С 1700-х по 1860-е гг. иностранная пшеница, будь то из России или Америки, ассоциировалась у европейцев с крепостным правом и рабством. Действительно, изначально основным оправданием для недопущения на рынок дешевой российской пшеницы после поражения Наполеона служило то, что в противном случае семейным фермерским хозяйствам в Европе пришлось бы конкурировать с тысячами подневольных земледельцев из этих стран. «На этой огромной территории, простирающейся от устья Волги до устья Дуная, — громогласно заявил представитель Адольф Тьер в Палате депутатов Франции в 1851 г., — вы можете нанять рабочего за десять или двенадцать центов в день». Снижение торговых барьеров во Франции создавало конкуренцию между местными фермерами, крепостными к востоку от Вислы и рабами к западу от Атлантического океана. «Все знают, как русские помещики обращаются с крепостными, — продолжал он. — Отработав четыре дня в неделю, крепостные получают взамен меньше пищи, чем негры в наших колониях». В условиях свободной торговли одесские крепостные «низвергли бы разрушительные потоки зерна на беззащитное сельское хозяйство Англии, Франции и Бельгии»[184]. Но затем новые либеральные империи Европы, которые за несколько поколений до этого насаждали рабство на американском континенте, оказались вынуждены открыть свои рынки из-за водяной плесени. Они считали отвратительной свою зависимость от продуктов питания, производимых порабощенными и закабаленными людьми на задворках их мира.

А затем почти одновременно, за период с 1860 по 1863 гг., принудительный труд был запрещен как в России, так и в США. Конечно, эти две империи очень сильно отличались друг от друга. Земледельцы, выращивавшие зерно в Америке в 1850-х гг., зачастую были высокообразованными, владели фермами (или плантациями) с урожайностью двенадцать бушелей[185] с акра и производили гораздо большее количество пшеницы из вдвое меньшего числа семян[186]. Урожайность в Америке в 1850-х гг. выросла отчасти благодаря использованию техники, которой не было в распоряжении российских крестьян еще целое поколение[187]. Как бы то ни было, крепостное право в России и рабовладельческий строй в США были связаны между собой. Реформы Екатерины Великой 1785 г.[188] сделали положение русских крепостных практически неотличимым от положения рабов в США. Американские производители пшеницы, как с Севера, так и с Юга, не смогли бы засеять равнины своей страны без использования семян, привезенных с пшеничных полей на северном побережье Черного моря. Американские фермеры получали более высокие урожаи, импортируя черноморское зерно с уникальными свойствами, такими как устойчивость к засухе, холоду и грибкам. Эти уникальные сорта пшеницы позволили американским рабовладельцам выращивать пшеницу в долине Шенандоа-Вэлли и на полях штата Теннесси. Сорт пшеницы, адаптированный к засушливым условиям черноморских полей, прекрасно чувствовал себя в прохладном и сухом климате верхней части Среднего Запада. Без сортов Red Queen и Turkey Red пшеница, возможно, никогда не появилась бы в Канзасе или Небраске[189].

Словно сестры от разных матерей, Российская империя и Америка почти в одно и то же время стали развивать семейное производство зерна. Свободные штаты Иллинойс, Индиана, Висконсин и Огайо, каждый из которых производил более 10 млн бушелей пшеницы в год, к 1860 г. обогнали по производству Вирджинию. Точно так же частные поместья на Украине, которая тогда называлась Новороссией[190], производили большую часть экспортируемой из России пшеницы. Отмена крепостного права и рабства открыла семейным фермерским хозяйствам доступ к новым землям для выращивания пшеницы на Украине, а также в Техасе, Западной Вирджинии и Миссури[191].

