К двадцатому сентября нас перебросили западнее Дальника, ближе к селу Татарка — тому самому, где штаб. Гонтаренко за две недели прижился в отделении хорошо. Я его поначалу опасался — флотский, мог гонор начать показывать, но Калюжный знал, кого брать: Гонтаренко оказался тихим, рукастым, в окопе работал спокойно.

Колька подрос. Не буквально, так-то все тот же тощий пацан в великоватой гимнастерке, но в окопе уже не дёргался. После сентябрьских стычек он перестал стрелять впустую, начал целиться. Потенциал учителя-Сашки на данный момент выработан до конца, и наш малолетний «старик» от этого немного приуныл.

Утром двадцатого сентября я сидел у землянки и чистил ZB. Осень уже чувствовалась в воздухе и на земле — ночи стали холодными, роса высыхала только к обеду, и приходилось жечь костры почаще, чтобы просушить отсыревшие вещи.

Калюжный подсел рядом:

— Васько.

— М?

— Тишину чуешь?

— Чую, — кивнул я.

И впрямь затишье какое-то. Уже трое суток. Ни обстрелов с их стороны, ни наших маневров — сидим, углубляем окопы, чистим снарягу.

— Шо думаешь? — спросил Калюжный.

— Думаю, румыны стягивают силы и копят снаряды для наступления. В основном — не здесь, но и нам достанется.

Калюжный замолчал, потом сплюнул в сторону:

— Не люблю такую тишину.

— Тоже не люблю, — согласился я.

В этот момент из хода сообщения вышел посыльный и подошёл к нам:

— Сидорин. К ротному. С блокнотом.

— Есть. Спасибо.

— Удачи, бойцы, — махнул рукой посыльный и ушел.

Я быстренько собрал винтовку, проверил блокнот во внутреннем кармане — на месте — поднялся на ноги, одернул гимнастерку, подтянул ремень:

— Ну че, как? — спросил Калюжного.

— Образцово-показательный, — оценил он. — Шо-то большое готовят.

— Большое, — кивнул я и пошел к ротному.

Тревожно, но интересно.

* * *

В землянке было людно — Кравченко сидел за столом перед картой. Вокруг — взводные Кулик, Цуркан и Кириченко. Ну и Бережной — без старшины армия не работает.

— Товарищ лейтенант, ефрейтор Сидорин по вашему приказанию явился.

— Вольно. Садись, — пригласил меня старлей.

Я сел на ящик рядом с Бережным и Куликом. Полагаю, личный воинский авторитет накопился и начал на меня работать — других-то ефрейторов и сержантов не позвали.

— Итак, ставлю задачу, — начал Кравченко. — Нашему и соседнему батальону приказано связать боем румынские части на нашем участке и тем самым не дать им перебросить силы на восточный фланг.

То, чего я ждал, конечно же случится — пойдет большой накат, и нам придется отступать. Что может сделать один человек меньше чем за месяц? Пошуметь немного да поубивать чуть больше врагов, чем сделал бы оригинальный Сидорин. Мелочь на фоне самой войны, но может из-за этого выжило больше бойцов, чем должно было? Даже одна жизнь — это уже много.

— Силы наши невелики, — продолжил старлей. — Но нужно создать у врага впечатление, будто нас больше. Желательно — вдвое-втрое. Какие будут предложения, товарищи? — обвел нас взглядом и остановился на мне как на младшем по званию. — Сидорин?

Предложения у меня есть — я переведен сюда оттуда, где колоссальных размеров линия фронта и хроническая нехватка живой силы. Приходилось пару раз имитировать активное наступление, чтобы мужики неподалеку смогли провести настоящее.

— Одну атаку проводить бессмысленно, товарищ лейтенант, — начал я излагать. — Если одной пойти — враг быстро поймет, что дальнейших волн не последует и спокойно перебросит силы. Нужно имитировать атаки в нескольких местах. Малыми силами, растянуто по времени. Утром — здесь, через час — там и так далее. Каждая атака — громкая, на полчасика, взводом-другим. Предлагаю задействовать дым, трещотки, ракетницы. Снарядов у нас мало, но немного артподготовки изобразить нужно.

— Трещотки? — поднял бровь Бережной.

