Проснулся я в половину шестого утра и до подъема лежал с закрытыми глазами. В землянке было темно и тихо, бойцы спали, а я лежал и чувствовал, как ноют руки, ноги и спина. Нечаянный рейд был удачным, но вымотал меня до предела. Ничего, через пару дней буду как новенький.

Где-то далеко грохотала артиллерия. Где-то кто-то маневрировал, убивал и умирал. Война продолжалась, и тем более продолжалась жизнь. Я встал и оделся, не зажигая керосинки. Шинель, ремень, портянки, сапоги. Винтовка — моя «мосинка» с не мешающей щербинкой на прикладе. Пока меня не было, мужики успели «переехать» ее вместе с другим моим имуществом. Ценю. Ценю и на всякий случай разберу и проверю «мосинку».

В шесть проснулся Калюжный и шепотом спросил:

— Васько.

— М.

— Поднимаемся?

— Поднимаемся.

К семи отделение было готово. Я обошёл, проверил каждого. Шинели, винтовки, подсумки полные. У всех — сухпай на двое суток. Бережной снабдил, оставив мне записку: «Тебе — две банки тушёнки персонально. Жри, пока живой». Я не смог не улыбнуться. Сашка стоял в ряду. Гимнастёрка на нём подогнана почти как у взрослого — не висит как раньше. Подрос и научился. Колька изначально выглядел хорошо — в учебке приучили — поэтому особо не изменился.

К восьми утра рота построилась, чтобы послушать Мальцева. Политрук ходил перед строем и рассказывал по памяти:

— Товарищи. Месяц назад, в середине сентября, нашей обороне пришлось туго. Враг подошёл к Одессе так близко, что начал доставать до порта дневным огнём. Командование решало — отводить ли левый фланг, чтоб не попасть в окружение. Положение было тяжёлое. Впрочем, вы это помните сами.

Мальцев остановился. Обвёл строй взглядом. Говорил он не как агитатор — не лозунгами, а ровно, будто рассказывал урок истории. Я уже знал эту его манеру. Он не давил. Он объяснял.

— И тогда, товарищи, в роту пришла телеграмма. Из Ставки. От товарища Сталина лично. И знаете, что в ней было? Не приказ. Не угроза. В ней было слово — «просит».

По строю прошёл тихий шорох. Кто-то переступил с ноги на ногу.

— «Ставка просит бойцов и командиров продержаться шесть-семь дней. В течение которых они получат подмогу — авиацию и пополнение». Подпись — товарищ Сталин. Не «приказываю». Не «требую». А — «просит». Понимаете, товарищи, что это значит?

Строй молчал, и политрук ответил сам:

— Это значит, что наверху знали — приказывать тут нечего. Приказом человека на пулемёт не поднимешь, если он сам не захочет. А вот попросить — попросить можно только тех, на кого надеешься, как на равных. Сталин просил не как начальник подчинённых. Он просил как товарищ. Как друг. А просят только тех, в кого верят. Продержитесь. Я в вас верю.

— Так это давно было, товарищ политрук, — заметил Сашка.

А вот молчать в строю так и не научился пока.

Мальцев не одёрнул его. Наоборот — кивнул, будто ждал вопроса.

— Давно, Малявин. Потому и рассказываю себе и вам, чтобы знали — не зря кровь проливали. Не зря стояли насмерть. Просьбу товарища Сталина мы выполнили. Выиграли время. Дождались подкрепления. Выстояли там, где выстоять было почти невозможно. А двадцать второго сентября мы ударили. Помните двадцать второе сентября?

По строю прошло оживление. Помнили. Я тоже помнил — я в тот день водил отделение в имитацию атаки с трещотками и дымами, пока на Восточном высаживался десант.

— Морпехи под Григорьевкой, — сказал кто-то из второго взвода.

— Верно, — кивнул Мальцев. — Десант под Григорьевкой. Две румынские дивизии разбили. И не только морпехи — на нашем участке тоже работали, отвлекали врага, чтоб он не перебросил силы на восток. Все вместе. И — реактивные миномёты тогда впервые у нас применили, «Катюши». Слыхали про «Катюши»?

— Слыхали! — загудел строй.

Про «Катюши» слыхали все, хоть видели немногие.

— Вот, — Мальцев снова прошёлся перед строем. — А теперь, товарищи, я напоминаю себе и вам о том, что однажды мы уже сделали невозможное. А сейчас нам предстоит это повторить.

Строй затих. Все уже знали — или догадывались — что отходим. Что эвакуация.

— Сегодня мы прикрываем отход, — сказал Мальцев прямо. — Чтоб дивизия села на корабли и ушла туда, где она нужнее. А кто-то должен прикрыть. Этот кто-то — мы. И это — не приказ, товарищи, хотя и приказ есть. Я — прошу, как просил товарищ Сталин.

— Сделаем! — раздался чей-то голос.

— Да че там, надо прикрыть — прикроем! — поддержал другой.