Как Соединенные Штаты, так и Российская империя запретили принудительный труд без налаживания всестороннего сотрудничества с прежними владельцами невольников. Обе империи отреклись от помещиков и рабовладельцев, резко положив конец рабству и крепостному праву, последствия чего до сих пор ощущаются в России, Польше, на Украине и Юге США. Историки склонны превозносить имперских и националистических героев за ликвидацию рабства и крепостного права: Екатерина Великая, которой не нравилось суровое наказание крепостных; «освободитель» Александр II, требовавший от своего Совета министров покончить с рабством, крича: «Я хочу, я требую, я повелеваю»; и Авраам Линкольн, который в 1860 г. писал, что готов пойти на компромисс с рабовладельцами по другим вопросам, но будет «несгибаем» при противостоянии рабству «как стальная цепь». Слова, призывающие покончить с рабством и крепостным правом, слетали с их уст, словно благовонная мирра[192].

Как мы увидим далее, отмена крепостного права и рабства имела мало общего со смелыми заявлениями императоров и президентов. Пшеница и крепостное право, рабство и капитализм — пожинание их плодов было сложным и кровавым делом. Все зависело от того, как росла пшеница, кто ее собирал и как фермеры расселялись по равнинам. Экономика железнодорожных грузовых перевозок, влияние иностранных инвесторов и последствия войны в большей степени способствовали резкой отмене крепостного права и рабства, чем либеральные порывы и янтарные волны зерна.

В середине 1850-х гг. неудачная российская кампания по расширению на юг дестабилизировала казавшуюся неуязвимой аграрную империю. Благодаря щедрости одесского порта Российская империя стала поставщиком провизии и полицейским самодержавной Европы. Но затем Россия перегнула палку. Чем больше твердой валюты император Николай I получал за чужое зерно, тем сильнее его одолевало желание захватить плодородные земли вокруг Черного моря и у его врат на берегах Босфора и Дарданеллы. Жажда заполучить новые земли усугублялась его высокомерием. В 1833 г., защитив турков от вторжения из Египта, он был уверен в себе; в 1849 г., оказав помощь в подавлении революций 1848 г. в Европе, он стал заносчивым. Николай считал султана своим вассалом, а европейские империи — незадачливыми подручными.

В начале февраля 1853 г. Николай I вызвал к себе в Санкт-Петербург британского посла и заявил, что пришло время разделить Османскую империю, которую он метко назвал «больным человеком Европы». Причем, согласно плану императора, Великобритании при разделе территории доставались сущие крохи. Она могла забрать Крит (в то время османскую провинцию) и Египет. «Говоря как друг и джентльмен, — продолжал он, — если Англия и я сможем прийти к взаимопониманию в этом деле, меня не волнует, что могут подумать или сделать другие»[193].

В 1853 г., имея в своем распоряжении полумиллионную армию крепостных крестьян[194] и тысячу пушек, Российская империя начала девятую войну с турками, находясь в зените своего могущества. Поставив все на быструю победу, Николай I намеренно спровоцировал султана Абдул-Меджида I. Согласно общепринятой версии, русские и католические священники с 1846 г. спорили из-за того, у кого должны находиться ключи от храма Гроба Господня в Иерусалиме, что побудило российского императора выступить в защиту чести православного духовенства на территории Османской империи. Однако дело было не только в ключах. В последний день февраля 1853 г. Николай I потребовал, чтобы турки сделали его покровителем всех греческих православных христиан на османских землях — невыполнимое требование, нарушающее суверенитет Османской империи[195]. Британский шпион и дипломат Лоренс Олифант назвал эту войну очередным «из ряда мелких грабежей России, ни один из которых не был достаточно серьезным, чтобы пробудить в Европе чувство незащищенности»[196]. Однако этот мелкий грабеж все же пробудил Европу. Девятое вторжение России в Турцию закончилось совсем не так, как предыдущие восемь. Оно положило начало первой глобальной войне за хлеб со времен Наполеона, а его итоги, как ни один другой фактор, способствовали отмене крепостного права в России.

