Спустя три дня после моста, по пути расстреляв еще пару подвод (неплохо пополнили запасы) и одну пешую маршевую колонну на два десятка человек, мы вышли к деревне. Утро, редкий туман стелился над землей. Деревенька — десяток-полтора хат, по обе стороны проселка. Колодец посередине, церквушка с обломанным крестом, два дворовых пса, лениво лающих в нашу сторону. Жизни почти не было — это всегда видно по трубам. Здесь дымила всего парочка.

Мы залегли в лесу метрах в двухстах. Я в бинокль рассматривал.

— Нет румын, — сказал я. — Лошадей под навесом не вижу. Колонна не стояла.

— А вдруг по хатам?

— Тогда были бы часовые и хоть какое-то движение, — ответил я.

— Логично.

Прохоров с пулеметом остался на месте. Я и Журавлёв пошли в деревню. По-нашему — не в форме румын, в шинелях своих, но без знаков различия. Если местные нас примут за партизан или за разведку — хорошо. Если за дезертиров — ну, пусть так.

Первым делом мы постучали в дом с живой трубой. Открыла бабушка — худая, в чёрном платке, лет шестидесяти. Лицо без выражения. Посмотрела на нас, посмотрела на лес за нашими спинами, посмотрела снова.

— Здравствуй, мать.

— Здравствуй, сынок. Еды нет.

— Нам не надо, мать, — улыбнулся я. — Наоборот — с гостинцами к тебе.

Журавлев протянул пару банок сосисок.

— Храни вас Бог, — перекрестив нас, она взяла.

— Спросить хотели.

— Спрашивайте, — кивнула бабушка.

— Румыны были?

— Были. Давно, а нынче нету — второй месяц, считай, не видели.

— А где ходят?

— На Тарутино да на Кодыму. Тут не ходят. Большак в восьми верстах, по нему и едут.

Я кивнул.

— А ещё людей в деревне сколько?

— Шесть дворов жилых. Старики да бабы. Молодых — в эвакуацию, ещё в июле.

— А мужики какие есть? — спросил Журавлёв.

— Один Ефимыч есть. Старый, но ходячий. Охотник. У него у одного ружье, он по куропаткам ходит.

— А где живёт?

Она показала рукой — последний дом по правой стороне.

Я поблагодарил, и мы пошли.

* * *

Ефимыч нашелся во дворе. Колол дрова. Лет ему было хорошо за шестьдесят, может, и за семьдесят — сухой, жилистый, с белой бородой по грудь. Тулуп нараспашку, под ним — линялая рубаха. Видел нас издалека — не удивился.

— Здорово, дед.

— Здорово.

— Сядь, поговорим.

Он отложил топор. Сел на чурбак. Мы с Журавлевым сели на брёвна напротив.

— Бабка сказала, охотник.

— Охотник.

— А по каким местам ходишь?

— А по всем. К Тарутино ходил, к Кодыме, к Антоновке. Зайцы в этом году плохие, лисы вообще не идут. Но и без них не помру.

— А румын часто видишь?

— Бывает. По дорогам ездят, по большаку.

— А по лесу?

— По лесу не лезут. Лес — наш.

Я улыбнулся.

— Дед.

— Чего.

— Мы из армии. Идём к Одессе. Нужно через леса, мимо их колонн. Можешь подсказать дорогу?

Он смотрел на меня. Долго. Я заметил, что у него один глаз чуть мутнее другого — может, бельмо. Но взгляд был острый.

— Сколько вас?

— Трое.

— А мы недавно слышали — под Антоновкой полыхало.

— Полыхало.

— Это вы?

— Мы.

Дед хмыкнул. Снял шапку, почесал лысину. Надел обратно.

— Хороши.

— Стараемся.

— Я доведу. Не до самой Одессы — туда далеко, я столько не пройду. Но через лес, до Цыбулевки — доведу. А там у меня кум. Он дальше укажет.

— Спасибо, дед.

— Не за что. Своих я доведу всегда, — он сплюнул на пожухлую, выцветшую траву.

— Нам бы в баньку, — попросился я.

— В баньку вам надо, — ухмыльнулся дед. — А то на чертей лесных похожи. Воды натаскать придется.