— Народный деревянный инструмент, товарищ старшина. Трещит похоже на пулемет.

Цуркан кивнул:

— У наших в Бессарабии такие были. И в Молдове. На свадьбах гремели целую неделю.

— Где их взять?

— В Татарке. У местных.

— Что за война такая? — вдруг вздохнул и потер лицо старшина. — Со всех сторон давят, снарядов — с гулькин нос, заместо пулеметов — трещотки свадебные, вместо пополнения мужики с полей и курсанты, и даже те — единичные.

— Товарища политрука спросить надо, — посоветовал я.

— И контуженный этот еще! — продолжил грустить вслух Бережной. — Хоть в разведку, хоть в окоп, хоть с тракторами в наступление — везде молодец, а не положено красноармейцу необученному быть молодцом!

В этот раз ответил Кравченко:

— Отставить пораженческие настроения! Задача поставлена, задача должна быть выполнена!

— Так точно, товарищ лейтенант, — уныло козырнул Бережной.

Кравченко принялся водить пальцем по карте. Наш участок, румынские позиции, лесок справа (тот самый, откуда мы языка привели, а потом по тому участку отработала арта. Всех не поубивала, конечно, рассеянные румыны в лесочке по секретам сидят, но большой атаки у них уже не получится).

— Что думаете, товарищ лейтенант? — спросил Кравченко Кулика.

— Предлагаю использовать трещотки, дым и часть артиллерии, но атаку провести полноценную, силами роты — румыны подумают, что отбили нас, а мы попробуем снова.

Кравченко посмотрел на Кириченко.

— Полагаю, что отбив первую атаку, румыны уже через час начнут силы перебрасывать — атака-то получится жиденькая. Считаю правильным последовать плану ефрейтора.

Старлей кивнул и перевел взгляд на Цуркана.

— Лучше громко, но часто, чем отважно, но один раз, — коротко ответил тот.

Взгляд на Бережного.

— Контуженный, — развел он руками. — И сам хитрожопый, и предложения хитрожопые. Поддерживаю предложения ефрейтора, товарищ лейтенант.

Считай — единогласно. Кулик пожал плечами — тоже не против, просто обозначил личную позицию.

— Решено, — записал Кравченко. — Теперь перейдем к деталям. Сидорин?

— Первое — ложные позиции. Окопчики на километр в стороны от настоящей передовой. Без людей в них — но видимые. Брустверы. Может быть, шинели на палках для общего вида. Если они посмотрят в бинокль — увидят, что мы расширили линию.

— Шинели на палках? — переспросил Кулик скептически.

— Не свои. Старые, рваные. Любые тёмные тряпки. С расстояния не отличишь. Дальше… — я рассказал об остальном, Кравченко и взводные аккуратно записали.

Старшина не записывал, а карандашом ставил галочки напротив нужных записей в огромной тетрадке с описанием закромов Родины.

— Откуда? — коротко, но ёмко спросил меня старлей.

— Не могу знать, товарищ лейтенант, — пожал я плечами. — Придумал.

Частично и придумал — тогда еще.

* * *

Добыть трещотки было поручено мне и Кулику — по сути поручено именно им, потому что он вызвался добровольно. Вид у Татарки привычный: подавленная атмосфера, от которой даже дети по улицам бегали как-то безрадостно, отсутствие мужиков призывного возраста, тревожно шепчущиеся между собой бабушки и женщины и редкий, робкий собачий лай. Эвакуация идет, поэтому в домах и дворах царит суета: народ грузит добро на телеги.

— … Вот такенного выловил! — показывал мне Кулик на ходу размеры леща.

Я уважительно поцокал языком и рассказал сам:

— На закидушку как-то сома подцепил. Темно уже, не видно — думал, корягу зацепил. Дернул, а он как у-ух в глубину!

— А ты?

— А я стою, в воде по пояс, леска пальцы режет, ноги по дну едут — тащит сом.

— Ну!

— Чую — леска не выдержит. Я — вперед, сом слабину почуял — рванул. Оборвалась.

— Тьфу! — сплюнул от разочарования Кулик.

— Согласен, трщ лейтенант.

