К полудню начался первый накат. Не штурм — разведка боем. Румыны послали взвод, может, два, прощупать периметр. Шли быстрыми перебежками, стараясь не поднимать голов и залегая в воронках и канавах.

— К бою! — крикнул Кулик.

Я взял мосинку, расположился у амбразуры. Сашка справа от меня. Колька дальше, у Гонтаренко. Калюжный — на левом фланге отделения, прикрывал стык с четвертым взводом. Хасанов — в моей ячейке, рядом.

Цепь подошла к двумстам метрам.

— Не стрелять, — тихо сказал я отделению. — Подпустим.

Через минуту — сто пятьдесят. Сашка пыхтел рядом. Раньше бы он уже стрелял, торопился. Сейчас — держал.

Сто двадцать.

— Огонь!

Сашка выстрелил почти одновременно со мной. Точно — я видел, как один в цепи упал. Отжатый мной у Прохорова для нужд отделения ZB в руках Гонтаренко заработал очередями.

Цепь дрогнула. Залегла. Через минуту — заработала с их стороны — открыли огонь по нашим брустверам. Сашка прицельно стрелял. Я следил краем глаза. Один выстрел — выбор цели — спокойный спуск — передёргивание затвора. Без визга. Без торопливости. Берсерк ушёл, остался боец.

Через десять минут румынский накат осознал бесперспективность и отошёл, оставив в поле десятка полтора убитых и тяжело раненых.

— Прекратить огонь, — скомандовал Кулик.

Все замолчали.

Я обернулся к Сашке.

— Сашка.

— Я.

— Молодец.

— Спасибо, командир.

— Не «спасибо». Молодец. Хорошо стрелял.

Он улыбнулся.

— Учился.

— Видно.

Калюжный с фланга крикнул:

— Васько! Все целые?

— Все. У тебя?

— Зацепило одного из четвертого. Не серьёзно.

— Хорошо.

* * *

В два часа дня — второй накат. Тоже разведка боем, но плотнее. Видимо, после первой попытки решили проверить, есть ли у нас резерв или мы здесь все. Цепь шире, метров двести фронта. Артиллерия — три-четыре снаряда, пристрелочные. Мы залегли.

Когда обстрел кончился, пошла пехота — так же, двойками, грамотно.

— По двойкам! — крикнул я отделению. — Каждый по ближайшей!

Бой длился двадцать минут. Они так и не подошли ближе ста метров — наша плотность огня их держала. Гонтаренко с ZB-30 работал хорошо, а мы стабильно не плошали. Когда румыны откатились, я осмотрелся. Хасанов — в крови, щепкой по левой щеке прилетело. Шить не надо, обработали и перевязали сами.

— Как в платке! — заржал над Равилем Владимир.

— Вылитая жена, — парировал Равиль.

Поржали, сублимируя остатки адреналина, и обработали вторую рану — пуля чиркнула Калюжному по левому запястью, забрав с собой часы и большой кусок кожи. Неопасно, но не завидую.

* * *

К пяти — третий накат. На этот раз серьёзный. Артиллерия — десять-двенадцать снарядов, плотно. Один лёг в десяти метрах от Кулика, но взводный залег в ходе сообщения и уцелел. У соседнего взвода — двое раненых, один — тяжело. Пехота пошла широким фронтом. Сто пятьдесят-двести человек на нашу роту. Уже не разведка с нервотрепкой и «разводом» на БК, а попытка прорыва.

— Гонтаренко! — заорал я. — По центру! Не давай пройти стык!

ZB-30 заработал длинными очередями. Колька подавал и набивал магазины — в роте нашлась пара трофейных, и у нас стало четыре — быстро, как машинка. Я лупил из мосинки прицельно. Сашка справа — тоже. Хасанов в соседней ячейке — своими размеренными выстрелами. Калюжный с фланга огрызался «Токаревым», к которому мы так пока и не добыли оптику.

В разгар — я услышал слева взрыв. Граната. Чья-то.

Обернулся — кто-то из соседнего взвода кричал. Зацепило одного из бойцов Цуркана.

— Цуркан! — крикнул я.

— Держу! — ответил Цуркан издали.

Я вернулся к стрельбе. Цепь подходила. Сто метров. Восемьдесят.

— Гранаты! — заорал я.

