После взятия высотки нас отвели в тыл на сутки. Не далеко — километров семь, в небольшую балку, где можно было разжечь костры без опаски. Бойцы спали вповалку у этих костров, кто на скатке, кто на голой земле. Я тоже спал — провалился, как только опустился на землю, и проснулся только утром, когда Бережной скомандовал подъем.
Утро было прохладное, серое, не такое, как накануне. Туман висел в балке плотный, белый, через него его проступали силуэты лошадей и подвод. Кухня уже работала — пахло перловкой и подгоревшим жиром. Я поднес запястье к глазам и стянул рукав гимнастерки. Трофейные, приятно-тяжелые золотые часы показывали десять минут шестого. На стекле — маленькая царапинка, ремешок — потертый, с обратной стороны — эмблема Omega.
— На построение, — сказал Бережной, проходя мимо. — Через десять минут — политинформация.
— О! — поднял с вещмешка голову Сашка. — Мальцев интересно рассказывает.
— Хто? — не понял Калюжный.
— Политрук наш. Мальцев. Не помнишь, что ли?
— Та не видал.
А я политрука видел — издалека, пару раз.
Я сел, потёр лицо, размял затекшую от неудобной позы шею и пошел умываться.
Мальцев был худой, невысокий, лет под тридцать, с тонкими чертами лица и круглыми очками в проволочной оправе. Гимнастёрка была ему великовата. Ремень тугой, петличка выцветшая. На рукаве — звезда комиссара.
Он встал перед строем, поправил очки, посмотрел на нас. Не строго — внимательно.
— Доброе утро, товарищи.
— Доброе утро, товарищ политрук, — неровно отозвался строй.
— Присаживайтесь, — велел он и первым опустился на траву.
Мы сели, и Мальцев ровным, хорошо поставленным голосом начал рассказывать:
— Сводки наши за последнюю неделю — в общем, тяжёлые, — сказал он. — Не буду врать, легче не стало. Под Смоленском бои упорные, наши держатся, но город частично в руках противника. Там сейчас армия Тимошенко работает. Под Ленинградом немцы вышли к Луге, фронт стабилизируется, но тяжело. На юго-западном — Киев держится, и держится крепко. Ну а что у нас здесь — вы знаете.
Он помолчал, бойцы повздыхали, закурили.
— Хорошее тоже есть, — продолжил Мальцев. — На севере финны, говорят, остановились, к Свири не идут пока. На море наши потопили на этой неделе три транспорта противника, — он немного подумал и добавил. — В Африке англичане держат итальянцев — это нам с вами далеко, но всё равно: у врага нашего фронт не один, а несколько.
Кто-то сзади меня кашлянул. Я чувствовал, что бойцы слушают по-разному. Кто-то — внимательно. Кто-то — как пейзаж за окном вагона. Гарик слушал, кивая в нужных местах. Сашка смотрел во все глаза и слушал приоткрыв рот.
— Теперь о другом, — сказал Мальцев. — Я хочу, чтоб вы поняли вот что. Война эта — не просто война. Это война за то, какой будет мир. Они идут с лозунгами «Великой Германии» и «нового порядка», а на деле — рабство для половины Европы и истребление другой половины. У них в обозах — не только солдаты. В обозах у них — гестапо, есть такое слово, запомните. Это политическая полиция. Они приходят за коммунистами, евреями, цыганами, за всеми, кто им чем-то не нравится. Они уже это делают там, где прошли. В Польше делали. В Югославии делают. У нас — будут делать, если допустим.
Голос у него стал чуть жёстче. Не громче — жёстче.
— Те румыны, против которых вы вчера вышли, и те, против которых пойдёте сегодня и завтра — они, по большей части, такие же рабочие и крестьяне, как и мы. Их вытащили из дома, дали винтовку и сказали: иди, бей русских коммунистов. Потому что сказали им так с детства, с церкви, со школы. Сказали, что русские — варвары, что русские придут и заберут у них землю и веру. И они в это верят. Половина из них. Другая половина не верит, но идёт, потому что приказ.
Как всегда. Как везде.
— Жалеть их от этого — нельзя! — политрук посуровел, поднялся на ноги и добавил металла голосу. — Кто с мечом к нам придет — от меча и погибнет! — рубанул воздух рукой. — Это — наша земля! За нее проливали кровь наши отцы и деды! Наше дело — правое, враг будет разбит!
Окинув взглядом наполнившихся решимостью бойцов, политрук добавил:
— Сражаясь с румынами, венграми, предателями и немцами — помните, что наш главный враг — это капитализм! Сейчас, когда классовая борьба по всему миру…
Сидя вокруг костра с полными котелками, мы уплетали кашу.