Мы постучали в первую же беленую хату с соломенной крышей. На крыльцо вышла старушка в черном платке и с тростью. Глаза такие, что я сразу понял — не станет уходить. Некуда и не к кому.

— Здравствуй, мать, — поздоровался с ней взводный. — Есть у тебя трещотки?

Бабушка непонимающе посмотрела на нас.

— Свадебные, деревянные такие. Трещат, — уточнил я.

— Тю, кака свадьба? — громко ответила она. — Дед-то тем годом помер!

— Царствие небесное, — перекрестился я.

Кулик пожевал губами, бабушка перекрестилась со мной.

— Нам для другой свадьбы, — попытался я снова. — Молодые гуляют, трещоток душа просит.

— А, трещотки-то! — поняла бабушка. — В сарае вон, беритя, мне-то уже помирать скоро, — и она ушла в хату, бережно закрыв за собой дверь.

Кулик со смешанными чувствами на лице сошел с крыльца и направился к сараю. Я пошел следом. Сарай оказался полным старого барахла — тулупы, лопаты, дырявые сапоги, грабли и стертые веники. В углу, на полке — четыре деревянных трещотки с потертыми рукоятями. Забрав, мы пошли дальше, к концу «рейда» собрав одиннадцать штук.

— Пойдет, — оценил я.

* * *

Ночь прошла в работе. Цуркан с четвёртым взводом копал ложные окопы — не глубокие, по полметра, но видимые. Мы с третьим — готовили дымы: тряпки с маслом и сырые, обмотанные паклей поленья. Хасанов с Гонтаренко приводили трещотки в боевую готовность — некоторые от старости прохудились. Получалось.

Кравченко вернулся от комбата около полуночи. Сообщил радостную новость — артиллерия даст двенадцать снарядов на три точки. Утром.

И то хлеб.

В шесть ровно у Цуркана началось.

Я этого не видел — сидел на нашей передовой, ждал нашу очередь. Но слышал: дробные выстрелы, крики «Ура!», характерный треск деревянных трещоток, ракетница в небо. Через двадцать минут — такие же крики, но отступления, и тишина.

Через полчаса — до нас доползли двое из четвёртого взвода. Грязные, мокрые, в копоти, но живые и довольные.

— Ох забегали! — поделился с нами первый.

— Пересрались, поверили! — добавил второй.

К семи мы с Куликом пошли. В имитации приняло участие двадцать человек из третьего взвода плюс эти двое из четвёртого, переползшие — добровольцы, понравилось. Двадцать два — но издалека, со всеми трещотками, дымами, и криками — сойдёт за сорок.

Я повёл свое отделение на правый край. У Гонтаренко и Владимира в руках была трещотка, у Кольки — отчаянно коптящий «факел». На вооруженного ракетницей Сашку он смотрел с завистью. У меня и Хасанова по три гранаты. Калюжный замыкает.

— По моей команде, — сказал я. — Поджигаем дым, стреляем, шумим. Трещотка — постоянно. Ракета — две штуки, в небо. Через двадцать минут — отход с криками. Понятно?

— Понятно.

— На рывок — десять шагов. Ляжем, стреляем, потом ещё десять. До второй линии полыни — и стоп. Не лезем дальше.

— Понятно.

— Колька — дым вперед, Сашка — прикрываешь товарища ракетой. Свадебный оркестр — трещит, Хасанов и Калюжный — стреляют. Я — командую и тоже стреляю. Поехали.

Колька хорошенько раскрутил палку и бросил далеко вперед, в полынь. Сашка выстрелил из ракетницы — белая ракета взмыла небо, пацан сразу же перезарядил. Гонтаренко затрещал трещоткой — звук получился громкий, частый, действительно похож на пулемёт издалека. Хасанов и Калюжный начали стрелять — не в кого-то конкретно, а просто по румынским позициям, чтоб создать видимость огня.

И мы пошли.

Десять шагов — залегли. Полынь впереди занялась хорошо, и нас прикрыла стена огня и дыма. Сашка пальнул второй ракетой. Снова стрельба. Гонтаренко с трещоткой не отстаёт. Шум вполне убедительный.