— Спасибо, — поблагодарил я.

— Но отработать придется, — добавил дед. — Себе-то я дров наколол, а вы — вон к той хате идите. Там друг мой живет, сам колоть не может уже. Бабка моя к нему ходит, помогает, но дрова я колол. Сегодня не успею — собираться надо.

— Сделаем.

К полудню мы с Журавлёвым перекололи все, что нашлось во дворе друга Ефимыча. Прохоров натаскал воды в баню и остался приглядывать за дорогой — мало ли. Закончив, перекусили трофеями, не забыв поделиться с хозяином дома. Он с палочкой сходил куда-то вглубь хаты и выдал нам неоговоренную награду — фляжку с самогоном. Я ее тут же убрал поглубже — пригодится, но уж точно не пить.

Баня Ефимыча тем временем нагрелась, и мы по очереди смыли с себя многодневный слой грязи, пота и крови. Сразу же расхотелось куда-то идти, хотелось сидеть на завалинке, глядя в никуда и просто отдыхать. Нельзя, но мы все равно грустно смотрели на то, с какой скоростью Ефимыч закинул в свою котомку кусок сала, краюху хлеба и пяток картофелин:

— На вас не беру, вы молодые.

Да, добывать умеем.

* * *

Лесом мы шли до сумерек. Дед знал пути, которых нет на карте — звериные тропы, охотничьи переходы. Шли быстрее, чем сами по компасу. К темноте мы прошли километров двадцать.

В одном месте дед остановился. Поднял руку.

— Слышишь?

Я прислушался. Где-то впереди, в лесу — что-то. Не голоса, не шум. Слабый звук — металл о металл, ритмично.

— Кто-то идёт.

— Не идут — стучат.

— Где?

— На поляне впереди. Метров за двести. Маленькая поляна, я её знаю — сам там костры жёг. Подойдём?

— Тихо.

Мы пошли. Прохоров с пулеметом — на изготовку. Мы с Журавлевым — с винтовками. Дед свою старенькую одностволку даже с плеча снимать не стал — от его дроби на таком расстоянии толку мало.

Метров за пятьдесят я поднял руку и лег. Журавлёв пополз вперёд, я — за ним. Прохоров — сзади, прикрывал. На поляне — двое. Сидели у небольшого костра. Один — в гимнастёрке без шинели, в сапогах, ремонтировал что-то — то ли подмётку, то ли пряжку, постукивал камнем. Второй — в шинели, лежал у дерева, прикрыв глаза. У осваивающего первобытное орудия труда рядом — мосинка. У лежащего рядом — ППД.

— Наши, — тихо сказал я.

— Точно?

— Гимнастёрки, форма. Не румыны.

— Может, дезертиры.

— Может. Но скорее — окруженцы. Если б дезертиры — сидели бы тише, костёр не разжигали.

— Подходим?

— Подходим. Тихо. Журавлёв, прикрывай.

Я встал, шагнул из кустов на поляну. Тихо, чтоб не напугать.

Тот, что ремонтировал, поднял голову. Увидев меня, он отбросил камень и дернулся к винтовке.

— Стой, — сказал я громко. — Свои.

Он замер. Винтовку не схватил, но и не убрал руку.

— Кто такой?

— Сидорин. Младший сержант, 25-я Чапаевская. Со мной двое. Идём из тыла к Одессе.

Тот, что лежал, открыл глаза. Сел медленно.

— К Одессе?

— К Одессе.

— А мы из Дербентской дивизии. Что от неё осталось. Сержант Дорошенко. Со мной красноармеец Сосновский.

— Сколько вас?

— Двое. Третий помер от ран четыре дня назад. Похоронили там, где был.

— Херово.

— Угу.

Я повернулся к лесу:

— Журавлёв, Прохоров. Подходим.

Они вышли вместе с Ефимычем — деду приказы не нужны.

Дорошенке было лет тридцать. Плотный, широкоплечий. Волосы тёмные, борода трёхдневная. Глаза карие, спокойные. С Полтавщины, с характерных говором. С ППД обращаться умеет — я спросил.

