После обеда ветер нагнал туч со стороны моря. Низкие, плоские, серые — бежали так, словно боялись опоздать. Потом ветер подул и на нас. Дальше хлынул дождь. Он прибил степную полынь и наполнил мир запахом мокрой земли. По брезентам палаток и крышам землянок барабанили капли, мужики с матами прятали от капель самокрутки, сухари и самих себя. К счастью, «совместные учения» с флотскими под руководством Кулика мы пройти успели. Я прошел с блеском, Калюжный — средне, а молодых моряков Кулик продолжил гонять прямо под дождем.

Мы к этому моменту успели нагрузить котелки перловкой — с жирком! — и побежали искать место, где можно спрятаться и пообедать. Дождь почти сразу промочил гимнастерку до плеч и начал пробираться ниже, сапоги скользили по новорожденной грязи, а местечко все никак не находилось — не одни мы такие умные.

— Васька! — раздался сквозь пелену дождя оклик слева.

Повернувшись, я увидел сидящих на скамейке Гарика, того подозрительно молодого рыжего пацана и спокойного, усатого, мордатого русого дядьку с уходящими под пилотку залысинами. Над скамейкой — навес выкопанной в тыловой стороне пологого холма землянки. Ход сообщения к ней вёл прямой, удобный, под скаткой брёвен. Над землянкой — брезент, под брезентом — тяжёлая дверь из досок. Часовой на месте, но вроде не против соседей.

— Туда, — махнул я Калюжному.

Места на скамейке хватило только мне, но Петро не расстроился и сел на чурку рядом с аккуратно сложенной поленницей. Поручкались — мужики знакомились с Калюжным, я-то типа с ними знаком, поэтому я порадовался возможности запомнить имена.

— Саня, — представился пацан.

— Владимир, — солидно отвесил усатый.

Прежде, чем Гарик успел спросить про контузию и санчасть, я переключил внимание:

— Редкого гостя привел я вам, мужики. Настоящий мичман Черноморского флота.

Достав ложку, я налег на кашу — два дня не жравши. Горбушка черного хлеба подмокла, но все равно до одури вкусная.

— Ниче се! — присвистнул рыжий.

— А че на суше? — спросил Гарик.

Владимир промолчал, а зачерпнувший из своего котелка Калюжный ответил Гарику:

— На море усих побил уже, сказали здесь трохи подсобить надо.

Посмеялись, и он кивнул на землянку:

— А тут шо?

— Ротный, — ответил Сашка. — А че, немецкий флот утопили уже?

Мы заржали, пацан покраснел и надулся.

— Хохол, что ль? — спросил Калюжного усатый.

— Та уж не москаль, — ухмыльнулся Петро. — Те на кой?

Владимир достал из вещмешка кисет и кусок газеты и принялся скручивать самокрутку:

— А не пойму — гонор у тебя хохлячий или флотский.

— Вы че, мужики? — попытался влезть Гарик.

— Там ты мож и мичман, а здесь — молодой необученный, — добавил усатый.

Петро расставил ноги пошире, наклонился и спросил:

— Ты что ли мене учить собрался, Вова? Ты ж жирный як морской зверь тюлень.

Облизав самокрутку, Владимир сунул ее в рот и достал из кармана коробок спичек:

— Да что жирный, что хохол, — чиркнул, прикурил и выпустил дым в сторону Петра. — Лишь бы не предатель.

— Хто предатель — хто нет, не тебе решать. Мой дед «Георгия» царского имел, а твой?

— Дед у меня был бортник, — откинулся на стенку землянки Владимир. — А батя с теми ж воевал, — кивнул на запад. — Рассказывал — много вашего брата уже тогда под немца хотело.

— Моих там нема, — отмахнулся Петр. — Мои на Кубани.

Слева, со стороны позиций, послышались энергичные шлепки сапог.

— А че такое «Георгий»? — спросил рыжий.

— И чему только в школе учат? — вышел из конфликта Владимир. — Медаль солдатская. Кому попало не давали. У бати тож была.

— А-а-а, — протянул Сашка.

Шлепки приблизились, и к ним добавилось заставившее меня вжать голову в плечи бормотание Бережного:

— … контуженный, мать его, хер найдешь… — шлепки стихли, стукнула дверь землянки. — Здравия желаю, товарищ старший лейтенант, — вяло поприветствовал старшина ротного.

Дверь стукнула еще раз, и шум дождя отсек остатки голосов из землянки.