Румыны работали винтовками и пулеметами. Может и зацепить кого случайно, за счет плотности. Ещё десять шагов. Залегли. Я бросил гранату — не для урона, для звука. Взрыв в полыни в пятидесяти метрах от румын. Они засуетились — наверное, думают, что мы уже близко.

И тут — залп нашей артиллерии. С нашей стороны, метров за километр позади. Четыре снаряда легли по румынским секретам. Послышался крик. Затем — ещё четыре. И ещё. Двенадцать снарядов за минуту — не много. Но в сочетании с нашим шумом, дымом и трещотками — это работало, на вражеских позициях стало очень оживленно. Отправив румынам пару гранат — на этот раз кого-то даже зацепил, судя по крикам, и подождав, пока Хасанов сделает то же самое, я скомандовал отход.

С бодрым, наполненным адреналином «Ура!» мы рванули к своим позициям. Потерь — нет, повезло. Владимир пытался отдышаться, чумазые пацаны белозубо улыбались, сходившие во вторую «атаку» мужики из четвертого душевно попрощались и пошли к себе.

Я присел на дно окопа и на всякий случай припомнил план.

В шесть утра — первая «атака» четвёртого взвода. Тридцать человек. Шум, дым, выстрелы, трещотки. Отход через двадцать минут с криками и ракетами. Было. В семь — вторая, наша, была.

В восемь — третья, в стороне от четвёртого взвода, но с другого направления. На наших участках в этот момент — тишина, мы «отдыхаем» после атаки. Это работа батальона, ему не дотянуться. В девять — второй, дальше с другого направления.

В девять — четвёртая, опять от нас, но широким фронтом, с трещотками по всей линии. Уже понятно: у румын путаница. К восьми стало слышно, как у соседней роты тоже зашевелились. Дым, трещотки, выстрелы. В головах врага мы сейчас (надеюсь) наступаем с трех направлений. В девять снова была наша очередь. Сложнее — румыны были на шухере, артиллерия кончилась, но сыграла свою роль темнота и желание врагов поберечь патроны до настоящего наступления, которого не будет.

К десяти — тишина. Дым медленно рассеивался. Трещотки молчали. Мы сидели в окопах и ждали. В одиннадцать — наша последняя имитация, и сразу спать, чтобы повторить на следующий день.

* * *

Через пару дней пришли хорошие новости. Связной из штаба батальона, русоволосый парень лет двадцати двух, забежал в нашу землянку, чтобы покурить со своим земляком-Куликом.

— Морпехи под Григорьевкой высадились.

— Где?

— Григорьевка. Восточный сектор. Десант. Корабли с моря, штурмовая бригада, две дивизии румынские разбили. Слыхали?

— Не слыхали.

— А наши их в три кольца. Преследуют.

— Молодцы мужики.

Связной убежал. Кулик повернулся ко мне.

— Десант, — улыбнулся он. — Понял теперь?

— Понял.

— Вот ради чего мы тут поле мерили.

— Ага.

К вечеру слух разошелся по батальону. Морпехи десантировались. Большая операция. Две румынские дивизии разбиты. Кто-то уже добавил, что пятнадцать тысяч пленных, кто-то — что тридцать. Цифры росли с каждым повтором, но факт оставался. Десант был. И он удался. Отчасти — потому что мы здесь выполнили свою маленькую часть.

Победа воодушевила бойцов — на фоне тревожных новостей с других фронтов и общей усталости она была очень нам нужна.

Вечером Кравченко вызвал меня в землянку.

Он сидел один. Перед ним — бумаги, чернильница и подаренная ручка.

— Сидорин.

— Я.

— Твои предложения оказались на удивление результативными.

— Все работали, товарищ лейтенант. И планировали — тоже вместе.

Он усмехнулся:

— Товарищ политрук бы оценил. И я — ценю. Представляю тебя к младшему сержанту. Через три дня подпишут.

— Служу Советскому Союзу, — козырнул я.

— Хорошо служишь. Свободен.

Отделение ждало своего командира в землянки. В руках — котелки, а них…

— Это че, тушенка? — офигел я.

— Праздник, — пояснил Калюжный.

— Бережной расщедрился, — добавил Владимир.

— Командир, я на тебя взял! — протянул мне котелок Сашка.

Вкус победы.