— Половину, — без напоминаний качнул котелком Калюжный.
Тоже считал.
— Спасибо.
— Та лана. Лихо ты вчора.
— Расскажи! — попросил Сашка.
— Герой, — улыбнулся Гарик.
Владимир уважительно кивнул.
— Расскажи, — толкнул меня локтем Петро.
— Да че рассказывать, — пожал я плечами. — Минометом придавило, слышу — ближе мины ложатся. Неприятно. А там, у хода, полынь высокая. Я — туда. Думаю: если бы был румыном, поставил бы кого-то караулить.
— Поставили? — завороженно спросил Сашка.
— Двоих поставили, — кивнул я. — Но они миномета пересрались и залегли. Получается — неподчинение приказу, — посмотрел Сашке в глаза, он закусил губу и отвел взгляд.
В следующий раз гранату отдаст без раздумий.
— Дальше — пополз, — продолжил я. — Страшно — край, жопа аж чешется, прицелы румынские чувствует.
Посмеялись.
— Подполз, гранаты кинул и вниз скорее — думал, щас поймут откуда прилетело и хана, но тут вы, мужики, вверх пошли, — с улыбкой обвел бойцов взглядом. — Жопу мою спасли, получается.
Посмеялись снова — громче, легче. Подвиг на войне — дело общее.
— Политрук, конечно, умный, — поделился Сашка. — Интересно так! Африка… — вздохнул. — Там интересно — негры, тигры.
— Тигры у нас на Амуре, — поправил Владимир. — Видел однажды — за грибами с батей ходил. Стоим, опята с пенька собираем, батя голову повернул и побледнел аж. «Вовка», — говорит. — «Замри! Тихо!». Ну я замер, а сам глазами так аккуратно, — усатый посмотрел вправо. — А там из кустов тигр смотрит! Морда — во! — показал с полметра между котелком и ложкой. — Думал все, хана нам с батей, а тот посмотрел да ушел. Как не было. Вроде оранжевый, а в «зеленке» с трех шагов не разглядишь.
— Нифига себе! — присвистнул Сашка.
— А я как-то малым в погреб дедов залез, — начал Гарик. — За вином. Темно, сыро. Кувшин беру, а из-под него шипение! Я от страха отшатнулся, слышу — бам такой негромкий. Потом уже понял, что гадюка кинулась, но промазала.
— Бог отвел, — вытер с усов кашу Владимир.
Петро поставил наполовину полный котелок рядом со мной. Халява.
— А ты где так научился? — вдруг спросил меня усатый. — Вчера румынов как комбайн крошил.
— Как все, — пожал я плечами.
— У меня — три, — похвастался Сашка.
— Не считай, дурачок, — одернул его Калюжный.
— Взвод, стройся! — раздался справа голос Кулика.
Я в пару глотков добил выигранную кашу и встал в строй.
— Во время вчерашнего контрнаступления рядовой Сидорин грубо нарушил устав, — шел вдоль нас Кулик с заложенными за спину руками.
Я поморщился — вот так подвиги и совершай.
— Во время боя, под огнем вражеского миномета, он без приказа оставил взвод.
Мужики нахмурились, и мне это было приятно.
Кулик дошел до конца строя, резко повернулся на каблуках и пошел обратно:
— Далее, без приказа, уничтожил вражеский караул и по практически открытой местности, ползком, добрался до минометной позиции и израсходовал две казенные и одну трофейную гранаты. Без приказа.
Кулик развернулся еще раз. На лицах бойцов и моем появились улыбки — шутит летёха.
— Благодаря слаженной работе взвода, гранаты не пропали даром, и высотка была взята, — он остановился напротив меня. — Рядовой Сидорин, выйти из строя.
— Есть! — отозвался я и шагнул вперед.
— За оставление позиции без приказа выношу вам замечание, — заявил он.
— Виноват, товарищ лейтенант! — козырнул я.
— За проявленную воинскую смекалку и уничтожение вражеского расчета объявляю вам благодарность.
— Служу Советскому Союзу! — не без удовольствия проорал я.
Кравченко собрал всю роту.
— Завтра на новые позиции, — сообщил он. — Под село Дальник. Третий взвод — на стык с четвёртым, на правый край. Окапываемся ночью, занимаем к рассвету. Подъём в полночь. Сейчас — ужин и отбой. С собой — всё своё, ничего не оставляем.