В предыдущих восьми войнах между Россией и Турцией британская и французская монархии время от времени защищали Османскую империю от российской и австрийской агрессии, но по большому счету российская физиократическая экспансия была им выгодна, поскольку обеспечивала их дешевым зерном. Отчасти потому, что Франция и Британия поощряли движения за независимость на османских территориях, ставших Грецией и Египтом, они, как правило, закрывали глаза на то, что Россия и Австрия попеременно присваивали себе ранее контролируемые Османской империей регионы вдоль Черного моря. Однако дешевый хлеб и зависимость от него западноевропейских империй после 1845 г. привлекли внимание Великобритании и Франции к этому региону. Оба государства беспокоило то, что Россия может получить монополию на торговлю зерном. По утверждению европейских наблюдателей за экспортом зерна, Россия намеренно ущемляла своих конкурентов на внутренних водных путях. Самым ярким примером было то, что, хотя русским поручили обеспечить свободный выход к Черному морю по Дунаю, они десятилетиями позволяли реке заиливаться, ослабляя тем самым экспортные перспективы независимых государств Валахии[197] и Молдавии[198].

Для Франции и Великобритании монополия России на европейскую житницу на Черном море была экзистенциальной проблемой, угрожавшей как мощи Европы, так и ее хлебу. После того как в ноябре 1853 г. флот Николая I разгромил турецкую эскадру в Синопском сражении, следящие за происходящим государственные деятели забеспокоились, что финальный штурм Стамбула может сделать Российскую империю обладательницей монополии на черноморское зерно и самого мощного порта, связывающего Европу со Средней Азией, Африкой и Ближним Востоком. «Если Россия однажды станет хозяйкой Дарданелл, — предупреждал дипломат Олифант, — это позволит ей взять под контроль все Средиземноморье и вершить судьбы Европы»[199]. Возможно, не менее важным для Британии было и то, что торговый путь на Восток пролегал через пролив Босфор и Черное море. Английские купцы, поколениями черпавшие богатства из Индии, беспокоились, что захват Россией узкого прохода между Европой и Азией подорвет авторитет Великобритании на субконтиненте. Современники называли борьбу европейских стран за контроль над путями, ведущими в Азию, Большой игрой[200].

Однако хаос, воцарившийся в Европе, сподвиг Великобританию и Францию на принятие контрмер. Россия совершила ошибку, поспешно запретив экспорт зерна в день объявления войны Турции, вероятно, в надежде обеспечить дешевым продовольствием русскую армию и флот. Всего за неделю цена на пшеницу в Великобритании и большей части Западной Европы взлетела с чуть более пятидесяти трех шиллингов за квартер[201] до более чем семидесяти двух шиллингов[202]. В результате на юго-западе Англии вспыхнули хлебные бунты, первые подобные мятежам времен Наполеона. Поскольку зерно по-прежнему составляло половину дневного рациона городских рабочих, тридцатипятипроцентное повышение цен на хлеб напомнило людям о голодных сороковых. Угрозу продовольственной безопасности Европы представляла не невидимая водяная плесень, а русский император со своей армией крепостных крестьян, решивший прибрать к рукам зерно, кормившее европейских рабочих. В марте 1854 г. Великобритания и Франция вступили в союз с Османской империей, чтобы поставить на место воинственного русского царя[203]. Британское адмиралтейство намеревалось нанести удар по штабу военно-морского флота в Севастополе на Крымском полуострове, уничтожить русский флот, а весной начать наступление на Балтике. Однако все пошло не по плану.

Доставка галет, крекеров и говядины солдатам на Крымском полуострове оказалась сущим кошмаром. Как Франция, так и Великобритания продемонстрировали свою некомпетентность в вопросах снабжения. Паровые суда редко прибывали вовремя, а бюрократические проволочки еще более усугубляли ситуацию. Стороны увязли в окопной войне на долгие месяцы. Солдаты с обеих сторон умирали тысячами, зачастую от дизентерии и гангрены — болезней, которые были хорошо изучены, но трудно поддавались лечению. Британские и французские офицеры редко отправляли в бой своих союзников из Османской империи и Египта, считая их недостаточно храбрыми. Из-за недоукомплектованности европейских войск осада Севастополя продлилась целых одиннадцать месяцев[204]. Неоднократные неудачи и высокие затраты заставили обе империи субсидировать строительство торговых судоверфей: во Франции — вдоль Сены, в Великобритании — вдоль Темзы и Мерси. К концу Крымской войны британские и французские пароходные компании, затратив немалые средства, создали широкодонные суда с паровым двигателем, которые можно было быстро переоборудовать для снабжения, переброски войск или ведения обстрела. Они могли маневрировать в водах глубиной менее фута. Усовершенствование этих высокомобильных пароходов позволило снабжать флот всем необходимым для ведения войны на большом расстоянии от дома.