— Это он про тебя чтоли? — тихо спросил меня Гарик.

— Может еще кого контузило? — с надеждой спросил я.

— Никого, слава Богу, — перекрестился Арутюнян.

— Хана мне, — вздохнул я.

Я ж теперь как бы писарь — видимо, нужен был.

Народ посмеялся, а я решил идти сдаваться:

— Оставлю? — кивнул Гарику на котелок.

— Ага, — согласился он.

Часовой равнодушно посмотрел на меня и не пустил:

— Куда? Там совещание.

— А я контуженный — слышал старшину?

— А, — лицо часового стало сочувственным. — Заходи.

Центр землянки занимал большой стол с расстеленной картой. С потолка свисала пара керосинок. Над картой склонились пять человек. Бережной — понятно. Кроме него — мокрый насквозь Кулик с двумя другими взводными и один старший лейтенант. Кравченко.

Молодой, года двадцать три. Пытается поджимать полные губы, на голове — ершик соломенного цвета.

— … На стыке у нас отделение Кулика, — показывал он на карте.

Судя по удивленным лицам, взводные меня заметили. Заметил и Бережной — показал кулак с указал в темный угол, не мешай, мол. Жалея о том, что пришел, я опустился на ящик.

— … левее — Кириченко, — старлей посмотрел на стоящего напротив Кулика блондина. — Между вами — вот эта складка, тут метров шестьдесят. Простреливается?

— Простреливается, — ответил Кулик.

— Чем?

— Ну… с обеих сторон.

— А посередине?

Пауза.

— Складка, — очень-очень тихо шепнул я Бережному.

Он каким-то чудом услышал:

— В середине у нас складка, товарищ старший лейтенант.

— Точно! — вспомнил третий взводный, низкий, но широкий, как гном. — Складка — не видать ни оттуда, ни отсюда. С нашей стороны там кустарник по гребню — ветками закрывает.

Кравченко посмотрел на Цуркана, потом опять на карту. Карандашом постучал по складке.

— Складка — не позиция, — сказал он. — Это просто складка. Не будем закрывать каждую складку местности на участке роты.

— А если они через неё? — спросил Кириченко.

— Если через неё — откроем огонь с обеих сторон. У вас слева, у Кулика справа. Перехлёстом.

Позицию я старался запомнить, поэтому сейчас прекрасно понимал, о чем они говорили. Низина метров в шестьдесят, формально — да, прикрыта гребнем, но этот же гребень мешает нормально простреливать «перехлёстом».

— Гребень, — чуть громче, чем в прошлый раз, шепнул я Бережному.

Он пошевелил пальцами сведенных за спиной рук.

— Мешает, — добавил я.

— Гребень перехлесту мешает, товарищ старший лейтенант, — вставил Бережной.

— Перекроем огнём миномётов, — отмахнулся старлей.

Бережной чуть-чуть переступил с ноги на ногу. Сапоги по щиколотку в жирной грязи. Думаю, доволен — будет чем заняться.

— Товарищ лейтенант, до миномета полкилометра, — виновато напомнил «гном».

Идеален для окопной войны или танка.

Поняв, что коллектив целиком против, старлей между желанием показать уверенность и здравомыслием выбрал компромисс:

— Поставим на складку наблюдателя, — решил Кравченко. — Один человек с гранатой. На случай если кто-то сунется. От Кулика выделить.

Один человек на складке — это лучше, чем ничего.

— Так точно, — кивнул Кулик.

Теперь нужно попробовать указать на слабость пулеметной точки:

— Пулемет.

Пальцы рук старшины сжались в кулаки, но он все равно решил озвучить:

— Товарищ старший лейтенант, разрешите внести предложение?

Может посмотреть сходил?

— Говорите, Михаил Степанович, — кивнул старлей.

— На пригорке стоит правильно, но замаскирован — плохо, естественным жидким кустарником. Сбоку видно. Может его к гребню перенести? Сектор тот же, но там камни и кусты.

И складку прикрывает.

— Расчёт неделю копал. Бруствер укрепляли, ниши готовили, ленты подносили. Ночью под дождём — не успеют. Утром расчёт сонный, пулемёт не сработает в первый же выход.

— Под дождём как раз глина мокрая — ляжет ровнее, товарищ старший лейтенант.

— А если завтра не пойдут? Пропашет всю ночь расчет зря. Отклоняется.

Ладно.

— Разойтись.