Сосновский — молодой, лет двадцати двух. Городской, из Сызрани. Брился еще в составе дивизии, а теперь оброс рыхлой, клочной щетиной — у таких людей нормальная борода не растет. Вид в целом — остаточно-интеллигентский, потому что успел хлебнуть горя.

— Откуда идёте? — спросил Дорошенко.

— С августа в окопах под Одессой. Три дня назад нашу группу разбили в тылу, командир погиб. Уходим.

— А мы под Тирасполем попали. С двадцатого августа выходим. Полтора месяца уже.

— Полтора?

— Полтора. То в лесах прятались, то у местных, то снова в лесах. Один раз чуть в плен не попали, чудом ушли. Третьего нашего, Алёшу, тогда и ранило. Так и не выходили.

— Сколько вас исходно было?

— Семь.

Я молчал. Пять из семи — за полтора месяца. Эти двое выдержали. Можно брать.

— До Одессы с нами пойдете?

— Пойдем. У нас приказ к своим выходить, — ответил сержант.

— Мы по пути партизаним, — признался я. — Много шумим.

— Та мы тоже не гуманисты, — не смутился он. — Да, Петь?

— Дали фашистам просраться, — кивнул Сосновский.

— Добро пожаловать в отряд, бойцы, — я посмотрел в глаза Дорошенко.

Он спокойно кивнул:

— Спасибо, командир.

Не по уставу, но какой у партизан устав?

* * *

Пятеро бойцов и дед — уже нормальная сила, но сначала нужно проверить новичков, и я не про медосмотр: наши консервы с таким аппетитом уписывают, что сразу видно бычье здоровье.

— На большаке щас румыны, — поделился Дорошенко.

— Знаем, — кивнул я. — Мы через него не пойдем, мы по лесочку.

— А вы как вообще полтора месяца протянули? — спросил Журавлев. — Смотрю — даже не шибко схуднули.

— Я силки ставить умею и вообще охотник, — ответил Сосновский. — Батя всю жизнь в лесу, научил меня. Ну и такое же пару раз находили, — показал банку с сосисками. — А че если на большаке колонну встретим?

— По ситуации, — ответил я.

— Колонну с пленными, — испытующе посмотрел на меня Дорошенко.

— Знаешь че-то? — оживился я.

Если есть возможность выручить хоть немножко наших, наши брать.

— Под Тарутином неделю назад видели конвой, — ответил Дорошенко. — Вроде бы в эту сторону шли. Мы — лесочком, напрямик, а они — по дороге и конвоем.

— Медленные, — кивнул я. — Дед, слыхал чего?

— Слыхал много, да не о том, — пожал плечами Ефимыч.

Ясно.

— Ладно, — хлопнул я ладонями. — Идём на юг, через лес. По дороге смотрим. Если будут пленные — попробуем.

— Командир, а оно того вообще стоит? Поляжем и мужиков подставим, — заметил Сосновский.

— Риск есть, — ответил я. — Но нас пятеро, у нас пулемет, автомат с половиной магазина, винтовки и гранаты. А главное — у нас есть мозги, и мы не полезем туда, куда лезть заведомо не надо. Еще вопросы?

Не было.

* * *

Дед повёл нас южнее. Через двое суток мы прошли ещё километров сорок. Местами шли быстро, местами — ползком, потому что близко к большаку. Один раз обошли румынскую колонну в трёх километрах в стороне — дед услышал шум первым. Слишком большая оказалась, даже для нас.

К концу второго дня дед остановил группу и сходил в деревеньку рядом на разведку. Вернувшись, прислонил ружье к дереву, сел на большой корень:

— Завтра по полудню большак пройдёт колонна. Кум мой передал — вчера видел, как из Тарутино гонят. Пленных красноармейцев. Точно сколько — не знаю, но человек тридцать-сорок. Охраны — дюжина с лишним.

Я посмотрел на часы:

— Десять-двенадцать часов, получается. Где лучше встретить? — посмотрел на Ефимыча.

— На пятой версте от хутора. Большак сужается, между двух холмов. Дорога одна — не объехать.

— Звучит идеально, — оценил я. — На рассвете идем смотреть.