— На сколько идём, товарищ старший лейтенант? — спросил Владимир.
— На сколько надо.
— Понял.
Кулик начал распределять. Нашему отделению — крайнее правое место на стыке. Я слушал, не задавал вопросов.
Не любит меня взводный. Или просто ставит самого контуженного на самое опасное направление. Я бы так же поступил.
— Сидорин.
— Я.
— Ты — старший в отделении. Встанете на крайнем правом, на стыке.
— Так точно, товарищ старший лейтенант.
Самое опасное место — фланг стыка, там и обходят, и бьют первыми. Не любит меня взводный. Или просто ставит самого контуженного в самое опасное место — я бы так же поступил. И — «старший». Пока — устно, но когда проявлю себя еще раз, это закрепится. Нормально — один много не навоюешь.
Бережной чуть скосил на Кулика глаза, но ничего не сказал. Вот старшина меня любит однозначно.
— Свободны.
Вышли в полночь, под луной. Луна была неполная, но степь в её свете лежала серая, плоская, видимая. Идти было тяжело — ноги после вчерашнего боя ныли, плечи побаливали. Трофейный карабин добавлял радости в пути лишним весом, но хрен я его брошу, с таким-то запасом родных патронов.
К Дальнику подошли часа в три ночи. Село было тёмное — ни одного огня, ни одной собаки. Жителей, похоже, эвакуировали или они сами ушли. Только запах остался — сухой запах брошенных хат с давно нетопленными печами.
Позиции, выкопанные за нас другими — третьим батальоном, кажется, что-то такое говорил Бережной — оказались плохими. Окопы мелкие, ходы сообщения почти не углублены, бруствер никакой. Кто их копал, тот, видимо, очень торопился. Гарик молча оценил ситуацию, плюнул и взялся за лопату. Я взялся следом. Сашка — тоже. Калюжный — рядом, в своей ячейке. Все молча копали под луной.
К рассвету мы успели углубить свой кусок на штыка два. Не идеально, но лучше, чем было. На бруствер бросили куски дерна с полынью, чтобы хоть какая-то маскировка была. Гарик сделал в своей стенке нишу для гранат и патронов. Сашка — углубление для головы при стрельбе из положения лёжа. Я свою сделал так, чтобы видеть и складку справа, и поле прямо.
Когда восток стал сереть — мы сели в свои ячейки и стали ждать.
— Вась, — тихо позвал Гарик из соседней.
— Что.
— Думаешь, попрут?
— Думаю.
— Мне тоже так кажется.
Он помолчал.
— Хорошие позиции мы вчера взяли, на высотке. А эти — дрянь.
— Угу.
Артподготовка началась в шесть с минутами.
Я был в ячейке, прижимался к стенке, считал. Удары были частые, ровные — методичные. Не как в прошлый раз, когда работали по одной точке. Сейчас работали по всему фронту. Куда-то падало точно — я слышал, что слева где-то у соседей начали кричать, и кричать долго. Куда-то — мимо. Один снаряд лёг в десяти метрах перед нашей ячейкой. Тряхнуло так, что я ударился затылком о стенку. Гарик в соседней что-то крикнул, я не разобрал.
Артподготовка длилась минут пятнадцать. Потом стихла.
— Готовьсь! — крикнул Кулик где-то сзади.
Я приподнялся к брустверу и раздвинул полынь столом винтовки. Поле перед нами серело в утреннем свете. Туман низко лежал по ложбинам.
И — из тумана, прямо на нас, шла цепь. Густая. Не редкая, как в первый раз — плотная, локоть к локтю, как ходили в учебниках начала века.
— Где ж мы вас хоронить-то будем? — подбодрил я народ классикой.
Мужики образцово-показательно гоготнули.
— Двести-триста? — предположил Гарик.
— Больше, — ответил Калюжный. — Полк, не меньше.
— Будем держать, — рисуясь, солидно отвесил Сашка.
— А куды денемся? — хохотнул Калюжный.
Я дернул затвор, навёл мушку. До них было метров четыреста — далеко. Я ждал.
— Не стрелять! — кричал Кулик. — Подпустить! Триста метров!
Цепь шла. Шла медленно, не торопясь. Они уже думали, что после артподготовки наших нет.
Двести пятьдесят метров.
— Огонь!!!
Я бил с упора. Первый румын в моей мушке был офицер — я узнал по фуражке и по тому, как он шёл впереди линии. Спустил курок. Передёрнул затвор. Офицер упал, другой за ним. Я не считал, попадал я или это другие — у нас стреляли все, и сорок четыре винтовки вместе делали сплошную стену огня.
