К особисту я попал через три часа после того, как «принявший» нас лейтенант отзвонился по полевому телефону. По пути я успел узнать, что числюсь пропавшим без вести уже две недели и три дня. Рудько успел перебраться в Одессу и въехать в маленький кабинет пыльной конторки на втором этаже здания царских времен. Преемственность в каком-то смысле — замени портрет Сталина над окном на царский и переодень особиста в мундир, ничего особо не изменится.

— Давай еще раз пройдемся по пунктам, — предложил Рудько.

— Третий раз уже, товарищ капитан, — вздохнул я. — Жрать охота.

— Да у тебя полный вещмешок консерв! — иронично заметил он. — Не нажрался сосисок, чтоли?

— Свое кушаю, честно добытое, — шаркнул сапогом я. — Хотите персиков, товарищ капитан?

— Хочу, — неожиданно согласился Рудько.

Пришлось забраться в вещмешок и поделиться с особистом.

— Спасибо, — вполне человечно поблагодарил он и открыл банку штык-ножом.

Я тем временем открывал сосиски:

— А че, вкусные сосиски. Знаете историю про царевых генералов и немецкие сухие супы?

— Не-а, — признался особист, хлюпнув персиком.

— Немецкий капиталист делал гороховые брикеты, типа в котел кидаешь и получается суп. Провели испытания. Генералы отказались — цитирую: «солдат с них пучит».

Рудько вежливо улыбнулся, доел персик и положил нож на банку, вернувшись к протоколу:

— Итак…

Он перечислил весь наш триумфальный путь, начиная со смерти Серова — о нем я рассказывал первый час встречи, а за второй мы дважды его закрепили. Рудько читал, я — кивал и жевал, и когда он закончил, признался:

— Третий раз слушаю, а все равно впечатляет.

— Людей бросили, — скучным тоном заметил он.

— Бросили, — поморщился я. — Виноват, товарищ капитан — признаю. Морально низкий поступок. Верите-нет — совесть поедом ест. Но че мне было делать? Все — взрослые люди, солдаты. С конвоя оружие сняли, немножко пайков. Мы им всю жратву, что у нас на тот момент была, оставили. И пока ниче не ясно. Я верю — дед выведет.

— Надеюсь, — вздохнул он. — Давай теперь посмотрим, что за карты ты принес. Не стесняйся, — махнул рукой и взял первую карту из небольшой стопки.

Карта Серова, на которой я дорисовал все, что увидел по пути, легла поверх папки, журнала и пары трофейных блокнотов с записями на румынском.

— Это что за линия?

— Маршрут. От нашей передовой — к складу, потом отход. Потом мост. Потом лагерь БК. Потом конвой с пленными.

— А крестики?

— Места операций. Кружочки — где мы видели секреты противника. Стрелки — маршруты их колонн, что засекли.

— Цифры?

— Время. Если знал. Где не знал — не ставил.

Рудько водил пальцем по линии. Не торопясь. Я сидел и ждал.

— Сидорин.

— Я.

— Карты так составляют штабные офицеры.

— Я по бумагам видел, как составляют, товарищ капитан. У Серова в планшетке была образец.

— А до Серова где видел?

— У ротного. Товарищ капитан, ну че там уметь? На местности ориентируюсь хорошо, азимут брать, могу соотносить то, что вижу, с картой. Ноги расстояние помнят — знаю, как километр по лесу выглядит.

Рудько кивнул и достал из-под карты протокол.

— Да сука, — чертыхнулся я.

Он проигнорировал:

— Давай теперь пройдемся еще раз. Начнём по порядку. Когда Серов погиб?

— Третьего октября. К четырём утра по моим часам, — показал.

— Где?

— Метрах в восьмидесяти от оврага со складом, в сторону леса. На отходе.

— Как именно?

— Взрывная волна. На сосну бросило, прямо грудью на сук.

— А сук этот — какой длины был?

Я моргнул.

— Не мерил, товарищ капитан. Склад детонировал, румыны бегали и стреляли, надо было сваливать. Вот так где-то, — показал на своей руке.

— Серов погиб сразу?

— Полагаю — жил на суку еще пару секунд, — раздраженно ответил я. — Я не знаю, сколько времени живет человек, которому сук сердце через спину выпихнул.

— И ты принял командование.

— Принял, товарищ капитан — мужики замешкались.

— Откуда ты знал, что нужно забрать с тела Серова карту и записи?

— Если мы с разведчиками и своими на операциях снимали с румынов карты и записи, значит и они так делают. Отдавать нельзя.

— Ты это понял, пока позади детонировал склад, а румыны «бегали и стреляли»?

— Я об этом не думал, товарищ капитан. Как-то само собой получилось.

— Прохоров — старше тебя по званию. Почему ты не подчинился ему?

