— Ну все, пошли.

* * *

Облачно — это и хорошо, и плохо. Хорошо — нас не видно. Плохо — мы тоже не видим. С бинокля толку мало — так, общие контуры местности посмотреть. Я полз медленно. По полыни — мокрая она шуршит меньше, но мы вымокли до нитки. Ночь теплая, но все равно холодно. Где-то в стороне ухала какая-то ночная птица.

Сзади полз Калюжный — я слышал ровный шорох. Дальше — Сашка, тоже ровно. Хасанов — последним, и его я не слышал совсем не из-за расстояния. Я остановился, поднял руку — стой. Шорохи прекратились. Я обернулся — все три тёмных силуэта на земле.

Высунувшись, я увидел едва различимый силуэт гребня далеко впереди.

Поднял руку — вперёд. Поползли. Метров через триста я почувствовал запах табака. Близко — метрах в тридцати-сорока, не больше.

Я остановился. Поднял руку — стой и лежать. Все легли.

Я подполз чуть ближе, ещё метров двадцать. Бугорок впереди — небольшой холмик, с кустами на гребне. За кустами — слабый огонёк, который пропадает если сместиться в сторону. Папироса между веток.

Прислушался. Голоса — тихие, два. Один говорит что-то, другой коротко отвечает. Я сделал жест Калюжному — двое, я налево, ты направо. Он понял, кивнул, начал обходить с правой стороны.

Я отполз назад к Сашке. Зашёл рукой за плечо:

— Сашка. Тридцать метров. Они на бугре, за кустами. Двое. Сейчас работаем. Ты — по флангу, винтовку на изготовку. Если кто-то побежит — стреляешь только в самого крайнего, по моему свистку. Понял?

— Понял.

— Равиль, по широкой дуге на пути отхода

Сашка пополз вперед, Равиль — вперед и в сторону. Я повернулся к точке, где заходил Калюжный. Он уже был не виден — растворился в темноте. Я пополз налево, к холмику. Очень медленно. Легкий ветер наполнил степь шуршанием, и это было хорошо.

Нож Гарика — в руку.

В голове прокручивал: подойти со спины, левой рукой за рот, правой — в шею снизу вверх. У него в руках карабин или пистолет, неважно — он не успеет поднять. Если он один — закрыть рот сильно, не дать крикнуть. Если рядом второй — Калюжный его берёт одновременно. Если что-то пойдёт не так — Сашка стреляет, мы рвём в обратную сторону.

Я выглянул перед последним кустом. До двоих было метров пять. Я их теперь видел: один сидел на корточках, курил; второй стоял, положив руки на висящий на шее бинокль и что-то тихо говорил. У того, что сидел, на коленях лежал карабин. У стоящего — кобура с пистолетом на ремне.

С другой стороны холмика — лёгкое движение. Калюжный на позиции.

Я выждал секунду. Сидящий поднёс папиросу к губам — рука у него поднялась к лицу, голова чуть откинулась.

Вдохнув, я пошел.

Три шага — он не успел даже начать оборачиваться. Я левой рукой накрыл ему рот сверху, правой — в шею снизу. Нож вошла легко, а потом уперся. Я нажал. Часовой дёрнулся, папироса упала.

Слева я услышал короткий хрип — Калюжный сделал то же со вторым. Звук тела, оседающего на землю.

Тишина. Я опустил труп на землю, вынул и вытер о его форму нож.

Выпрямился. Калюжный поднялся с другой стороны.

— Хорошо работаете, товарищ мичман, — похвалил я и подошел к ящику.

На нем стоял полевой телефон с воткнутым проводом. От разочарования я выматерился и пожаловался:

— Я думал, что тут радио!

Резко обернувшись на шум, я увидел Равиля и расслабился.

— Больше не делай так, — предупредил на будущее.

— Виноват, — буркнул он с довольным видом.

Тихий, а Сашку я слышу справа — с пары метров где-то. Неплохо.

Калюжный тем временем обыскивал наблюдателя. Бинокль, планшет (карта в наличии — Петро показал мне ее уголок и убрал обратно) — отлично. Винтовка и нож — понятно. наблюдателя, две винтовки, два ножа и…

— Сань, вроде твой размер.

…Почти новые сапоги пацану.

— Старые не бросай, — предупредил Сашку Калюжный. — Бережной на то и Бережной.

Тихо посмеялись, но расслабляться нельзя — я быстро обыскал часового, Петро дошмонал наблюдателя, Равиль пошерудил в ящике под телефоном — две гранаты — мы распихали добро по вещмешкам для вдумчивой дележки у костра, и я презрительно посмотрел на полевой телефон. Старый, с круглой ручкой сбоку. Нахер ты нужен? Но придется взять — старлею покажу, пусть тоже погрустит.

Я достал нож, перерубил провод…

— Цепляй, — указал Сашке на телефон.

Тяжёлый, килограмм пять. По очереди нести будем.