Крымская война стала испытательным полигоном для новых орудий Великобритании и Франции, которые в последующие десятилетия окажутся жизненно важными для имперской экспансии. Британский флот продемонстрировал, что корабельные пушки, установленные на небольших и маневренных винтовых пароходах (способных приближаться к полевым укреплениям на расстояние выстрела) могут пробивать даже самые толстые и хорошо укрепленные стены. Британский и французский флот разрушил русские форты в Одессе и других местах на побережье Черного моря, а также на Финском заливе неподалеку от Санкт-Петербурга. Лишь взятие Севастополя затянулось надолго[205].

Война против России укрепила потенциал атлантических империй и обострила их алчность. Британский военный и торговый флот использовал разработанные в Крыму маневренные пароходы на реке Байхэ в Китае в ходе Второй опиумной войны (1856–1860), а также при эвакуации британцев и подавлении восстания сипаев (1857–1859). Они настолько эффективно разрушали крепости в Китае, что китайский император был вынужден разрешить ввоз опиума из Британской империи во внутренние районы страны. Такие пароходы позволили французам завоевать Тунис в 1881 г., а британцам — оккупировать Египет в 1882 г. Британские и французские исследователи использовали вооруженные пароходы для передвижения по рекам Конго, Замбези, Нигер и Оранжевая в ходе так называемой гонки за Африку в те же годы. Однако британские и французские военно-морские силы по иронии судьбы, как и прежде, были одержимы деревянными фрегатами и линейными кораблями, большинство из которых были окончательно списаны к 1870 г. Европейский торговый флот, существовавший в основном за счет почтовых субсидий, сделал возможным европейский империализм даже при том, что к 1910 г. военно-морской флот утратил свою былую значимость. Затем, в 1910 г., совершенные после 1853 г. технологические открытия, субсидируемым европейским торговым флотом, наконец воплотились на практике в дредноутах[206].

Если противникам России требовалось время, чтобы создать мобильное вооружение для иностранного вторжения, то российская армия крепостных крестьян была априори обречена на провал. В марте 1855 г., вскоре после того, как русским войскам не удалось захватить базу снабжения союзников в Евпатории, император Николай I умер. Современники предполагали, что это было самоубийство; российские историки пришли к выводу, что его убило осознание неминуемости грядущего поражения. «Я надеялся передать тебе империю, где царит порядок, — сказал он сыну на смертном одре, — но Господу было угодно распорядиться иначе. Мне остается только молиться за тебя и Россию»[207]. Николай I оставил своему наследнику Александру II империю на грани финансового краха, а рублю грозила девальвация. Капитуляция[208] в 1856 г. стала позором для России. После трех лет войны дефицит государственного бюджета увеличился почти в шесть раз и составил 307 млн руб. Государство удвоило объем денежной массы до 800 млн руб., а затем приостановило платежи золотом, поставив под угрозу национальный рынок импорта и экспорта. В предварительном заявлении перед заключением Парижского мира Александр II намекнул, что отменит крепостное право, чтобы «дать возможность каждому… спокойно наслаждаться плодами своего честного труда», но никаких конкретных планов по ликвидации этого института он не озвучил. Хотя Крымская война, возможно, и спасла Османскую империю, ей пришлось дорого заплатить за свою победу над русскими. Для ведения войны султан взял кредиты под огромные проценты у Великобритании и Франции. Эти займы обанкротили его империю всего за два десятилетия[209].