Взводные пошли на выход мимо меня — Кулик посмотрел на меня страшными глазами, и я козырнул:

— Виноват, товарищ лейтенант. Опоздал.

Наглость сработала, он кинул взгляд на Бережного и вышел. Пронесло. Тут к выходу пошел старшина. Схватив меня за шиворот, он толкнул меня вперед:

— Пошли.

— Виноват, товарищ старшина!

* * *

Дождь снаружи стал тише — уже не струи, а частые капли. Ход сообщения скрипел от мокрой глины. Бережной шёл впереди, я позади, в трёх шагах. Часовой одними губами пожелал мне удачи, я благодарно кивнул. Метров сто Бережной молчал. Потом остановился в углу хода сообщения, где был поворот к нашей землянке — так, чтобы со стороны нас не видели. Развернулся.

— Сидорин, ты чо?

— Да мы с товарищами от дождя под козырек вон там спрятались, — указал я. — Обедали. Слышу — вы идете, на меня ругаетесь, вот и пошел сдаваться.

— Такого хитрожопого писаря у меня еще не было, — бесстрастно заявил он. — И не будет. Теряться умеешь, на субординацию класть — тоже, значит здоров. Свободен.

— Так точно, товарищ старшина! — козырнул я. — Один на складке — чисто сигнал подать. С полминуты время реагирования. Много.

— Ой, контуженный, — вздохнул Бережной.

— Виноват, товарищ старшина! Разрешите идти?

Он молча отвернулся и пошел вглубь позиции. Получается, разрешил.

* * *

Землянка третьего взвода была врыта в склон, и в дождь это было кстати — вода стекала мимо, не внутрь. Брезентовая дверь, две керосиновые лампы, нары в два яруса, у дальней стены — пирамидка с винтовками. Восемь человек внутри, плюс ещё двое-трое в ходе сообщения. Тепло, душно, сыро. Пахло шинельным сукном, мокрой кожей и вездесущей махоркой. На балке — одинокая керосинка.

Наклонившись внутрь, я взял свой котелок и смыл остатки каши в ближайшей луже. Хорошенько отряхнув, поставил обратно и сел. Сняв сапоги, я вылил из них воду и соскреб палкой грязь. Не став надевать, поставил в общую шеренгу у входа. В портянках по соломе пробрался к своему месту — на верхних нарах, в углу. На нижних сидел Гарик. Сидел по-турецки, в руках — чей-то сапог. Шил.

— Ну? — спросил он, не отрываясь.

— Ниче, — сказал я. — Постоял, послушал, ушёл.

— Старшина матерится?

— Не сильно.

— А чо за совещание было?

— Завтра утром по плану на нас попрут враги, — честно ответил я.

Гарик кивнул:

— По плану — хорошо.

С планом и пулеметной точке спокойнее. К черту, командиру виднее, а я лучше с «наследством» разберусь. Мой вещмешок мой — тощий, серый, потрёпанный, лежал в изголовье. Я его развязал, поглядел. Запасная гимнастёрка — выгоревшая, с заплатой на левом локте. Запасное исподнее. Две пары сухих портянок. Иголка с ниткой в спичечном коробке. Огарок свечи. Мелкий кусок мыла. Жестянка с махоркой — мне не надо, я здоровье берегу, но можно использовать для бартера. И — на самом дне, под всем этим — сложенный вчетверо листок из журнала.

Я его достал, развернул и увидел черно-белую фигуристую даму в купальнике на галечном пляже. Под фото подпись мелкими буквами: «Курортный сезон в Сочи». Я хмыкнул — о Ваське я теперь знаю ровно одно: он был нормальный молодой пацан.

— Чо там? — покосился Гарик.

— Так. — Я свернул обратно, сунул в мешок. — Личное.

— А-а, — Гарик кивнул, не удивляясь. — У всех такое личное есть.

— А у тебя?

— У меня — не такая. У меня настоящая.

— С собой?

— В вещмешке, но я не дам.

Посмеялись.

— Твой? — указал я на зашиваемый сапог.

— Сеньки из первого, — ответил Гарик.

Промышляет, видимо.

Дверь открылась, и мою процедуру с сапогами по очереди повторили Калюжный и Сашка. Мичман авторитетно рассказывал молодому:

— Главный калибр — три башни, в каждой по три ствола. Сто восемьдесят миллиметров каждый. Снаряд — центнер почти…

— Нифига себе! — восхитился пацан.