— Капитан погиб, вокруг — полная неразбериха. Мужики растерялись, я предложил уходить через тылы — назад было нельзя, все на уши встали. Я озвучил мнение и пошел, Журавлев — за мной. Прохоров, полагаю, один оставаться не захотел и пошел с нами. Потом, на стоянке, мы с ним немного поспорили и сошлись во мнении, что у меня получится лучше. Журавлев поддержал.

Рудько посмотрел на меня. Я раздраженно смотрел в ответ. Достал, сколько можно одна да потому гонять? Меня там мужики мои похоронили поди уже.

— Хорошо. Дальше.

— Дальше — ушли в лес. Заночевали. Утром пошли на запад, к Антоновской.

— Сколько шли?

— Часов восемь, с привалами.

— Дальше.

— К десяти утра вышли к Антоновской. Залегли в сосняке. Через час прошёл конвой — две подводы, десять охранников.

— Десять?

— Так точно. Я и Журавлёв сняли по очереди. Прохоров с ППШ добил тех, кто залёг.

— Сколько секунд?

— Тридцать. Может, сорок.

— Пленные?

— Да какие нахрен пленные⁈ — скривился я. — Нам че, связанных по лесу за собой таскать было? Не было пленных.

Рудько пожевал губами и пошел дальше по протоколу. Да часа «шел», медленно, вдумчиво, с регулярными возвращениями к случайным моментам. Все понимаю — работа такая, но как же достало.

— Теперь — лагерь, в котором вы подорвали склад БК. Кто кидал гранаты?

— Я и Журавлёв. По одной каждый.

— В одну палатку?

— В палатку-склад. Двери открыты были, повезло.

— А Прохоров?

— Прохоров с пулемётом за периметром оставался. Не входил.

— Как-то сказочно выходит, — заметил он. — Переоделись, прошли, кинули по гранате и благополучно ушли. Так не бывает.

— Сходите проверьте, товарищ капитан, — пожав плечами, предложил я.

— И проверим, — не смутился он. — Периодически к нам в руки попадают вражеские журналы. Подтверждение или опровержение вашего сказочного подвига — всего лишь вопрос времени.

— Отлично, готов ждать медаль хоть до морковкиного заговенья, — пожал я плечами.

Еще через двадцать минут мы добрались до конвоя с пленными.

— Ты говорил — командиром был ОУНовец.

Я так не говорил, поэтому терпеливо поправил особиста:

— Не командиром, товарищ капитан. Говорил — «В авангарде колонны было трое конвоиров. Один — в форме ОУН».

— Лицо?

— Лицо у него пулеметом Прохоров снес, — ухмыльнулся я. — Быстро сдох, сука. Легко отделался.

— Не выражайтесь, товарищ сержант, — одернул особист.

— Виноват.

— Еще раз — лицо ОУНовца?

— Молодой, лет двадцати пяти, — ответил я. — Бритый чисто, — усмехнулся. — Будто к похоронам собственным готовился.

— По фото опознать сможешь? — не отвлекался Рудько.

— Могу попробовать, — пожал я плечами.

Рудько достал из ящика толстую папку. Открыл, полистал.

— Вот. Посмотри.

Он развернул папку ко мне. Внутри — групповой снимок, свежий, потому что все — в форме ОУН.

— Узнаёшь кого?

Я смотрел внимательно.

— Этот очень похож, — ткнул я пальцем.

— Точно?

— Не точно. Но похож. Тот же тип лица. Те же волосы. Их я хорошо запомнил — аккуратно так, навесом над бывшем лицом лежали.

— Я тоже ненавижу предателей, — вздохнул Рудько. — Но давай не будем отвлекаться — я тоже устал.

— А я думал особисты не устают, — подколол его я.

— Все мы люди, Сидорин, — покачал пальцем Рудько с тенью улыбки на лице. — Еще кого-нибудь узнаешь?

— Никак нет. Но если увижу — убью, а потом вам доложу. Который тут Гордиенко?

Рудько не стал скрывать и показал на стоящего в середине упыря:

— Вот он. С усищами.

Усищи контрастировали с тонким, вытянутым лицом и тонкими очками. Похож на учителя. Сука.

— Запомнил, — кивнул я.

На шестом часу допроса заболела голова и начало подташнивать.

— Сейчас закончим, — проявил человечность Рудько. — Последнее. Про деда давай. Полное имя Ефимыча?

— Не могу знать, товарищ капитан. Бабка в крайнем к лесу доме так назвала, так и осталось.

— Почему не уточнил?

— Потому что вокруг лес, неизвестность, а от деда веяло этим самым лесом, — ответил я. — Похер мне его имя было, товарищ капитан. Деревня отмечена на карте, полагаю, список жителей достать несложно.