Александр, как почти все монархи после Екатерины, не хотел отменять крепостное право, но поражение России в Крымской войне ускорило перемены. Главный финансовый советник[210] императора Юлий Гагемейстер столкнулся с тремя тесно взаимосвязанными проблемами после провальной войны Николая I за контроль над Босфором. В долгосрочной перспективе, по мнению Гагемейстера, крепостное право всегда мешало бы полноценной эксплуатации равнин над Черным морем. Посетив в 1830-х гг. многочисленные фермы и помещичьи усадьбы в этом регионе, он пришел к выводу, что семейное землевладение приносит больше урожая с каждого акра и производит самую чистую, идеально подходящую для продажи пшеницу. Тогда как крепостные хозяйства, по словам торговцев зерном, напротив, поставляли самую грязную пшеницу с камнями и песком. Чем дальше от моря выращивалась пшеница, тем меньше рвения крестьяне проявляли в уходе за зерном, зачастую оставляя его непокрытым, вследствие чего оно портилось по пути на рынок и продавалось с большой скидкой. В России, по мнению Гагемейстера, на качество пшеницы всегда негативно влияло крепостное право[211].

Среднесрочная проблема для Гагемейстера заключалась в том, что крупнейшие землевладельцы имели огромные долги перед Русским земельным банком[212]. Банк выдавал кредиты исключительно владельцам крепостных крестьян с большими имениями и только под залог имущества. К 1860 г. 60 % крепостных были коллективно заложены на срок от двадцати восьми до тридцати трех лет. И, наконец, краткосрочную проблему для Гагемейстера представляли расходы на Крымскую войну. Русский земельный банк стремился взять на себя дорогостоящие краткосрочные кредиты России. Чтобы нарастить капитал, он снизил фиксированные процентные выплаты вкладчикам. Тысячи людей забрали свои сбережения, что усугубило проблемы банка. Лишение права выкупа по долгосрочным кредитам для владельцев крепостных казалось неизбежным[213].

Таким образом, долгосрочной проблемой империи были крепостные, среднесрочной — опять же крепостные, краткосрочной — покрытие расходов на проигранную войну с Турцией, Францией и Великобританией, и, конечно же, крепостные. Гагемейстер нашел гениальное решение. Империя покончит с крепостным правом, передав часть земли крестьянам, которые будут платить государственному банку по сорокадевятилетним закладным. А помещикам банк выдавал долгосрочные облигации в обмен на переданную бывшим крепостным землю. Важно отметить, что империя освобождала от выплат всех землевладельцев, имевших непогашенные кредиты. Это было мгновенное лишение права собственности. Освобожденные крепостные по этой схеме должны были выплатить кредиты, залогом по которым сами же и являлись. Гагемейстер структурировал выплаты таким образом, что крестьянам приходилось выплатить больше, чем расчетная стоимость земли. Так что наибольшую выгоду от «освобождения» крепостных получил имперский банк[214].

Это гениальное решение, казалось бы, отделяло пшеницу от крепостного права, а российское государство при этом ничего не платило и получало наибольшую выгоду[215]. Крепостные были свободны, но их земля была выкуплена, а нужда в деньгах заставляла сотни тысяч бывших крепостных отправляться в степь в поисках работы на чужих фермах. Оказывается, большая часть мирового зерна поставляли не мелкие крестьянские хозяйства, а те, которые американские историки называют пограничными поместьями, а экономист Николай Кондратьев — владельческими землями. В США это были фермы площадью от пятисот до тысячи акров. В России большинство подобных хозяйств были примерно того же размера и управлялись крестьянами, многие из которых прежде были крепостными, а затем с помощью кредитов, наемного труда и машин расчистили миллионы акров лугов, чтобы выращивать пшеницу для европейских городов[216].

В 1861 г., вскоре после того, как Гагемейстер осуществил свой необычный план по ликвидации крепостного права, Александр II уволил его со службы. Причина, по словам императора, заключалась в том, что он говорил за границей о «неминуемом банкротстве России»[217]. В итоге «освобождение» крепостных Александром II больше походило на игру в наперстки, направленную на сокрытие долгов империи ради защиты ее репутации. Выкуп крепостных финансировал физиократическую стратегию, в рамках которой получившие свободу крестьяне вывозили зерно из степных земель к северу от Черного моря, правда, в основном в качестве наемных работников, а не крестьян. Крепостное право уже было сильно ослаблено в производивших пшеницу регионах: Киеве, Волыни, Подолье и нынешней Беларуси. Теперь зерну и рабству предстояло разделиться по всей России[218].

