Степь высохла за сутки. Суглинок превратился в твердую, потрескавшуюся корку, на которой там и тут остались следы сапог. К концу второго дня уже снова надрывались цикады, и солнце стало таким, что в касках кипел воздух. Каску я обвязал тряпкой, и это немного помогло.

Гарик в окопе чинил уже третью пару чужих сапог за неделю.

— Гарик, — спросил его Сашка. — А если бы ты дома сидел, ты б тоже всем чинил?

— А чо мне ещё делать?

— Ну… отдыхать, например.

— Я отдыхаю.

Сашка задумался.

— Странный ты.

— Це ты странный, — откликнулся с другой ячейки Калюжный. — Шоб человек ничого не делал — оно и нельзя. Скукотища.

— А я люблю поспать.

— Спать — то другое, — согласился Петро. — Спать — святое. Но остальное время куды-то девать надо.

Сашка ушел по своим делам, а я остался с Гариком и Калюжным. Со стороны хода сообщения захлопали сапоги. Я повернулся — Бережной. Лицо у него было сосредоточенное, шёл он быстро, и за ним поспевали Кулик и кто-то третий. Новый писарь может?

— Третий взвод! — скомандовал Бережной. — Общий сбор! Ко мне!

Поднялась суета, мы построились, на ходу оправляя одежду. Старшина и Кулик пожевали губами на тряпку на моей каске — не по уставу — но ничего не сказали.

Двадцать пять человек, неровный строй — часть в гимнастёрках без ремней, часть с винтовками, часть босиком. Старшину и взводного это не смутило — сбор внезапный.

— Завтра с утра контратака, = начал инструктаж Кулик. — Третий взвод, четвёртый и первый. Объект — высотка триста двенадцать, её вчера потеряли. Поддержат танки.

— Танки? — переспросил кто-то.

— Танки, — подтвердил Бережной с интонацией, по которой я не понял, шутит он или нет.

Это сразу взбудоражило строй. Я оглянулся на лица — бойцы оживились. Танки в августе сорок первого — редкость, и для пехотинца, который привык, что у противника бронетехника есть, а у нас нет, это очень хорошая новость.

— Ну ниче себе! — присвистнул Владимир.

Бережной поднял руку:

— Сегодня в обед — выдвигаемся в тыловой парк, к танкистам. Знакомиться будем. Кулик распределит, кто с какой машиной идёт. — Он помолчал. — Шинели не надо. Жара. Пилотки, фляги, винтовки.

— А боеприпас? — спросил Калюжный.

— Стандартный.

— Гранаты?

— По одной на бойца. Больше не дали.

— Та шо ж за гранаты в наступлении — по одной?

Бережной посмотрел на Калюжного. Калюжный замолчал.

— Какие есть, — сказал старшина.

— Виноват, товарищ старшина.

— Разойтись. Сбор — через полчаса.

* * *

Дорога к тыловому парку шла через балку, потом через рощицу с низенькими акациями, дальше — через пологий подъём. Жара стояла такая, что фляги опустели на середине пути, и Кулик матерился, что кто-то «с утра не запасся». Я запасся — привычка — но не палился, потому что иначе вода быстро кончится. Калюжный шёл рядом со мной. Без фуражки, в одной пилотке, а пилотка сидела у него боком и жара ему вроде бы не мешала.

— Васько, — спросил он. — Ты танков-то много видел?

— Да, считай, и не видел, — ответил я полуправдой.

Современных не видел.

Он хмыкнул.

— Шо за война такая? Самолеты в небе немецкие, танков у нас тож нема.

— Щас промышленность на военные рельсы встанет, и все будет, — ответил я.

— Дай Бог, — вздохнул Петро.

В место, которое старшина называл «парком», мы пришли к двум часам. Я не ожидал огромного бетонного гаража, но все равно смотрел на пару палаток и навес из жердей и брезента едва ли не морщась. А при взгляде на технику и вовсе захотелось плюнуть и уйти обратно на позицию.