Слева ударил наш «максим». Бил длинными — расчёт работал. Цепь дрогнула, начала ложиться. Ложиться и ползти в нашу сторону.
— По ползущим! — крикнул Кулик.
Приказ запоздал — мы уже работали. Стреляли по ползущим. Я бил по тем, кто ближе всего. Гарик слева — размеренно, как всегда. Сашка справа — слишком часто, почти не целясь. Торопится молодой, но сейчас — нормально, если не попадет, то хотя бы подавит.
Когда враги подползли метров на сто пятьдесят, у меня кончились патроны. Быстрее, чем у Сашки, но я запас потратил гораздо эффективнее. Отложив «мосинку», я перешел на трофейный карабин. Тридцать семь патронов всего, и нужно успеть хорошо потратить их все.
Метров за сто выжившие румыны сделали то, что обычно делают опытные части: рассыпались на двойки и тройки и стали перебежками подбираться. По двойке — один прикрывает, другой бежит. Это уже была не толпа, это была работа.
— На стыке! — крикнул я Гарику. — Они идут на стык!
— Вижу!
Справа от нас, по складке, три двойки ползли в обход, и я почему-то подумал о том, что они насквозь мокрые от росы. Тряхнув головой и сменив обойму, я подумал о реально важном — если они дойдут до мёртвой зоны — окажутся у нас в тылу через минуту.
— Гранаты! — крикнул я.
— На!
Гарик швырнул мне свою «лимонку», я выдернул чеку, бросил на максимальную дальность. Граната легла в десяти метрах от ползущей двойки. Кто-то закричал — задело. Калюжный из своей ячейки кинул свою — дальше, в третью двойку. Тоже задело.
Мы начали работать в перехлёст по складке. Гарик бил из винтовки, я — гранатами и карабином по очереди. Сашка справа стрельнул дважды и беспомощно похлопал по подсумку — всё, пуст. Калюжный в основном работал по полю прямо.
Тут к нам прибежал Загоруйко. Серый от страха, потный, дрожащий, он шлепнул рядом с нами цинк, на удивление ловко его вскрыл и убежал. Сашка бросился к патронам, порвал пачку, просыпал часть на землю и начал совать патроны в Мосинку.
— На! — бросил я ему свою. — Заряжай!
Толку больше будет.
Минут через двадцать, когда трофейные патроны давно кончились, а я по очереди стрелял из своей и Сашкиной «мосинок», выжившие румыны откатились.
— Не стрелять! — заорал Кулик. — Перезарядить! Они вернутся!
Я опустил винтовку. Руки у меня тряслись — не от страха, от напряжения, но времени отдыхать не было — я бросился к цинку, чтобы набить подсумок и обоймы — ими заряжать быстрее. Облом — цинк был почти пуст.
— Еще патроны! — заорал я и взялся за обязанности старшего. — Гарик, ты как?
— Цел.
— Сань, молодец! — хлопнул я по плечу пацана. — Володь?
— Нормально, — отозвался сооружающий самокрутку усатый.
— Петро?
— Та шо мне буде?
В этот раз Загоруйко помогал незнакомый боец — вдвоем они принесли нам целый ящик на два цинка. Вот это я понимаю!
Через двадцать минут румыны пошли снова.
На этот раз без артподготовки — сразу. Цепь была уже не такая густая — вторая волна обычно слабее первой. Но и нас уже было меньше — у Кириченко трое двухсотых, в нашем взводе — один трехсотый.
Опять — двести пятьдесят метров, огонь.
В этот раз я стрелял спокойнее. Не торопился, целился. Один, второй, третий. В этот раз они подошли ближе. Метров за пятьдесят я уже видел лица. Молодые в основном. Усатые — старше.
Метров за тридцать те, что выжили — побежали. Прямо на нас. С винтовками наперевес.
— Штыки! — крикнул Кулик.
Шмальнув в упор в одного, я вогнал штык в живот другого, который с криком прыгал в ячейку Гарика. Справа, с пронзительным визгом, Сашка увернулся от румынского штыка и воткнул свой. Я к этому моменту дыранул третьего румына — в левый бок — и переступил через успевшего умереть второго. Слева, краем зрения, увидел блеск и понял — увернуться не успею. Гарик закричал и от всей души втащил румыну прикладом. С хрустом и воем тот упал. Не успев обрадоваться спасению, я прыгнул левее, чтобы встретить очередного румына. Чуть дальше, в своей ячейке, Калюжный саперной лопаткой почти отрубил врагу голову.