Центр производства пшеницы перемещался по черным тропам по мере отмены крепостного права. Крестьяне все чаще сажали пшеницу на левой стороне Днепра — к северо-востоку от Одессы. В результате расширения поселений с запада на восток у Одессы появились конкуренты — черноморские зерновые порты в Николаеве, Мариуполе и Ростове-на-Дону.

В отличие от вольноотпущенников в Соединенных Штатах, бывшие крепостные из России все-таки получили землю, хотя расплатиться за нее малоземельные крестьяне смогли лишь через несколько поколений. На американском Юге после отмены рабства такого перераспределения земли не произошло, в результате чего благосостояние бывших рабов до сих пор оставляет желать лучшего. Как и в России, производство пшеницы в США переместилось на новые территории в результате отмены рабства. После Гражданской войны зерно все чаще стали поставлять из районов вокруг Великих озер, а не из Вирджинии, Мэриленда, Миссури и Кентукки, как раньше[219]. Заброшенные зерновые районы Юга стали напоминать бывшие российские вотчины разорявшегося дворянства, владевшего огромными участками одной из самых ценных почв в мире[220]. Тогда как поражение России в Крымской войне стало основанием и оправданием для решения проблемы крепостного права, сохраняющаяся зависимость американского Юга от кредитов и неспособность перераспределить земельные участки помешали развитию южных продовольственных культур и усилили зависимость региона от производства хлопка[221].

После отмены крепостного права в России возникли новые политические структуры, контролировавшие производство зерна. Чтобы освободить крестьян в сельской местности, император создал новую уездную структуру, неофициально называемую «мир». Земство (орган управления, состоящий из нескольких миров), медленно и неохотно приобретало черты органа местного самоуправления. Выращивание зерна силами отдельных семей и в рамках мира давало крестьянам определенную власть. Императорская власть сохранялось, однако земство стало тем местом, где крестьяне могли выбирать местных лидеров, высказывать недовольство и требовать помощи. Это способствовало формированию сельской общественной жизни, которая сложилась лишь в относительно небольшом количестве мест в Европе. Хотя император и рассматривал возможность предоставления крепостным индивидуальной собственности на землю, окончательный вариант его плана предусматривал, что мир будет коллективно управлять землей и время от времени перераспределять ее[222].

Крестьянские хозяйства не были столь успешны в производстве зерна, как приграничные поместья. Со временем, когда Соединенные Штаты, Индия, Австралия и Канада вышли на международный рынок, в этих странах тоже появились приграничные поместья: огромные частные фермы площадью от пятисот до тысячи акров, на которых сбором урожая занималось множество рабочих. Это были не маленькие фермы площадью двадцать тысяч акров, созданные в ходе строительства железных дорог в 1870-х гг., а затем быстро заброшенные, а крупные хозяйства под управлением состоятельных семей, которые жили на территории своих владений, строили заборы и нанимали рабочих-мигрантов. Приграничные поместья на территории нынешней Украины сильно зависели от сезонных рабочих, освобожденных крепостных, насильно включенных в денежную экономику системой выкупа[223].

Мечта Николая захватить Стамбул с помощью армии крепостных крестьян обернулась для империи позором и практически полным банкротством, в отчаянной попытке спастись от которого его сын отменил крепостное право. Парижский мир 1856 г. поумерил экспансионистские амбиции России. В соответствии с договором был создан независимый международный орган, взявший под свой контроль зерновой путь, ведущий по Дунаю к Черному морю. Через несколько лет европейские державы найдут способ расчистить устье Дуная, что приведет к возникновению нового зернопроизводящего государства — Румынии, которая станет миниатюрной соперницей России[224]. Наконец, союзники России запретили российским военным кораблям проходить через Босфор и Дарданеллы. После отмены крепостного права и значительного сокращения темпов российской имперской экспансии, Британия и Франция почувствовали, что наконец укротили Россию.