— Куда мы денемся? — фыркнул третий.

Не пораженчество — осознание неизбежности. Политрук улыбнулся:

— Вот за это и люблю, — сказал он. — За то, что не денетесь никуда. И я никуда не денусь. Не денемся, потому мы — коммунисты, и делаем общее дело!

Дальше выступил Кравченко, зачитав формальный приказ.

Сделаем.

* * *

В восемь утра мы двинулись маршем. Часть бойцов оглядывалась — пусть недолго на этой позиции жили, но — жили. Привыкли к землянкам и блиндажам. Не хочется уходить, но — нужно.

От расположения до периметра порта — четыре километра. Шли быстро. Я в голове своего отделения. Калюжный в хвосте, Сашка с Колькой в центре, Хасанов рядом со мной, Гонтаренко с ППД чуть дальше. Владимир и Петренко — в середине строя.

Кравченко шёл впереди роты, я его издалека видел. Похудевший, чёрный от усталости. Кулик — в середине нашего взвода, рядом с моим отделением. Вопросов мне не задает, и правильно делает — не его зона ответственности. Свою работу он сделал — отозвал мой статус «без вести пропавшего», поставил на довольствие и написал рапорт. Всё, боец вернулся, отделение укомплектовано.

По дороге я смотрел по сторонам. Окраинные хаты Одессы стояли пустые — почти все. Окна заколочены. Только в одной за окошком на подоконнике стоял горшок с геранью. Кто-то остался.

Через час мы подходили к периметру. К звуку наших шагов и редкому погромыхиванию снарягой добавились звуки боя.

— Сидорин! — крикнул Кулик из строя.

— Я.

— К ротному, бегом!

Я выбежал к Кравченке. Тот шёл, не останавливаясь.

— Сидорин. Капитан-лейтенант Жигалов в порту координирует погрузку. После того как мы займём позиции, пойдёшь со мной к нему.

— Есть, товарищ лейтенант, — козырнул я. — А че я?

— Поговорить с тобой нужно, — счел нужным ответить Кравченко.

— Спасибо, товарищ капитан. Когда?

— Через час, как окопаемся. Пару человек с собой возьми, документацию понесем. Свободен.

Пацанов возьму, пусть море и корабли посмотрят — это ж не вылазка, это почти курьерская доставка, которую ротный решил совместить с опросом блудного сына.

Я нагнал своих.

— Сашка, Колька.

— Я!

— Я.

— После того как окопаемся, со мной в порт пойдем.

— Слушаюсь.

— В порту не отходить от меня без разрешения.

— Слушаюсь.

К девяти мы заняли позиции. Это были старые окопы какой-то из стрелковых рот, что уже стояла тут. Окопы хорошие, глубокие, бруствер высокий. Блиндажей — один на взвод. Мы заняли свой кусок: моё отделение по правому флангу, как обычно. Цуркан с четвёртым взводом — левее. Кириченко — в центре.

С наката нашего бруствера было видно порт. Не сам, но дальние краны и пакгаузы. Метрах в восьмистах. Между нами и портом — окраинные строения, пустые. Дальше — набережная. По набережной что-то двигалось — грузовики, телеги, бойцы.

И — море. Серое, неспокойное, в гребнях. Корабли на рейде. Два транспорта — я видел силуэты, и один тральщик. Маленькие точки катеров.

Сашка стоял рядом, тоже смотрел.

— Никогда моря раньше не видел, — признался он.

— Скоро поближе посмотришь, — пообещал я.

— Угу.

Через полчаса мы с Кравченко, Колькой и Сашкой пошли в порт. Шли по окраинным улицам, в обход. Навстречу двигались бойцы, телеги и редкие грузовики, эвакуирующие имущество. Раз или два я видел гражданских — в основном бежали, прижимая к груди узлы. Эвакуация шла полным ходом, но не паническая — организованная.

В пути ротный расспрашивал про рейд — где всё пошло не так, почему решили идти через тылы и попросил пересказать наши подвиги. Не для рапорта — чисто по-человечески интересно.

Я рассказывал, глаза пацанов горели. Фронт держать — это опасный и очень нужный труд, но какой пацан не захотел бы приправить его лихими диверсиями и хитрыми засадами?

— Славно погуляли, — оценил рейд старлей. — Вся дивизия уже наслышана. Говорят, вы еще конвой какой-то распотрошили? С грузом? — посмотрел на меня.

Я понял. И согласен — пацанам о брошенных пленных знать не надо.

— Конвой распотрошили, но груза слишком много было. Пришлось доверить местным.

Когда мы подошли к окраинам порта, Сашка задал один из главных вопросов мироздания:

— А почему море Черное, если оно серое?

— Это сейчас серое, — ответил я. — А когда солнечно, синее бывает.

Пацаны логики не уловили, но больше спрашивать не стали. Море открылось во всей своей красе — темная, неспокойная вода до самого горизонта, а на рейде — корабли.