Под навесом стояло четыре «танка» в виде обшитых листами железа тракторов. Что-то о бронетракторах в памяти шевелится и при взгляде на «танки» отзывается.

— СТЗ — 5! — гордо представил нам технику Кулик.

Листы наварены старательно, образуют собой этакий корпус. Неровный, со сваренными швами, с заклёпками. На крышу одного из них приделали что-то похожее на башню — круглую, тоже сваренную из листов, с торчащим стволом. Только ствол был, по-моему, из водопроводной трубы. Покрашенный.

— Це шо такое? — спросил разочарованный Калюжный.

— Такие вот у нас нынче танки, — пожал я плечами.

— Це ж не броня, — заметил он, указав на лист.

Я подошел и постучал кулаком по ближайшему «танку». По виду и звуку — миллиметров пять-восемь стали.

— Винтовка не возьмет, а пулемет на винтики разберет за пару очередей, — вынес я вердикт.

— Румынам усраться хватит, — заявил Бережной.

Посмеялись, хотя смеяться было нечему.

Из-за ближайшей машины вышел старший лейтенант. Высокий, худой, в комбинезоне поверх формы, с танкистским шлемом в руке. Лицо обветренное, скулы острые, на правой руке — след давней мазутной татуировки, бывает у механиков.

— Юдин, — представился он Кулику и Бережному. — Командир взвода.

— Бережной. — Старшина пожал ему руку.

— Кулик.

— Сколько у вас?

— Двадцать пять.

— Распределим. Кому какая машина — я скажу, — Юдин обвёл рукой свой парк. — Машин у меня четыре. Та, что справа, — настоящая. Т-двадцать шесть. Подлатанный, но танк. Остальные три — НИ.

— НИ?

— На Испуг.

Бережной коротко улыбнулся, часть бойцов и мы с Калюжным посмеялись, оценив ёмкость названия. Танк не настоящий, но страх способен внушить вполне реальный.

— Пушка только на одном из них, и то макет. Деревянная, обшитая железом. Стрелять не будет. Пулемёты на всех трёх — настоящие, ДТ. Сорок патронов в диске. Одна машина пойдёт с танком, по центру. Две другие — по флангам, для устрашения. Ваша задача — идти за машинами, не отрываться, прикрывать огнём пехоты, если кто попробует подбить.

— Принял, — кивнул Кулик.

— Машины пойдут в десяти метрах впереди. Не ближе. Они шумят, — он немного помолчал. — И ещё. Когда увидите, что одна из машин остановилась и не движется — не подбегайте. Внутри, скорее всего, всё нормально, просто двигатель греется, или мотор глохнет. Машина постоит и поедет дальше.

Потрясающе.

— А если не поедет?

— Тогда экипаж выйдет, и мы её бросим. Но это не ваша забота.

— Слушаюсь.

— Завтра подъём в четыре. Атака в шесть, пока солнце низкое и прохладно. Это всё.

Командиры попрощались, Юдин развернулся и пошёл к своему трактору. Кулик повернулся к нам:

— Слышали? Вопросы?

Сашка поднял руку.

— Товарищ старшина, а что, прямо вот эти — и в атаку?

— Конечно! Заодно поле вспашут. Понял, Малявин?

Фамилия у Сашки Малявин, запомнил.

— Еще вопросы? — продолжил Кулик.

Не было.

— Тогда сидим в тени до вечера. Ужин здесь же, у танкистов. Обратно по темноте.

Мы расселись под навесом, прямо на земле. Бережной с Юдиным отошли в сторону, что-то обсуждали — тихо, не разобрать. Я попробовал прислониться спиной к гусенице и с шипением отшатнулся — горячая.

Калюжный сел рядом.

— Васько.

— Что.

— Це ж блеф, считай. Танк один. А три — пугалки.