«Имперское перенапряжение» пробудило спящего гиганта по ту сторону Атлантического океана — группу торговых магнатов, так называемых принцев торговли, которых все больше беспокоила проблема принудительного труда. Когда в результате Крымской войны цены на зерно в Лондоне и Ливерпуле выросли почти вдвое, североамериканские принцы торговли, такие как Джон Мюррей Форбс, сразу же обратили на это внимание. Эти аристократы представляли себе будущее степных земель несколько иначе, чем русский император и его министры, но они тоже считали, что рабство и экспорт зерна несовместимы, независимо от того, сколько муки экспортировала Вирджиния в 1850-х гг. По мнению Форбса и других, самой большой угрозой экспорту зерна в Европу был не султан или император, а растущая политическая пропасть между фермерами, выращивающими пшеницу на Среднем Западе, и хлопкоробами Юга. Политически это проявлялось тем, что они называли рабовладельческой кликой на Юге[225].

Они были правы: в Конгрессе действительно существовала рабовладельческая клика. Будучи в большинстве, конгрессмены из южных штатов контролировали большую часть основных комитетов Палаты представителей и Сената, а значит, и государственную казну. Принцы торговли из Нью-Йорка и Новой Англии практически не взаимодействовали между собой до голодных сороковых в Европе, однако к 1850-м гг. внесли существенный вклад в формирование Республиканской партии, которая в Западном полушарии стала олицетворением утопической физиократической экспансии Екатерины Великой. Принцы торговли все чаще требовали стимулов, которые позволили бы семьям рабочих трудиться на пшеничных фермах в американских степях. Они добились выделения под сельское хозяйство свободных участков земли на Западе, прокладывания между штатами железных дорог за счет федерального бюджета, введения должности министра сельского хозяйства, а также создания высших учебных заведений, предоставлявших гранты на развитие прогрессивного сельского хозяйства, увеличивая таким образом урожайность с акра. Их оппоненты с Юга к 1854 г. пришли к выводу, что экспансия на запад в северных прериях идет слишком быстро, и ее необходимо остановить[226].

Эти железнодорожные бароны и торговцы зерном впоследствии будут обладать огромной политической властью в Республиканской партии. От Калифорнии до Чикаго, от Нью-Йорка до Пенсильвании многие из самых богатых сторонников партии были не промышленной буржуазией, а торговцами и железнодорожными магнатами, заинтересованными в торговле зерном, а также юристами, обслуживающими и тех и других[227]. Всех их объединял общий интерес — зерновые пути, соединяющие Восток и Запад по каналам и железным дорогам.

Хотя в то время этих людей называли баронами-разбойниками, они больше походили на тех, кого я бы назвал бульварными баронами. Тогда как средневековые бароны-разбойники облагали налогом зерно, которое провозили мимо их крепостей, бульварные бароны стремились снизить пошлины, ускорив и удешевив при этом доставку западного зерна в европейские города, чтобы взимать плату за быструю доставку. Торговля с востока на запад предполагала обеспечение западных поселений товарами и кредитами, а торговля с запада на восток — сбор зерна для продажи на отечественных и международных рынках, как это было в период расцвета торговли зерном в 1700–1818 гг. Выражаясь языком экономики развития, они поощряли развитие прямых и обратных связей при торговле зерном на Среднем Западе. Гражданская война, целью которой был запрет рабства в западном железнодорожном коридоре, протянувшемся до Калифорнии, предоставила возможность подстроить экономику под фундаментальные интересы бульварных баронов, стремящихся проложить и выпрямить зерновые пути, ведущие из США в европейские города[228].

Дэвид Доус, как и многие другие лидеры Республиканской партии военного времени, начал свою карьеру с должности галантерейщика в Олбани, где он переправлял поступавшее по каналу Эри зерно на реку Гудзон, по которой оно доставлялось в Нью-Йорк. В возрасте девятнадцати лет он стал секретарем своего старшего брата — экспедитора и комиссионного торговца на Манхэттене. На этой должности Дэвид освоил тонкости кредитования. После смерти брата в 1844 г. Дэвид Доус, которому в то время было тридцать лет, занял его место. Благодаря сети корреспондентов на Великих озерах он сумел удержаться на плаву во время спада в торговле зерном в 1846 г., а затем снова в 1857 г.[229]