— А как вон тот в шторм плавает? — спросил Колька, указав на маленький катер — такой, что кажется, будто его перешибет первая большая волна.

— Ты че? — ткнул его кулаком в плечо Сашка. — Не «плавает», а «ходит» — забыл, чему дядь Петя учил?

— Да помню! — огрызнулся Колька. — Плавает — говно в проруби.

— Не сквернословить в присутствии старших по званию! — с едва заметной улыбкой одернул Кравченко.

В порту — суматоха. На пирсах — длинные очереди бойцов. Грузили раненых и матчасть. На одном пирсе — длинные ящики, артиллерийские части. На другом — бойцы в строю, ждали посадки. Сашка с Колькой открыв рот глазели на корабли и суету, Кравченко целеустремленно вел нас к пирсу номер три.

Жигалова нельзя было не заметить — среди серой, грязной, измотанной пехоты он смотрелся сошедшим с плаката. Чёрная флотская шинель — выглаженная, ни пятнышка. Фуражка с крабом, надвинута идеально ровно, бляха отражает тусклое солнце. Сапоги — чёрные, блестящие, удивительно чистые. Высокий, смуглый, лицо гладкое, бритое. Лет тридцати пяти. Единственное, что выдавало усталость — тёмные мешки под глазами.

Кравченко пожал Жигалову руку, а пацаны застыли, разглядывая аномалию.

— Командир, — шепнул Сашка. — Это кто? Адмирал?

— Не, Сань, — хохотнул я. — Адмиралам на землю только раз в год на сутки сходить можно — перед Наркоматом обороны отчитаться.

— Фига себе! — простодушно удивился Колька.

— Шутишь, — прищурился Сашка.

— Шучу, — признался я. — Перед нами Капитан-лейтенант. Они там на флоте от безделья лоск наводят все время. Представьте нашего мичмана в годы его флотской славы?

Пацаны представили и восхищенно вздохнули.

Тем временем Жигалов успел выдать старлею несколько листов, и тот куда-то направился, читая их на ходу. Мы остались — последним приказом было «Стойте». Жигалов обратил на нас внимание, подошел, достал портсигар:

— А это не в вашей роте какие-то ловкачи по тылам прошлись?

Не только дивизия знает, получается, а еще и флот.

— Были такие, — кивнул я и взял протянутую папиросу. — Спасибо, товарищ капитан-лейтенант, — убрал в планшет, чтобы махнуться с кем-нибудь позже.

Жигалов не стал предлагать пацанам, оглядел их пока закуривал сам и убрал портсигар в карман:

— Не вы ли, орлы?

Орлы приосанились, и Сашка козырнул:

— Никак нет, товарищ капитан-лейтенант!

— Товарищ сержант, товарищ капитан-лейтенант! — сдал меня Колька.

Жигалин уважительно мне кивнул и заметил:

— Че-то вы больно молоды.

— Виноват, товарищ капитан-лейтенант, — козырнул в этот раз Колька.

— Восемнадцать, товарищ капитан-лейтенант! — соврал Сашка. — Девятнадцать через четыре дня будет.

Жигалов улыбнулся:

— На корабле справишь, значит.

Пацан улыбнулся во весь рот:

— Так точно, товарищ капитан-лейтенант!

Жигалов достал из внутреннего кармана плоскую флягу. Открутил крышку:

— За твои девятнадцать.

Сделал глоток, выдохнул, протянул фляжку Сане. Тот покосился на меня и с горечью в голосе отказался:

— Спасибо, товарищ капитан-лейтенант. Не пью.

— Молодец, — похвалил Жигалов и переключился на приунывшего Кольку. — Море-то первый раз увидел поди?

— Так точно, товарищ капитан-лейтенант! — моментально оживился пацан. — Огромное! И корабли красивые!

— Корабли — да, — Жигалов солидно улыбнулся. — Корабль — это лучшее, что человек руками сделал. Это тебе не телега. Это — душа в железе.

— А вы на каком ходите, товарищ капитан-лейтенант? — не выдержал Колька.

— Я, боец, на разных хаживал. Сейчас вот — погрузкой командую, на берегу. Не моё это дело, береговое, да война не спрашивает, — Жигалов глянул на море, на корабли. — Ниче. Отгрузим вас в Севастополь — и снова на палубу.

Кравченко вернулся к нам, поручкался на прощание с Жигалиным, и мы пошли домой.

— Грузимся ночью с шестнадцатого на семнадцатое, — рассказал старлей. — Тральщик «Симферополь», пирс пять. К десяти вечера подойти. Сигнал — зеленая ракета над портом. Если нет — стоим.

— Спасибо, товарищ лейтенант. Нашим рассказать?

— Не успеешь, — махнул рукой Кравченко. — Придем и роту соберу. Ну что, пехота, — повернулся к пацанам. — Прониклись флотским лоском?

— Никак нет, товарищ старший лейтенант, — улыбнулся Сашка. — У товарища старшины сапоги-то почище!