Я выдернул чеку у «колотушки», бросил. Отделение повторило — Кольке пришлось бросить две, за себя и Гонтаренко, потому что пулемет останавливаться не должен. Череда разрывов прорядила и рассеяла цепь, но на смену ей пришла следующая. Патроны убывали с пугающей скоростью, враги активно пользовались трупами предшественников как укрытием, давным-давно натертые затвором мозоли соскальзывали, и приходилось вытирать руку об изгвазданную гимнастерку.

Атака откатилась через час. Серьёзные потери у румын — за полсотни осталось в поле. У нас — двое тяжелораненых из соседнего взвода. У меня в отделении — все целы, слава Богу. Я смотрел на Сашку. Он чистил мосинку. Лицо чёрное от пороха. Гимнастёрка на боку порвана.

— Сашка.

— Молодец.

Сашка, не отрывая взгляда от винтовки, неожиданно спокойно ответил:

— Я думал, командир. О том, что нужно делать прямо сейчас, а не потом, — поднял взгляд на меня. — Это и есть «воевать с холодной головой»?

— Оно, — улыбнулся я.

— Буду торопиться и ошибаться, — вернулся к винтовке. — Лейтенантом мне в Берлин не войти. А я — хочу.

— Мы, наверно, Берлин вообще не увидим, — заметил я.

— Ты че, командир? — удивленно посмотрел Сашка. — Помирать собрался?

— Дурак, чтоли? — покрутил я пальцем у виска. — Мы ж Отдельная Приморская армия. Потом нас включат в состав одного из фронтов. Южных фронтов, а Берлин — он на севере, и там свои фронты есть.

Пацан задумался и спросил:

— А в какой тогда город лейтенантом входить?

— Лучше всего для нас — в Вену, — ответил я. — Это Австрия. Слыхал про Австро-Венгрию?

— В Империалистическую с ними воевали, — покивал Сашка. — А че, Вена — тоже хорошо!

К вечеру стало тихо. Темнело. Где-то далеко-далеко — звуки боя у других участков периметра. Где-то у соседей. Не у нас.

Я обходил отделение. Мужики жевали сухпай. Сашка с Колькой сидели рядом, делились галетами и тушенкой из моих запасов — тощие, надо откармливать. Калюжный сидел на бруствере. Курил, пряча в ладони огонек самокрутки.

— Васько.

— М.

— Хорошо, — поделился он. — Море. Корабли.

Я сел рядом:

— Засиделся на суше?

— Та тож дело, — пожал плечами Петро. — Но разок в море выйдешь — все, часть себя в нем оставляешь. Тоскливо без него на душе.

— Ниче, скоро поплывем, — хлопнул я его по плечу.

— Тю, — сплюнул он. — Плавает знаешь че?

* * *

Ночь прошла без происшествий. Я отстоял первую смену, разбудил Калюжного. Лёг сам, заснул. Утром снова прилетел Кравченко — проверил посты, собрал взводных и командиров отделений.

— Расписание подтверждено. Сегодня вечером уходим. Готовность — в девять. Ракету ждем в девять сорок пять. День будет тяжёлый,

Ротный был прав — к полудню пошел большой накат. Артиллерия била минут двадцать, потом пошли цепи. Две — эшелонами, по триста человек каждая. Прячутся, суки, к земле жмутся. Где-то через полчаса, застрелив очередного врага, я внезапно понял, что слышу со стороны своего отделения не какофонию, а лязг отлаженного механизма, в который превратилось отделение. Каждый знает своё место. Каждый знает свою задачу. Каждый знает соседа.

Через час румыны откатились, а я даже не пытался сосчитать трупы — враги все равно условно-бесконечные, лучше считать патроны. Увы — плотность накала дала свои плоды, и наш взвод потерял пятерых. Отделение — слава Богу — отделалось малой кровью: недавно вернувшийся из санчасти Петренко уехал обратно с простреленным бицепсом. Повезло.

— Сидорин! — заорал Кулик. — Ко мне!

Я подбежал.

— Кравченко передаёт — сигнал ракетой будет в восемь вечера. Не в девять — понял⁈

— Отлично, товарищ лейтенант! — обрадовался я.

Чем быстрее свалим, тем лучше — у меня желания героически стоять насмерть, когда отступает весь фронт, нету.

— Готовь отделение.

Я обрадовал бойцов и вернулся к своей ячейке, выкладывать на полку новый запас обойм к «мосинке». Сверху, через бруствер, ко мне спрыгнул Хасанов и протянул полный мешок обойм к трофейной винтовке.