— Разберемся, — пообещал Рудько и замолчал, глядя на меня.

Часы на стене раздражающе тикали, хотелось спать и увидеть своих.

— Сидорин.

— Я.

— Хорошо сходили.

Ого, что-то новое.

— Так точно, товарищ капитан. Хорошо пошумели.

— Я доложу наверх. С положительной характеристикой.

Удивительно.

— Спасибо, товарищ капитан.

— Не благодари. Это — не личное. Это — факт.

— Понимаю.

— Ну а лично я, — он откинулся на спинку стула. — Продолжу за тобой приглядывать. Странности множатся. Таких бойцов, как ты — немного. Лояльность твоя вопросов не вызывает — многократно подтверждена. Но странности положено отрабатывать.

— Так точно, товарищ капитан, — уныло кивнул я.

— Чаю хочешь?

Я моргнул. Рудько сидел и смотрел на меня. Лицо у него было не злое и не доброе — усталое. Серое в свете лампы.

— Хочу, товарищ капитан.

Он налил из чайника, что стоял у него на полке. Стакан подвинул ко мне.

— Тёплый ещё. Пей.

Я выпил. Чай был чуть теплый, но крепкий. Стало легче.

— Спасибо.

— Свободен.

На улице была почти полная темнота. Подвода ждала у крыльца. Я сел. Возница тронул лошадь. Поехали. Ночная Одесса пахла печными трубами, хлебом и морем. В голове была пустота. Допрос выжал меня до нитки. Я понимал, почему Рудько так дотошен — ему надо собрать материал на бумагу, отчитаться, доказать что работа сделана. И мой опыт — ценность для него. Но и проверить это все многократно нужно. Каждый ответ — в протоколе. Если в будущем что-то покажется не так — он сверит с записями и спросит снова. Но это будет потом, а сейчас, слава Богу, можно просто лечь на солому и ни о чем не думать.

Наша рота стояла в паре часов езды от города. Позиции — новые. Около часовых горели керосинки, возле пары землянок дотлевали угли бывших костров.

Я слез с подводы, поблагодарил возницу. Тот кивнул, уехал.

— Контуженный, сука! — заставил меня подпрыгнуть громкий окрик из темноты.

В следующую секунду меня крепко обняли, выдавив воздух из легких.

— Вы чо, товарищ старшина? — удивленно спросил я Бережного.

— Знал! — он меня отпустил, отшагнул и с широкой улыбкой ткнул кулаком в плечо. — Знал, что живой — ты ж хитрожопый!

— Очень рад вернуться, товарищ старшина, — улыбнулся я в ответ.

Хороший мужик Бережной.

Он кивнул и проинструктировал:

— Кравченко уже спит, Кулик — вон там, — указал. — А твои — там, — указал чуть правее.

— Спасибо, товарищ старшина, — поблагодарил я.

— Утром к ротному без меня не ходи — послушать хочу, — добавил он.

— Есть, товарищ старшина, — козырнул я.

— Свободен, — он демонстративно отвернулся и ушел в темноту.

Шагая до Кулика — надо доложить о возвращении — я слышал позади, как Бережной ругает часового за неподобающий внешний вид. Я улыбался — дома.

В землянке моего отделения горела керосинка. Я заглянул. Калюжный сидел на своих нарах, чистил карабин. Сашка с Колькой — в углу, играли в в карты. Хасанов точил нож. Гонтаренко — на нарах напротив, читал какую-то книжку. Владимир водил карандашом по тетрадному листу — письмо, полагаю. Так, непорядок…

— А че, командиру на земле спать? — спросил я бойцов. — Ну-ка нары мне организовали!

Калюжный поднял голову. Неверяще похлопал глазами. Реакция мужиков и пацанов — такая же. Первым вскочил Сашка:

— Васка-а-а!!! — с радостным воплем он в пару прыжков подскочил ко мне и обнял. — Командир!

— Командир!!! — заорал Колька, прыгая на месте от радости.

— Живой, — улыбнулся Владимир и вернулся к письму.

Хасанов улыбнулся, кивнул. Гонтаренко вытянулся и шутливо козырнул.

— Ну-ка пусти ефрейтора, — отстранил от меня Сашку Калюжный и крепко обнял сам. — Не пугай так больше, Васько.

На душе было тепло-тепло.

— Да че мне будет, — мягко отстранил Петро и обвел взглядом бойцов. — Просто когда первый склад подорвали, подумали — че там мало и не интересно? Вот и пошли дальше.

— Расскажи! — со светящимися от любопытства глазами попросил Сашка.

— Расскажи, командир! — поддержал его Колька.

— Нары, — напомнил я.

— Мои бери, командир! — предложил Гонтаренко. — Для тебя и делал, вот, нагрел, — подмигнул.

Хорошо дома.