К рассвету мы были на месте. Мы с Журавлёвым в бинокль рассматривал большак. Два холма — правый повыше, левый пониже. Между ними — дорога метров на сорок, потом снова выходит на ровное. Кусты по обочинам — густые. Деревья по холмам — сосны.

— Прохоров, с пулеметом на правый холм, — принялся расставлять людей я. — Журавлев — на левый, бить по охране впереди и сзади. Дорошенко — со мной, в кустах вон тех, — указал на дальний край обочины. — Сосновский — вон туда, чуть дальше, для подстраховки.

— А че не с вами? — спросил он.

Потому что на вчерашних тестовых стрельбах в лесу ты показал, что нихрена стрелять не умеешь, и лучше посадить тебя туда, где ты не помешаешь.

Отвернувшись от бинокля и повернувшись к новичку, я объяснил:

— Потому что кто-то должен прикрывать оттуда.

— Понял, — отвел он взгляд.

Я посмотрел на Ефимыча:

— Дед, тебя куда-нибудь поставить?

— А поставь, — ухмыльнулся он. — Все равно в могиле одной ногой, а так хоть по фашистам пальну разок.

— Разок не надо, надо побольше, — улыбнулся я. — Вон в тех кустиках хорошо будет, — показал. — Кто-то там по-любому залечь захочет, когда начнется.

— Само то для старушки моей, — погладил ружье дед.

— Прохоров, — повернулся к пулеметчику. — Работаешь по флангам. По удобному в приоритете, — подумав, я спросил. — Понимаешь, что будет?

Пожевав губами, он отвел взгляд:

— Могу кого-нибудь зацепить.

— Сигналом начать будет мой крик «Ложись», — продолжил я. — Задержка — одна секунда. Это много, Антон.

— Да хер с ним, командир, — поморщился он. — Че, заднюю давать теперь что ли? Фашисты мужиков все равно в лагерях сгноят, а так… — он махнул рукой.

— Хер с ним, — согласился Журавлев.

— Хер с ним, — кивнул Дорошенко.

Сосновский промолчал, дед уселся на камешек, стянул сапог и перенадел толстый, вязаный шерстяной носок.

— Ну все, по позициям, — скомандовал я.

* * *

Колонна показалась в начале одиннадцатого. Раньше, чем мы ждали. Сначала вдалеке появилось облачко дорожной пыли, затем — люди. Впереди — тройка румынов, за ними, метрах в двадцати — колонна наших человек в тридцать. Мужикам плохо — который день идут без нормальной жратвы и в неизвестность. Исхудать не успели, но изможденные и потрепанные. Рядом с колонной, слева и справа — по пять конвоиров. Позади колонны — еще четверо. Интервал до колонны такой же, метров двадцать. Всего — семнадцать конвоиров.

Колонна подошла ближе, и я в бинокль смог разглядеть форму одного из передней тройки. На плече — такая же нашивка, как у мертвого ОУНовца там, в секрете. Сука.

Я моргнул. Снова посмотрел в бинокль.

Ладно.

Когда колонна пошла между холмами, я выдернул чеку гранаты и заорал:

— Ложись!!!

Граната ушла в замыкающих — от них до колонны метров двадцать, и часть осколков впитают они.

После утомительного марша среагировать на команду успели не все — часть мужиков бросилась лицом в дорогу, другие — замешкались. Граната еще не взорвалась, а я уже выстрелил в ближайшего румына слева от колонны. Пулемет заработал одновременно со взрывом, скосив передних конвоиров. Передергивая затвор, я краем глаза увидел, что с замыкающими покончено и выстрелил в другого «флангового» — он пытался понять, куда целиться.

С той стороны работал Журавлев, а Дорошенко рядом со мной успел дважды промазать. Прохоров перевел огонь, помогая Журавлеву короткими очередями. Я снял третьего с нашей стороны, Дорошенко наконец-то попал в четвертого, а пятый попытался убежать вперед. Куст рявкнул крупной дробью, и румын улетел через дорогу.

Наши к этому моменту успели залечь все, поэтому, когда наступила тишина, я поднялся из кустов:

— Свои! Подъем, бойцы!