Следующий румын был хорош, и мне пришлось на голой реакции с ним пофехтовать секунд пять, пока ему в спину не воткнулся Сашкин штык. Пацан продолжал визжать — чистый малолетний берсерк.
Покрутив головой в поисках врага, я поспешил на помощь Гарику. Армянин ловко повернулся, пропустив мимо груди штык врага, отпустил винтовку одной рукой, достал из-за пояса нож и сходу, продолжая движение, воткнул в грудь врага.
Выстрел.
Гарик захрипел, из дыры в его горле хлынула кровь. Не давая себе смотреть на это, я разобрался с парой румынов и прыгнул в ячейку Гарика. Он сидел и зажимал руками горло. Сквозь пальцы стекала кровь. Понимая, что бесполезно, я попытался заткнуть рану своим платком. Гарик смотрел на меня и шевелил губами, пытаясь что-то сказать. Сделав глубокий, со всхлипом, вздох, он обмяк.
Сверху продолжали стрелять. Кулик орал «По бегущим!». Где-то справа продолжалась рукопашная, а я потратил очень много времени впустую. Нужно наверстывать.
— Одолжу, брат, — забрал я нож Гарика и пошел.
Не мстить — работать.
Когда остатки румын ушли — на этот раз совсем — мы отделением собрались возле Гарика. Он так и сидел, спиной к стенке, но я успел закрыть ему глаза. Сашка плакал от всего сразу — открыто, не стыдясь. Владимир — курил, Петро — вздыхал, а я смотрел на свой левый сапог — не заметил даже в какой момент оторвалась подошва.
Я наклонился, расстегнул верхнюю пуговицу его гимнастёрки. У Гарика там самодельный внутренний карман. Достал сложенную вчетверо фотографию. Развернул.
Мать. Старушка. В платке, лицо смуглое, морщинистое, глаза огромные, тёмные. Сидела на стуле, положив руки на колени. Снимок был старый, потертый. Мать смотрела в кадр серьёзно — не улыбалась.
Я смотрел на неё долго. Калюжный — рядом. Тоже смотрел.
— Имя?
— Не знаю. Не сказал ни разу.
— Кому теперь сказать?
— В Ереван. По адресу.
— Адрес-то есть?
— В вещмешке у него где-то. В книжке красноармейской.
— Сейчас посмотрю.
Калюжный перебрался к Гарикову вещмешку, начал рыться. Я остался сидеть рядом с Гариком. Складывал фотографию обратно. Аккуратно, по тем же сгибам.
Кравченко пришёл к нам через час.
Он шёл по ходу сообщения — мокрая гимнастёрка, лицо чёрное от пороха, на левой щеке царапина. Видимо, тоже был в рукопашной.
Он остановился над нашей ячейкой. Посмотрел на Гарика.
— Арутюнян.
— Так точно, товарищ старший лейтенант.
— Сидорин. Подойди.
Я выбрался. Кравченко посмотрел на меня — без выражения. Достал из планшетки сложенный вдвое лист.
— Рядовой Сидорин Василий Кузьмич, представляешься к ефрейтору. За инициативу и грамотные действия под огнём в боях двадцатого августа и сегодня. Подпись комдива через три дня будет.
— Служу Советскому Союзу, — без энтузиазма козырнул я.
— Бережной с тобой говорил уже про окопы?
— Так точно.
— Хорошо. Дальше с него и спрашиваю — ты в третьем взводе теперь голос имеешь, через старшину. Понял?
— Понял.
— Свободен.
Он пошёл дальше. Я постоял секунду, посмотрел ему вслед. Учится командир.
Гарика хоронили вечером.
Не одного — в нашей роте за этот день погибли семь человек, во взводе — двое: Гарик и «трехсотый», который не протянул и пары часов. Хоронили в братской могиле, за деревней Дальник, в роще. Без оркестра — обычная пехотная похоронная команда, два бойца с лопатами, политрук читал короткие слова. Видимо, из батальона.
Я взял жменю земли, бросил в могилу:
— Прощай, брат. Прости, если что не так.
Владимир достал кисет и предложил нам. Сейчас — нужно, поэтому я скрутил самокрутку. Дым — горький, тяжелый — огнем обжег легкие. Сдержав кашель, я докурил до конца. За Гарика.
Свет от закатного солнца лежал на Дальнике, на могиле, на наших лицах. Закат был обычный — не красный, как вчера, просто закат. Калюжный смотрел в сторону. Сашка — на свежую землю. Я потушил окурок и пошел искать Бережного. Новые сапоги нужны.