Каюта. Точнее — не каюта, а угол трюма, отгороженный для младших командиров. Полумрак. Качка — несильная, ровная. Тральщик идёт. Я сел. Голова со сна тяжёлая. За бортом — шум воды, ровный, монотонный. Где-то рядом храпели бойцы. Калюжный спал в соседнем гамаке, на спине, рот приоткрыт. Колька — чуть дальше, свернувшись. Сашки не было.
Я посмотрел на часы, поймав лучик света из щели в потолке. Половина пятого утра. Семнадцатое октября. Мы в море уже восемь часов.
Я встал. Тихо, чтобы не разбудить. Пошёл на палубу, по пути думая о том, что даже не заметил, как погиб Кулик — еще тогда, когда ОУНовцы дали первые очереди по людям на трапе. Жаль.
На палубе было холодно и темно. Рассвет ещё не наступил — небо на востоке только начинало сереть. Море — чёрное, в гребнях. Ветер с носа.
Калюжный стоял у борта, курил, прикрывая огонёк от ветра.
— Не спится? — спросил я.
— Не спится.
Я встал рядом. Он протянул кисет — я скрутил, прикурил от его огонька.
За Сашку — знаю, курил тайком от злого сержанта. Хитрожопый. Жалко.
Мы стояли молча. Смотрели на воду.
— Я ж по нему скучал, Васько, — кивнул за борт Петро. — Глупо, да? Друг погиб, а я стою и думаю — хорошо, что снова на палубе.
— Не глупо. Сашка бы понял. Он сам на корабль хотел.
— Хотел, — Калюжный затянулся. — Я ему обещал, как в Севастополь придём, на «Червону Украiну» сводить. Крейсер мой. Показать, где служил. Якорь на руке набить, как у меня. Не успел.
— Колька сводишь.
— А Колька якорь не хочет, — улыбнулся Петро и вздохнул. — Если стоит ещё «Червона». Её, говорят, в ноябре авиацией побило крепко. Может, и нет уже её. Война.
Мы помолчали. Светало. Восток розовел над водой, море из чёрного делалось серо-стальным, потом — с прожилками света. В небе появились чайки.
— Васько.
— М.
— Ты не казнись по Сашке. Мина не выбирает.
— Знаю, Петь.
— Знаешь, а казнишься.
— Не мешает, — отмахнулся я. — Живем, Петь.
— Живем. Знаешь, — он ухмыльнулся. — Лейтенант-то мужик был.
— Мужик, — признал я.
Кравченко нашёл меня на палубе к полудню. Тральщик шёл ровно, берега ещё не было видно — только вода кругом. Ротный был всё такой же чёрный от усталости, но спал, видимо, ночью — глаза чуть живее.
— Сидорин.
— Я.
— За отход и уничтожение пулеметов приставляю тебя и твое отделение к награде, — помолчал и тихо добавит. — Малявина — посмертно. Многих спасли.
Спасли, но че уж теперь?
— Там один был из тех, кому Рудько рассказать нужно, — перевел я тему.
— ОУНовцы?
— Так точно. Я планшет у него взял, сам не смотрел даже. Особисту отдам.
— Рудько обрадуется. Он за ними полгода ходит, — Кравченко облокотился на борт рядом. — Сидорин. У меня к тебе разговор.
— Слушаю.
Он достал из планшета сложенный лист. Протянул.
— Вот.
Я развернул. Представление — на бланке, с печатью, с подписью Кравченко. «Ходатайство о направлении на курсы младших лейтенантов».
— Это что, товарищ старший лейтенант?
— Это — тебя на курсы. В Севастополе они при дивизии есть. Два месяца. Выйдешь — младшим лейтенантом, командиром взвода.
Я держал лист.
— А отделение?
— Отделение на время курсов Калюжный примет. Вернёшься — решим, — Кравченко посмотрел на меня. — Сидорин, ты не сомневайся. Тебе давно пора. Командуешь ты лучше иных кадровых. Группу из тыла вывел, отделение лучшее в роте, бандеровца снял. Кубарь тебе по делу, а не за выслугу.
— А учёба, товарищ старший лейтенант? Я ж контуженный, память…
Кравченко усмехнулся. Устало, по-доброму.
— Брось, Сидорин. Память у тебя — дай бог каждому. Контузия твоя — я в неё давно не верю.
Я насторожился. Опять.
— А во что верите?
— А ни во что. И не лезу, — Он смотрел на море, не на меня. — Ты воюешь хорошо, бойцов бережёшь, Родину защищаешь. Остальное — не моё дело. И не Рудьково, что б он там ни думал. Главное — ты наш. Это я знаю твёрдо.
Я молчал. В горле неожиданно встал ком. Кравченко не Рудько — он не копал. Он принимал. Целиком, без вопросов. Это было дороже любого кубаря.
— Спасибо, товарищ старший лейтенант.
— Не благодари. Подпишешь согласие?
— Подпишу.
Он дал карандаш. Я расписался внизу, где «согласен». Вернул лист. Кравченко спрятал в планшет.
— В Севастополе тяжело будет, Сидорин, — сказал он. — Тяжелее Одессы.
Я знал, насколько тяжелее. Знал, что Севастополь падёт через девять месяцев. Что Чапаевская сгорит почти вся. Но — промолчал, как всегда.
— Понимаю, товарищ старший лейтенант.
— Понимаешь. Иди к бойцам.