Отметив, что суржик исчезает, когда «включается» флот, улегся на нары.

Постучав сапогами, мичман направился вглубь землянки и спросил Гарика:

— Хде свободно?

— Там и там по одной, — указал Гарик на две пары соседних нар.

— А Володька хде? — спросил Калюжный.

— Там, — показал армянин на нашу сторону. — Внизу.

— Хоп, — мичман запрыгнул на верхние нары, а Сашка с сожалением на лице уселся на свои нижние напротив. — Но снаряд — это ладно. Представь: стоишь на мостике, даёшь команду — и вся эта красота как по маслу поворачивается. Автоматика! Одним залпом эсминец потопить может…

Я прикрыл глаза и задремал.

* * *

Утро началось с того, что в окопе слева, метрах в пятидесяти, кто-то очень громко, на весь сектор, кашлял. Сухой, надрывный кашель, с присвистом. Недолго — с полминуты, но это было хуже петухов. Я открыл глаза. В щелях двери землянки темно. Дождь то ли кончился, то ли только притворился. По крыше уже не капало.

Кулик был в землянке — стоял у двери, одевал сапоги. Будить пришел.

— Подъём, — сказал он негромко. — По местам. Тихо.

Зашевелились все одновременно. Сашка вскинулся с открытыми глазами, как будто и не спал — может, и правда не спал. Гарик потянулся, хрустнул шеей, перекрестился. Незнакомый боец на единственных нарах на задней стене долго не вставал, наконец сел и стал наматывать обмотки — руки у него еле заметно тряслись. Владимир встал тяжело, без слов, застегнул гимнастерку. Калюжный был готов вторым, после имевшего фору в двадцать секунд меня. Я специально замешкался, чтобы бойцы успели разобрать винтовки — я не знал, какая моя. Ага, вот эта, с глубокой щербинкой на прикладе. Не мешает.

Лейтенант отдал приказ, и через минуту мы все были в своих ячейках.

Моя — между Гариковой и Сашкиной. Окоп узкий, грязь по щиколотку. Я опёрся на бруствер, подтянулся — так чтобы видеть. Над бруствером, над мокрой землёй, серая муть утра. Видимость — метров пятьсот, не больше. Поле перед нами, лесополка справа, ложбинка слева. Слева — там, где должна быть пулемётная точка — я её не видел, скрыта за бугром.

Дальше — тишина.

Я стоял и слушал. Винтовка — мосинка — в руках. Затвор передёрнул беззвучно, проверил, что патрон в стволе. Гарик слева тоже шевелился, тоже проверял. Сашка справа дышал чаще, чем надо. Я не оборачивался — оборачиваться сейчас было нельзя.

Прошло ещё минут десять. Может, пятнадцать.

И тогда они начали.

Первый снаряд я услышал раньше, чем увидел. Высокий вой по нарастающей, тонкий как комариный звон, и вдруг сразу — удар. Удар пришёл слева, и слева в небо встал чёрно-жёлтый куст земли. Вторая полусекунда — я уже лежал на дне окопа, вжавшись в стенку. Гарик упал секундой позже, он отвлёкся. Сашка упал первым — тело молодое, ноги тонкие, сложился сразу.

Потом — частый. Очень частый. Я не стал считать, бесполезно. Восемь, десять, двенадцать ударов в первые секунды. Земля тряслась под спиной. Кто-то рядом, не у нас — метрах в тридцати — закричал коротко и оборвался.

Я лежал и считал в голове, куда они кладут. Левый фланг. Левый фланг весь. Снова левый.

Пулемёт.

Они работали по пулемёту, и работали хорошо. Не наугад — точно, кучно. Кто-то заметил позицию ещё вечером, передал координаты, и теперь арта плотно укладывала в одно место.

Через минуту обстрел сместился к нам. Несколько снарядов легли впереди, метрах в пятидесяти — бруствера не задели. Один лёг сзади, в тыловую часть. Я слышал, как зашуршала по нашим каскам земля, посыпавшаяся сверху.

Потом — кончилось, и я услышал знакомый гул в голове. Ничего — этот пройдет быстро. Слева, со стороны складки, негромко хлопнуло. Один. Второй. Это была ракетница — я понял по звука. Наблюдатель Кравченко давал сигнал. В небо над складкой поднялась красная ракета.

— Идут! Через складку! — заорал я.

Я приподнялся к брустверу.