— Ага.

— А на ком пугалки сработают?

— Зависит от того, кто их увидит.

— Румын?

— Если не очень обстрелянный — сработает. На минуту. На две.

— А потом?

— А потом он подойдёт ближе и поймёт, что это трактор.

— И начнёт стрелять.

— В борт. С пятидесяти метров такая пластинка пробивается из противотанкового ружья насквозь.

Калюжный поморщился, посмотрев на «НИ»:

— Так это ж нихрена не танк.

— Нихрена не танк.

Мы помолчали.

— А зачем тогда?

— А че еще остается? — спросил я, разведя руками. — Либо вообще без ничего идти, либо вот так. Хотя бы от винтовок прикроет, немного времени даст — уже хлеб. Называется — «психологическое оружие». Днем — так себе, кстати. Лучше ночью пускать — тарахтит, лязгает, а видно только силуэт.

— Силуэт похож, — кивнул на «НИ» с муляжом ствола Калюжный.

— Если сверху еще матюгальник какой присобачить, — продолжил я мечтать. — Вообще огонь получится.

— Сирену корабельную, — подсказало Петр. — Уси пересрутся. Може командиру сказать? — кивнул на Кулика и Юдина.

— Сейчас как будто грамотно спланировано, — заметил я. — Раннее утро, солнышко в глаза противнику. Но планы-то под нормальные танки придуманы, а не на подделки. Слушай, — повернулся к Калюжному. — Ты ж мичман, считай — командир. Авторитет есть. Попробуешь?

— А и попробую, — решил Петро, поднялся на ноги и пошел к командирам.

Я сидел и смотрел, как он отдает честь, потом что-то говорит, затем слушает ответ (короткий, и это — плохо), дальше опять говорит — энергичнее, что-то показывая руками — а потом отдает честь и с недовольной рожей возвращается ко мне.

— Не работает авторитет морской на суше, — вздохнул он, сев рядом.

— Работаем с тем, что есть, — пожал я плечами.

* * *

Назад мы шли в темноте, по той же дороге. Жара спала, степь дышала остатками дневного тепла, с земли поднимался запах подсыхающей глины и полыни. В небе — звёзды плотным куполом. Где-то далеко на западе по-прежнему гудело.

Бережной шёл впереди. Я — чуть позади, рядом с Калюжным. Гарик — ещё дальше. Доволен — успел починить какому-то танкисту сапог и получить за это мешочек махорки. Не знаю, как другие, а я в надежность псевдотанков не верил, поэтому пытался подготовить тех, кто в бою будет рядом со мной.

— Наш — который с пулеметом, без пушки. По правому флангу пойдем. Вплотную к трактору нельзя, держимся метрах в десяти за ним. Если встает или глохнет — ложимся и смотрим по ситуации.

— А если её подобьют? — спросил Сашка. — Из противотанкового или ещё с чего?

— Если подобьют — значит, румыны нашли удачную позицию. В лоб на нее не бежим — пытаемся обойти или подползти. Лучше всего забросить им гранату. По парам лучше всего — первый постреливает и отвлекает, другой — обходит.

— Добре! — кивнул Калюжный. — Ежели шо — ты отвлекаешь, а я обхожу.

Не успевший попасть ко мне или Петро пару Сашка взгрустнул.

— Не, ты же целый мичман, тебе суетиться нельзя, — улыбнулся я. — Поэтому обхожу я.

Посмеялись.

* * *

Утром, в половине пятого, мы стояли на исходной. Чёрное-чёрное предрассветное небо над нами начинало синеть с востока, но звёзды ещё держались. Земля была холодная — август-то август, но степь к утру выстывает. Бойцы сидели на корточках по своим местам. Курили, не разжигая — просто держали самокрутки в зубах, потому что курить было нельзя, светиться нельзя, мы прятались.