* * *

Метров за триста до нашей передней мы услышали выстрелы.

Не наши. Откуда-то справа, у соседей. Ракета поднялась в небо — белая, осветительная. Петро выматерился.

— Ниче, — успокоил я. — Не на нас.

Но лучше ускориться. Метров за сто до позиции я остановился:

— Свои!

Почти паническая возня дала понять, что караульная служба несется плохо.

— Свои? — через пару секунд напряженно переспросил часовой.

— Свои, — подтвердил я. — Сидорин.

— А! — расслабился он. — С возвращением. Удачно?

Мы перевалили через бруствер. Я аккуратно опустил телефон — метров за сто до позиции забрал, чисто покрасоваться — на дно окопа:

— Во, добыли!

Часовой уважительно цокнул языком. Сашка плюхнулся рядом со мной, тяжело дыша. Калюжный — ровно, как будто не бегал. Хасанов — почти бесшумно.

— Бережной заставит делиться, — сказал я своим по пути. — Поэтому добычу смотрим прямо щас, — свернул в тень чьей-то ячейки.

Сане — сапоги, уже вручены, поэтому стальные часы отходят Равилю. Татарин взял спокойно, надел. Петро не без гордости посмотрел на часы собственные — серебряные, на Дальнике нашел. Табак — на равные доли.

— Бросал бы ты курить, пока молодой, — посоветовал Калюжный Сашке.

Початая пачка папирос — всем по две, мне — ни одной, потому что я забрал стильную перьевую ручку из планшета наблюдателя.

— Бедно жили, — вздохнул Петро, потому что на этом трофеи кончились. — Винтовку себе беру.

— Это с Бережным сам договаривайся, — хохотнул я.

* * *

Сонный Кравченко сидел и пил чай. Мешки под глазами, морщины на лбу.

— Двое снято, аппаратура взята, провод перерезан, — докладывал я. — Документы здесь, — выложил планшетку на стол. — Бинокль у Калюжного, штатный я сдам на склад. Стволы — туда же.

Кравченко молча разворачивал планшетку. Достал блокнот и карту, посмотрел.

— Хорошо, — сказал. — Комбату передам, он разберется. Потери?

— Пара сапог, товарищ старший лейтенант — не донесли, боец — в трофейных.

«Хитрожопости», как говорит Бережной, или «армейской смекалке», как говорю я, пацан тоже учится, поэтому сапоги «потерял» на середине пути.

Кравченко изобразил что-то похожее на улыбку.

— Хорошо, — посерьезнел. — По-хорошему, я должен доложить о тебе комбату, для перевода в разведвзвод, но буду честен — здесь ты нужнее.

— Понимаю, товарищ старший лейтенант, — кивнул я.

У батальона другие задачи, а вот так, поблизости, точечно, работать некому. А еще я не хочу светиться. С этим уже частично провал, но не помирать же под минометом было?

— Не понимаешь, — покачал головой старлей. — У меня половина роты — пацаны. Им нужен кто-то, кто может показать, как воевать с холодной головой.

В груди неприятно шевельнулось. Мне-то плохо, а этому, из учебки пацанов в землю класть каково?

— Иди отдыхай. Утром поговорим.

Вспомнив о важном, я настучал на часовых:

— Товарищ лейтенант, почти на рукопашную к третьему посту подползли. Вчетвером. С телефоном.

— Разберусь. Все?

— Так точно!

* * *

Когда я вышел из землянки старлея, ночь уже отступала. Восток серел. Калюжный стоял за углом, ждал.

— Ну?

— Похвалили.

— Та лана.

— Угу.

Он молча достал из вещмешка свёрток. Развернул. Сало — желтоватое, с чёрной перчинкой, в обёртке из старой газеты. Кусок ломтя серого хлеба к нему. Небольшой ножик.

— Откуда?

— Та звидки. У земляка вчера выменял на флаконы спирта.

— Какие флаконы?

— Та после Дальника выменял у санитаров.

Я хмыкнул.

— Растёт хозяйство, Петь.

— Растёт, Васько.

Мы сели на брёвна за землянкой. Калюжный отрезал две тонких пластинки сала. Положил на хлеб. Протянул мне.

Я взял. Сало было холодное, жирное, с чесноком и перцем. Хлеб — кубанский, плотный. После трудной ночи, после древнего телефона, после сухого «иди отдыхай» от Кравченко — то, что нужно. Мы жевали молча.

На востоке стало светлее. Где-то закричал петух — в Дальнике, наверно. Степь начинала просыпаться.

— Васько.

— М?

— Сам-то чайкой умеешь?

— Не-а, — улыбнулся я.

— Поучу.

— Поучи, Петь.

Мы доели сало, Калюжный вытер нож о траву.

— Спать?

— Спать.

И мы пошли спать.

От автора: если книга вам нравится, поставьте ей пожалуйста лайк. Заранее большое спасибо!