Слева, на месте пулемётной точки — три воронки. Окопа больше не было. Был только размытый, разбитый край, и из него торчало что-то железное — кусок ствола, может, кусок треноги.

И — впереди-слева, в складке — я увидел движение.

Они выползали по гребню. Светло-серые шинели на сером фоне, очень редкие на расстоянии, по двое-трое. Не цепью — ползли, прижимаясь к траве. Расчёт был на то, что артобстрел подавит наших, а они проползут по складке и окажутся уже в наших окопах, прежде чем мы поймём.

И они почти проползли. Метрах в ста от наших позиций у них уже не было укрытия. Складка кончилась, надо было встать и бежать последние пятьдесят шагов. И тогда я увидел, как от их группы отделилась ещё одна тень — дальше, в стороне — и эта тень что-то метнула. Граната наблюдателя подняла фонтан земли где-то у их фланга. Те, кого не задело, заорали и стали рассыпаться — по кустам, по складке, кто-то лёг, кто-то побежал.

— Огонь! — заорал чуть дальше Кулик.

Я бил с упора, стараясь брать подползавших. Гарик слева работал размеренно. Сашка справа стрелял слишком часто. Со стороны соседей-Кириченко — тоже застрочили. Двое или трое стрелков с того фланга открыли по складке справа. Получался перехлёст. Не идеальный — складку они с гребня всё-таки не видели полностью, но половину поля простреливали. И в этом перехлёсте — в этой половине, которую успели накрыть наблюдатель и наши — враги не прошли.

Те, кто был дальше — выскочили на открытое поле и побежали к нам. Тут уже стреляли все. Я перезарядил, передернул затвор, продолжил работать. Минут через десять они откатились. Не сразу — ползли назад, оттаскивали тех, кто шевелился. Многие не шевелились.

Когда все кончилось, я опустил винтовку. Гарик слева тяжело выдохнул. Сашка справа продолжал смотреть в прицел, как заворожённый.

— Сашка. Опусти. Кончилось.

Он медленно опустил. Лицо у него было серое, с чёрными разводами от пороха и чем-то ещё — дождём пополам с потом. Глаза огромные. Он молчал.

— Жив? — спросил я.

— Жив.

— Молодец.

Где-то сзади, у пулемётного окопа, кто-то закричал. Не с болью — с какой-то злой, бессильной хрипотой.

* * *

Вместо левой ноги у Дзюбы свисал пропитанный кровью обрывок штанины. Он был жив и тихо стонал. Под левую руку его нес Калюжный, под правую — Усенко.

— Ниче, главно жив остался, — подбадривал Калюжный Дзюбу. — Зараз до хаты вернешься, корову купишь, порося, бабу заведешь…

— Красота! — поддакнул Усенко.

Я смотрел троице вслед. Через пару ячеек дальше, напротив, стоял боец по фамилии Загоруйко — недавно узнал. Он с неподвижным лицом провожал Дзюбу взглядом, и мне показалась, что я вижу в его глазах зависть.

Я отвёл взгляд и пошел на призыв Гарика — нужно помочь разобрать остатки пулеметной позиции. Через пять минут мы выкопали первого. Молодой, лет двадцати трёх, без правой стороны лица. Я не запомнил, какой была левая. Когда его положили на брезент, я увидел сапоги — стоптанные, но аккуратно зашитые.

Второго звали Семёнов — узнал, когда мы его уже почти выкопали. Он был наполовину придавлен брёвном от наката — мокрая глина просела, бревно проваливалось, и ему передавило грудь. Лицо целое. Глаза смотрят в окрашенное рассветом небо.

Я отошёл, отёр руки о траву. Ладони пахли чужой кровью и мокрой глиной. Кравченко я в этот день я не видел до самого вечера. Когда увидел — он шёл по позициям, осматривал, говорил с командирами отделений. Прошел мимо нас, выбрался и пошел к бывшей пулеметной точке. Остановился. Посмотрел. Вернулся и пошел дальше — через минуту я услышал, как он у соседнего окопа заговорил с Куликом. Тихо. Я не слышал слов, но интонация была — не выговор. Не похвала тоже. Сухой разбор.

Я облокотился на бруствер. Посмотрел через поле.

Поле было пустое. Только пять или шесть тёмных пятен лежало впереди.

— А ты знал, что это — даже не немцы? — спросил я Сашку.

Он очумело посмотрел на меня.

— Румыны, блин! — сплюнул я и пошел искать лужу почище, чтобы умыться.