К вечеру на горизонте показался берег. Сначала — тонкая полоса, потом — холмы, потом — бухты и белые дома по склонам.
Бойцы вышли на палубу — всё отделение. Калюжный, Колька, Хасанов, Гонтаренко, Владимир. Петренко не было — его с простреленным бицепсом ещё на пирсе отправили отдельным бортом, с ранеными, в госпиталь. Доберётся, рана не страшная. Шесть из восьми. Семь — просто Петренко филонит и расслабляется в госпитале.
Севастополь приближался. Город на закате был — красивый. Я даже не ждал, что в войну город может быть таким. Белые дома на холмах, золотились в закатном солнце. Бухты, корабли на рейде — много кораблей, целый флот. Над водой — чайки. На берегу зажигались огни, редкие, приглушенный, но всё же огни. Город жил.
Колька стоял рядом и смотрел на город совсем не так, как недавно на море. Не потому, что Севастополь неинтересный — просто за одну ночь пацан изменился.
— Командир, — позвал он.
— М?
— Я Сашке слово дал. Лейтенантом стать.
— Помню. Старайся, Коль. Живи.
Что тут еще скажешь?
Колька помолчал. Смотрел на приближающийся берег.
— А Сашка перед боем мне рассказал, что вы ему про Вену говорили. Что нам не в Берлин, а в Вену лейтенантами входить. Потому что мы — южные.
— Говорил.
— Так вот, — Колька повернулся ко мне. — Я войду в Вену лейтенантом. За Сашку. Он хотел — я за него и за себя.
Я смотрел на него. Семнадцать лет. Тощий, в шинели не по росту. Только что похоронил — вернее, везёт хоронить — лучшего друга. И уже знает, чего хочет. Знает, куда идёт. До Вены — три с половиной года, тысячи километров, Севастополь, который падёт, и весь ад, который я знаю наперёд.
Дойдёт ли Колька до Вены? Не знаю. Может, и нет. Война.
Но — он хочет. И идёт. И этого у него не отнять.
— Ты входи кем хошь, Колька, — я потрепал пацана за плечо. — А мне лейтенанта мало — я вон, уже щас учиться иду. Давай на спор? — протянул руку. — Если я до Вены меньше чем майором дойду, ты мне — поджопник, а если ты не лейтенантом — я тебе.
Пацан прыснул — открыто, весело, как раньше.
— Спорим! — пожал руку.
— Петь, разбей, — попросил я Калюжного.
— А я шо? Я тож хочу спорить, — ухмыльнулся он. — Только не знаю, по какой части расти — по морской или сухопутной. На суше-то пока поменьше ценят.
Посмеялись.
— Мичман-ефрейтор — своего рода аномалия, — заметил я. — Как думаешь, Коль, сколько таких во всей армии?
Мы с Колькой рассмеялись, Петро расправил плечи и приосанился:
— На суше останусь. Там-то из мичманов не разжалуют — нету полномочий.
В бухту вошли на закате.
Солнце садилось за дальний мыс — Калюжный сказал, там Херсонесский маяк. Спокойная, гладкая вода в бухте отражала розовое небо. Корабли стояли на рейде — эсминцы, крейсера, катера. Один большой, с побитой надстройкой, у дальнего причала — Калюжный долго на него смотрел, потом сказал тихо:
— Жива «Червона» моя. Побитая, а жива. И отвернулся, чтоб мы не видели лица.
Бойцы стояли у борта. Колька — рядом со мной. Калюжный — с другой стороны. Хасанов, Гонтаренко, Владимир — за спиной. Внизу, в трюме — Сашка, которого вынесем последним, на руках, и похороним тут, в этом городе, у моря, которое он успел увидеть.
Город приближался. Белый, золотой в закате, живой.
— Колька.
— Я.
— Видишь город?
— Вижу, командир. Красивый.
— Запомни его таким.
— Зачем?
Я не ответил сразу. Смотрел на белые дома, на бухту, на флот, на закат. Я знал, что станет с этим городом через девять месяцев. Знал, что от этой красоты останется. Но Колька — не знал. И не должен был знать. Пусть запомнит красивым.
— Красивые города надо запоминать, — объяснил я. — Чтоб было, к чему возвращаться. После войны.
— После войны, — повторил Колька. — А мы вернёмся?
— Вернёмся. И сюда, и в Вену войдём. Всё будет, Колька. Война кончится — и всё будет.
Я в это верил. Потому что иначе нельзя. Иначе незачем держаться. Победа — будет, я знаю это тверже всего на свете.
Нужно просто дойти и довести всех, кого получится.
Тральщик сбавил ход. Впереди — причал, фигуры встречающих. Кто-то махал с берега.
Калюжный положил руку Кольке на плечо. Я — с другой стороны. За спиной стояло отделение. Живое, обстрелянное, своё.
Севастополь встречал нас огнями и закатом.
Впереди была зима. Впереди был штурм, и второй штурм, и третий. Но это — впереди, а сейчас — закат над бухтой, белый город, флот на рейде, чайки, и шестеро живых у борта.
— Швартуемся, — щелчком отправил в воду окурок Калюжный. — Ну че, пошли, мужики.
Тральщик «Симферополь» причаливал к севастопольскому пирсу на закате, а мы шли в трюм, за Сашкой.
Конец первого тома.
Пользуясь случаем, выражаю огромную благодарность за внимание к моему творчеству.
Том 2: https://author.today/work/597021