Пленные начали приподниматься. Тот, что был ближе к нам — мужик лет тридцати, с щетиной по подбородок — сел на землю. Посмотрел на меня. Глаза у него были пустые — не от страха, от того, что он уже ничего не ждал.

— Старший по званию? — спросил я.

— Ты кто? — спросил мужик.

— Лейтенант Костин! — почти одновременно ответил из середины колонны.

— Русский, — ответил я мужику.

Его лицо начало меняться, он поднес к нему дрожащие руки, всхлипнул и заплакал. Из кустов и с холмов появлялся наш отряд, сражу же начав собирать с румынов трофеи, а из колонны вышел сухощавый усталый парень лет двадцати двух в оборванной гимнастерке без знаков различия.

— Костин, Гена, — представился он.

— Сержант Сидорин, — козырнул я. — Вася. Извините, товарищ лейтенант, командование передать не могу.

— Какое там «командование», — отмахнулся он и после паузы добавил. — Спасибо, мужики.

— Сколько вас?

— Двадцать вос… — он посмотрел вперед, где на дороге лежал мертвый наш. — … Двадцать семь.

Прохоров спустился с холма и смотрел на убитого, положив пулемет на плечо.

— Успокой, собери и проинструктируй бойцов, — велел я Костину. — Скоро уходим, — направился к Прохорову.

— А куда? — спросил меня в спину лейтенант.

В самом деле — куда? Ладно, по мере поступления.

— Потом! — махнул Костину рукой.

Шагая мимо колонны, ловил на себе радостные, заплаканные, прощупывающие и смущенные взгляды:

— После войны к каждому в гости приеду, за благодарностью! — громко заявил я.

Реакция — смешанная, но оживленная.

— Бойцы, ко мне! — пролетела над колонной команда Костина.

Я подошел к Прохорову.

— Молодой, — кивнул он на мертвеца.

Русый парень лежал лицом вверх и смотрел в небо карими глазами. Вместо груди — месиво из гимнастерки, костей и мяса. Кровь вязко и медленно текла по дорожной пыли.

— Молодой, — кивнул я. — Жалко. Не повезло.

— Не повезло, — тихо, задумчиво, повторил Прохоров.

— Ты эта, сынок, — подошел к нам довольный Ефимыч, попыхивая самокруткой. — О херне не думай. Война, — он затянулся и выдохнул. — Всякое на ней бывает.

Двадцать семь человек. Пара легко раненых и кое-как подлеченных румынами — мы промыли им раны самогонкой под грустным взглядом Ефимыча. Четверо — без сапог, в обмотках. Теперь сапоги есть, с врагов, но ноги убиты. Я смотрел на эту толпу и думал. Мы не дотащим всех до Одессы. Это просто нереально. Даже если разделимся, даже если кого-то понесём.

С другой стороны — оставить их тут, в тылу — значит вернуть в плен или хуже. Я зажмурился. Нет хорошего решения. То, что я сейчас сделаю — единственный возможный вариант.

— Мы с группой уходим и берем человека три из добровольцев. Идём дальше к Одессе — быстро, прорываемся через большак. С шумом — постараемся отвлечь побольше врагов.

Дорошенко помрачнел.

— Остальных поведете вы с лейтенантом. Через лес, потихоньку.

— Я знаю куда, — посмотрел на него Ефимыч. — К Николаеву выведу. Далеко, но не бросать же вас?

Я зажмурился.

Спасибо, дед.

* * *

К нашим мы вышли ночью. Усталые в край, расстрелявшие по пути почти все патроны, но довольные проделанной работой.

— Свои! — с полусотни метров прокричал я часовым.

Они перепугались, ощетинились в нашу сторону винтовками:

— Пароль?

— Не знаю, мы из окружения, — ответил я, не вдаваясь в детали.

— Сколько вас?

— Пятеро.

Одного из освобожденных мы потеряли четыре часа назад, когда разряжали остатки патронов в небольшую, но хорошо сработавшую в ответ колонну.

Не повезло.

— Руки вверх, выходим по одному!

Мы вышли.

— Вон в нагрудном документы, — подсказал я.

Часовой проверил.

— Надо командира звать, — решил он. — Постойте пока.

Вернулись.