— Спасибо, Равиль, — оценил я.

Всего несколько часов до сигнала.

К шести пошел накат. Этот — не такой плотный, как полуденный, но упорный. Румыны, очевидно, знали об эвакуации и старались как следует потрепать нас напоследок. Артиллерия била волнами, не одним залпом. Пехота шла мелкими группами, не цепью.

— Гонтаренко, по двойкам справа! Хасанов, прикрывай. Сашка — центр. Колька — да постреляешь еще, ты магазины набивай — без пулемета хана! Калюжный, фланг держи!

Каждый делал своё. Сашка стрелял спокойно, расчётливо. Колька рядом — быстро, не сбиваясь. Хасанов снайперил. Гонтаренко — короткими очередями. Через сорок минут румынский накат отошёл. Они отступили, оставив человек двадцать в поле. У нас — один тяжелораненый у Цуркана, на правом фланге.

— Прекратить! — крикнул Кулик.

Я опустил мосинку. Руки дрожали, сердце пыталось выпрыгнуть из груди, ноги гудели, в ушах стояло эхо боя. Шесть часов на ногах, на адреналине, пятый бой за день. Я попил из фляги. Теплая.

— Сидорин!

Я обернулся — связист.

— К ротному.

Я побежал по ходу сообщения. Кравченко стоял у блиндажа, рядом — взводные и командиры.

— Сигнал в восемь, — повторил на всякий Кравченко. — Через час с небольшим. Жигалов подтвердил — тральщик у пирса пять, готов. Грузимся под прикрытием темноты.

— Слушаюсь.

— Сидорин. Твоё отделение — последнее в колонне. Прикрываете отход.

Я моргнул.

— Почему мы?

— Потому что у тебя самое полное и самое боевое, — посмотрел мне в глаза старлей.

— Так точно, — уныло кивнул я.

Вернулся к отделению, рассказал.

— А че это мы последние? — возмутился Гонтаренко.

— Та успеешь ты на корабль вернуться, — отмахнулся я.

Поржали — просто потому, что так нужно.

— Херово, мужики, — честно признал я. — Но других потрепало сильно — с них пользы ноль. А мы — прикроем и спокойно отойдем. Кого зацепит — вытаскиваем, потому что кроме нас самих нам никто не поможет. И не остановит никто, — ухмыльнулся. — Все, жалеть нехер — все в дело! Гонтаренко, на расплав херачь.

— Есть, командир!

— Смотреть буду! — обвел взглядом остальных. — У кого затвор от работы не дымится — тот землянку рыть до победы будет!

Ракета взлетела в восемь ноль четыре — к этому моменту на нас давило десятка три румынов, патроны к пулемету кончились раньше, чем расплавился ствол, гранаты закончились, а мы чудом умудрились никого не потерять.

Рота начала отходить. Первый взвод — первым, бегом, в темноту, по проложенному маршруту. Через минуту — четвёртый. Через две — второй. Кулик с третьим взводом — последний из взводов. Моё отделение — в хвосте, как и сказано.

Кулик подошёл ко мне:

— Сидорин. Я ушёл, ты замыкаешь. На пирсе — не теряйся.

— Слушаюсь.

— Удачи.

Он ушёл. Я обернулся к отделению.

— За мной! По одному, дистанция десять шагов!

Я первый, Калюжный замыкал. Между нами — семеро. Шли быстро, через ход сообщения, потом через окраинные улицы. Темно. Только слабый свет от каких-то костров в стороне и от ракет наших. Слева и справа начали ложиться минометные разрывы, и пришлось бежать в полуприседе, прячась за заборами и пробегая насквозь хаты, влезая через окна.

Через двадцать минут мы вышли на набережную. Пирс пять — в трёхстах метрах слева. На пирсе — бойцы погружались. Колонна шла, командиры распоряжались. Я видел Жигалова — он стоял у трапа тральщика, в свете прожектора, считал людей.

— Бегом! — заорал я.

Мы побежали.

Тут, слева, раздался треск автоматов. Я машинально заорал ложись и бросился на землю сам, в полете увидев вспышки из темноты, со стороны пустого пятого пирса. Пули разорвали в клочья скопившихся на трапе бойцов. Первые опомнившиеся палили в темноту, на вспышки, остальные ломились кто куда. Паника — плохой помощник.

— За мной! — заорал я своим и ласточкой нырнул за пределы света прожектора.