Машины Юдина стояли в ста метрах впереди, за бугром. С нашей позиции их было не видно, но слышно — они уже работали на холостых оборотах, и звук от четырёх дизельных двигателей был такой, что я не понимал, как этого не слышит противник.

Я стоял рядом с Калюжным. За нами — Гарик и Сашка. Дальше, в той же ячейке, Загоруйко. Я на него косился иногда, незаметно. Загоруйко стоял ровно. Винтовка в руках. Лицо неподвижное. Я не мог понять, что у него в голове, но руки у него снова чуть тряслись — как тогда, во время первого боя. Постараюсь сделать так, чтобы моя жизнь от Загоруйко не зависела.

— В шесть пойдём, — напоминал Кулик, шагая вдоль нас. — Минут через пятнадцать. Сразу за машинами. Не отрываемся, не отстаём.

— Так точно, товарищ лейтенант!.

— Загоруйко. Понял?

— Так точно, товарищ лейтенант.

— Малявин?

— Так точно, товарищ лейтенант!

Кулик прошёл дальше.

— Васько, — тихо сказал Калюжный.

— М?

— Давай о заклад биться, — предложил он. — Румын пересрется на две минуты, — протянул руку.

— А на чо? — спросил я.

— А хоть на кашу.

— На половину каши?

— Боисся? — усмехнулся Калюжный.

— Тебе же лучше делаю, — усмехнулся я в ответ. — Нахер мне голодный напарник?

Посмеялись.

— Две минуты, половина каши, — повторил Петро.

Я пожал руку:

— Меньше, чем две.

Сашка разбил.

Двигатели у Юдина взревели. Не на холостых — на полных. Четыре дизеля одновременно. Звук был такой, что у меня заложило уши, а земля под ногами загудела.

Машины пошли.

Я шёл за правым НИ, как и было условлено, в десяти метрах. Калюжный — слева от меня, в трёх метрах. Гарик и Сашка — на полшага позади. Загоруйко — где-то правее. Машина передо мной была громадная. Снизу-сверху она была не больше обычного танка по размеру, но я смотрел на неё с непривычного ракурса, и казалось, что это огромная серая туша, ползущая по степи в облаке пыли. Пыль стояла плотная — август, сухо, гусеницы перемалывали степную глину в пудру. От пыли слезились глаза, она набивалась в рот и норовила просочиться в легкие. Пришлось повязать на нос и рот тряпку — от пыли помогло, но дышать стало еще тяжелее.

НИ шла со скоростью километров десять в час — для трактора быстро, для пехотинца быстрее, чем нормальный шаг. Приходилось шагать широко, время от времени сокращая разрыв перебежками.

Метров через триста я услышал первые выстрелы. В голове все это время машинально отсчитывал секунды. Восемьдесят три с момента выхода на «ноль» — половина каши Калужного достанется мне, нужно только выжить и поубивать побольше румынов.

Выстрелы — тонкие, далёкие. Пара пуль попала в цель и с обиженным звоном разбилась о сталь. Машина не остановилась. Водитель не сбавлял хода. Просто шёл вперёд, через выстрелы. Пулемёт на крыше его машины ударил — короткой очередью, потом ещё одной. Куда он бил — я не видел, видел только дульный сполох.

— Ниже! — крикнул Кулик откуда-то слева. — Низко идти!

Я согнул колени, пошёл полусогнутым. Тяжело, но безопаснее. Калюжный сделал то же самое. Гарик и Сашка — тоже. Метров через сто пятьдесят я услышал, как кто-то слева вскрикнул. Не громко — короткий выдох с буквой «у». Я повернул голову — один из четвёртого взвода, не наш. Он сел на колени, потом мягко лёг лицом в пыль. Он остановился, но мы — нет.

Машина впереди меня дёрнулась.

Не остановилась — именно дёрнулась. В листе брони, прикрывающем движок, появилась дыра. Огня не было, трактор прошел еще метра три и встал. Действуя по инструкции, мы залегли и стали ждать — вдруг оживет?

Над машиной поднялся дым — тонкий, серый. Двигатель, не пожар. Я надеялся, что не пожар. Из-под брони — открылся люк. Водитель вылез — в шлеме, чёрный весь, с пятном крови над виском. Я понял — его задело внутри. Не сильно, но задело. Он соскочил с машины, упал на четвереньки, вскочил, побежал назад, в нашу сторону. Из-под брони стали вылезать остальные двое, его экипаж. Все живые.

— Кончилась техника, — оценил ситуацию Кулик. — Придется идти по-старинке. Давайте, по двое, аккуратно, вперед. Сидорин, Калюжный — первые.

Не любит меня взводный. Может к старшине ревнует? Из писарей меня Бережной турнул, но я же вижу — любит меня всей свой старшинской душой.

Отогнав ненужные мысли, я пошел. Калюжный — в трёх шагах сзади, прикрывая. Пробежали десять метров, упали. Калюжный — в это время на колене с винтовкой, прикрывал. Я снова поднялся, пробежал ещё десять. Лёг. Прикрывал. Калюжный пробежал. Лёг. И так дальше — короткими рывками, по очереди. Гарик с Сашкой шли так же, чуть левее.

Где-то справа я услышал звук другого двигателя — НИ номер три, та, что шла по центру. Она была ещё на ходу. Хорошо.

Метров за двадцать до румынских окопов мы залегли.

Из окопов били. Не сильно — человек пять, может шесть, на нашем участке. Я видел дульные вспышки, попытался прикинуть позиции. Один — прямо, двое — левее, может быть один — правее.

— Гранату, — сказал я Калюжному и достал свою. — Я брошу прямо. Ты — левее. Гарик с Сашкой — правее. Считаем до трёх. Бросаем одновременно. После взрыва — вперёд.

— Зрозумив.

Я повернулся к Гарику, показал жестом — три гранаты, одновременно. Он понял. Кивнул Сашке.

Я выдернул чеку. Калюжный — тоже. Гарик — я слышал щелчок.

— Раз. Два. Три.

Бросили.

Три взрыва — почти одновременно. Звук еще не стих, а я уже бежал.

Те, кого не задели гранаты, выскочили и побежали. Не все — двое подняли руки, ещё один хотел стрельнуть в меня в упор, но я выстрелил первым, краем глаза увидел, как поднявших руки румын скосила пулеметная очередь в «НИ», и на этом все внезапно кончилось. Окопы — наши.

Калюжный был рядом, тяжело дышал, чёрный от пыли. Гарик — чуть подальше, склонился над мертвым румыном. Сашка стоял в стороне, винтовка в руках, на лице — серое, с разводами от пыли и пота.

— Целы?

— Целы, — сказал Калюжный.

— Гарик?

Сашка молчал.

— Ты чо? — спросил я его.

Он кивнул на трупы пытавшихся сдаться.

— Рабочий момент, Сань. Мы не злодеи, просто в бою всякое бывает, — хлопнул я его по плечу. — Давай, соберись, окопы — это только первая часть операции, нам еще работать и работать.

Встряхнувшись, Сашка кивнул и поднял винтовку.

— Не расслабляться! — разнесся над окопами голос Кулика. — Высотка впереди — двести метров!

За нами раздался лязг, я обернулся — второй «НИ» порвал гусеницу. В воздухе раздался свист, и я заорал:

— ЛОЖИСЬ!!!

Первая мина легла где-то далеко позади нас — я слушал уже лежа. Бросив быстрый взгляд туда-сюда — взвод залег — я переждал второй, тоже далекий, удар. Почти сразу пришли третий и четвертый — близко, скорректировали, на нас полетели клочки земли. Если так лежать дальше — будет плохо.

— Гранату дай! — прокричал я лежащему рядом Сашке.

— Зачем? — спросил он.