За мной посыпалось мое отделение.

— Ждать здесь, при первой возможности — на корабль! — приказал я. — Петро, Равиль — за мной!

На пирсе царила паника. Бойцы разбегались, кто-то отстреливался от врагов. Пригибаясь за ящиками и минуя постройки, мы забегали ко врагам с фланга. Гранат — нет, но на нашей стороне фактор незаметности.

Два пулемета, четыре человека расчеты. С ними — тройка автоматчиков с «МП», увлеченно палят по нашим. Рожа ближайшего — знакома: усищи, тонкие очки. Тот самый упырь с фотографии Рудько. Гордиенко. На спуск я нажал со странными ощущениями — время другое, а враг настолько привычен, что хоть плачь. Мужики отработали по двум другим, и мы добили пулеметчиков. Быстро метнувшись вперед, я сорвал с Гордиенко планшет и скомандовал:

— Бежим и орем «свои»! — приказал я, и мы побежали к кораблю.

В воздухе засвистело, мы залегли. Мина легла справа, метрах в двадцати. Осколки с мягким шлепком вошли в мешок, за который я спрятался.

— Вперед!!! — прыжком поднялся я на ноги.

В горле перехватило — передо мной, за разбитым в щепки ящиком, лежал Сашка, и из его правого бока торчал узкий, длинный осколок. Снаружи — сантиметров пять, а сколько — внутри?

Я наклонился.

— Сань!

— Ща, командир, — он начал вставать.

— Сашка! — бросился к нему Колька.

Я поднырнул под правую руку так, чтобы не потревожить осколок. Колька — под левую:

— Сань, ты чо?

— Да че вы, — вяло попытался освободиться пацан.

Хоть бы на корабле нашелся врач.

— Молчи, вперед! — заткнул их я, и мы пошли.

— Сашко, ты не спи главное! — догнал нас Калюжный.

— Херня, зацепило немного! — с одышкой подбодрил Владимир.

Засвистело. Падать с Сашкой не хотелось, и я, морщась, остановил нашу троицу за какой-то будкой. Мина легла далеко слева, мы побежали дальше. Вбежали в свет прожектора, понеслись к кораблю — с той стороны трапа нам махали Кравченко и Жигалин.

Сашка был плох — прикрыл глаза, изо рта начала капать кровь.

— Корабль, Сань! — окликнул я.

Пацан медленно поднял взгляд на меня. Улыбнулся:

— Не дойду, командир.

Сердце сжалось, в голове появилась странная, звенящая пустота. Сашка повернулся к плачущему Кольке:

— Коль, ты стань.

— Стану! — закусил губу тот. — Стану, Сашка! И ты — станешь! Не умирай, слышишь⁈

Сашка закрыл глаза, глубоко, судорожно, со всхлипом, вдохнул. Через секунду — выдохнул и больше не дышал.

Мы взлетели по трапу:

— Врача! — прокричал я и быстро положил Сашку на палубу.

Нажимая руками на грудь, я смотрел на его лицо и больше всего на свете надеялся, что еще не поздно. В какой-то момент появился врач. Не мешая мне, постоял рядом и положил руку на плечо:

— Всё.

Тральщик «Симферополь» отошёл от пирса и ушел в море. Я стоял у борта. Калюжный рядом. Колька с другой стороны. Гонтаренко, Хасанов, Владимир, Петренко — все сразу за нами. Берег уходил. Прожектор на пирсе погас, и стало видно только тёмную линию порта. Дальше — силуэты домов.

Где-то там, на пирсе, лежал труп Гордиенко. Надо будет сказать командирам. А в трюме, под куском брезента, лежал Сашка. Совсем чуть-чуть до совершеннолетия оставалось, но какая разница? Мина на возраст не смотрит. Я смотрел на берег. Калюжный молча стоял рядом.

— Не уберегли, — вздохнул он. — А как убережешь?

— Никак, — вздохнул я. — Не повезло. Плохо без Сашки будет.

— Плохо, — согласился Петро.

Мужики курили, Колька — плакал, и я не знал, что ему сказать. То есть — потом-то скажу, чтобы слово Сашке данное держал и в лейтенанты рос, но сейчас лучше просто смотреть в темноту и молчать.

Тральщик шёл в темноту, в открытое море.

Берег уменьшался.

Через десять минут его уже не было видно.

Только море.

Только море и я с шестерыми бойцами на палубе.

А Сашки — не было.