— Быстро! — рявкнул я, взял гранату и рывком добрался до Загоруйко. — Гранату дай!

— Куды? — крикнул сзади Калюжный.

Бледный боец, стараясь поглубже вжаться в стенку окопа, дрожащими руками выполнил просьбу.

— Один схожу! — крикнул я Петру.

Дождавшись удара — почти в окоп, суки! — я на полусогнутых побежал по ходу сообщения к заранее присмотренным зарослям высокой полыни и небольшой складке. Почти мертвая зона, если только румыны не догадались поставить там засаду. Я бы на их месте поставил, поэтому последние метры преодолевал тихонько.

Прижавшись к стенке хода, я посмотрел налево — чисто, холм идет вниз, всё как на ладони. Значит справа. Зажмурившись, я вдохнул и выбежал из окопа, направив винтовку в полынь. Засада была — двое молодых пацанов, они лежали между камней, испугавшись собственного миномета. Два выстрела, перезарядка, снять патроны. О, граната! Берем.

За спиной ложились разрывы, а я тихонько полз вверх по зарослям полыни, надеясь, что меня сейчас не берет на прицел какой-нибудь глазастый румын.

Враги поставили миномет грамотно — в ложбинке за гребнем. Расчет оттуда позицию не видит, поэтому из-за ложбинки выглядывал корректировщик. Смотрит на позицию, не на меня. Я взял гранату, выдернул чеку и по высокой дуге забросил в ложбинку. Следом — вторая, а третья, трофейная — сильно левее, на стрелковые позиции. Чисто пошуметь.

К моменту, когда первая граната сработала, я уже быстро отползал, почти скатываясь с холма. Сердце колотилось как в последний раз, порезанные о сухую траву и камни руки начали трястись — меня накрывал отходняк, и пришлось до крови прокусить губу, чтобы взять себя в руки. Миномет молчал, зато слева начали работать пулемет и винтовки.

— В атаку!!! Впере-е-ед!!! — орали взводные и Бережной.

Выглянув из травы, я понял, что смысла возвращаться в окоп нет — взвод пошел в атаку под прикрытием левофлангового «НИ» и единственного настоящего Т-26.

* * *

Высотку триста двенадцать мы взяли к обеду. Левофланговый «НИ» дошёл до самого верха, постреливая из пулемёта до исчерпания боезапаса. Т-26 дошёл и работал до вечера, пока его не подбили из крупного калибра.

Подбили его уже на закате, когда румыны стянули артиллерию и попытались отбить высотку. Не отбили — мы окопались, у нас были трофейные пулемёты с лентами, один миномет, и это позволило продержаться до темноты, когда подошло подкрепление.

Я стрелял в этот день много. Сколько именно — не считал. К вечеру плечо отдавалось ноющей болью, и палец на спусковом крючке стёрся до волдыря. Хорошо поработал, и даже не помню, с чьих тел подбирал патроны и в какой момент сменил мосинку на трофейную винтовку — родные патроны кончились.

Тогда же, вечером, я узнал, что в нашем взводе погибло трое, а Гарик рассказал, что видел, как Бережной и Кулик объясняли Юдину, что больше средь бела дня под прикрытием тракторов бойцов в бой бросать не собираются — такие дела лучше проворачивать ночью.

Мы с Калюжным сидели на бруствере захваченного румынского окопа, спиной к стенке, лицом к закату. Закат был по-южному красным. Огромное солнце медленно, без суеты, опускалось за горизонт.

Калюжный курил, я смотрел на закат. На степь, которая пахла пылью, полынью и порохом. Высотка триста двенадцать. К завтрашнему дню её, может, снова возьмут румыны. А может, и не возьмут. К следующей неделе — всё равно возьмут. Я знал, чем кончится оборона Одессы. Я знал, что мы отсюда уйдём через два месяца, и эта высотка останется румынам без боя.

Но сегодня она была наша.