Каждый спад и бум в американской торговле зерном до этого момента происходил из-за переменчивого спроса на пшеницу в Европе в сочетании с проблемой несвоевременного информирования. Новости об ирландском голоде 1845 г. вызвали резкий рост цен на зерно, сохранявшийся на протяжении года, однако частичная отмена Робертом Пилем зерновых законов привела к падению цен. Крымская война, перекрывшая европейцам доступ к зерновым портам России, спровоцировала стремительный рост цен, что распалило аппетиты крупных зерноторговцев из Республиканской партии. «Наши западные дороги приносят огромную прибыль, — писал Джон Мюррей Форбс в 1854 г. своему брату Полу, — и я думаю, что плодородие иллинойской почвы и свободный ввоз зерна в Англию сделают прибыльными все приличные западные дороги»[230]. Однако окончание войны в марте 1856 г. привело к тому, что цены на зерно в Ливерпуле снова упали в апреле, что спровоцировало американскую панику 1857 г. Тем не менее объем торговли был потенциально огромным.

Доус, как и семья Форбс, сумел сохранить семейное состояние в период бумов и спадов на рынке американской пшеницы, распространив свою деятельность с исключительно экспедиторской на все вспомогательные отрасли зерновой промышленности, включая железные дороги, склады, суда на Великих озерах и морское страхование. Усовершенствовав доставку, Доус стал взимать за нее дополнительную плату. Еще в 1840-х гг. Доус назвал железнодорожные зерновые коридоры ключом к успешной экспансии. Железные дороги должны были не заменять каналы и речные суда, а служить первой милей доставки и продолжением зернохранилищ на недоступных для морского транспорта территориях, таких как Айова[231]. Отчасти благодаря предоставлению кредитов фермерам, выращивающим пшеницу вдоль железных дорог, протянувшихся в сельскую местность, Доус к 1861 г. стал одним из крупнейших зерноторговцев в Нью-Йорке, директором Нью-Йоркской продуктовой биржи и одним из богатейших людей мира[232].

Через политику и торговлю Доус сблизился с другими торговым аристократам Нью-Йорка, которые стали бульварными баронами, удешевившими транспортировку через равнины. Джеймс А. Рузвельт из Chemical Bank, например, импортировал европейское листовое стекло, а также предоставлял кредиты продавцам скобяных изделий из американской глубинки. Он одним из первых начал инвестировать в каналы. Уильям Э. Додж, еще один нью-йоркский принц торговли, торговал скобяными изделиями и импортно-экспортными товарами, а также был членом правления республиканских организаций, таких как Лига лояльных публикаций. После Гражданской войны он тоже сколотил состояние на железных дорогах. Джексон С. Шульц, один из крупнейших экспортеров кожи, забирал шкуры со скотобоен в глубинке для дубления в «Нью-Йоркском болоте» — территории, которая сейчас находится на манхэттенской стороне Бруклинского моста. Сбор, дубление и экспорт шкур стали для него источником благосостояния[233].

Джон Мюррей Форбс изначально сколотил состояние на торговле опиумом в Китае, но к 1840-м гг. уже основательно занялся зерном, взяв под свой контроль Мичиганскую центральную железную дорогу в 1840-х гг. К 1855 г. он сначала кредитовал, а затем взял под контроль множество железных дорог, ведущих на запад из Чикаго. Когда в 1854 г. в Канзасе начались конфликты между сторонниками рабовладения и его противниками, Форбс стал главным спонсором Общества помощи эмигрантам Новой Англии, которое отправило хорошо вооруженных жителей Новой Англии в Канзас для борьбы с выступавшими за сохранение рабства южанами, стремившимися превратить Канзас в рабовладельческий штат[234]. К 1860 г. он уже был членом «Секретной шестерки», которая оказывала помощь Джону Брауну в его попытке разжечь восстание рабов в Вирджинии.

Эти бульварные бароны-республиканцы из Нью-Йорка и Бостона разделяли многие взгляды и интересы друг друга: их возмущали банки из-за их чрезмерного влияния на кредитование; они мало интересовались хлопком, торговля которым, по их мнению, находилась в руках банков, а также стремились наладить железнодорожное сообщение с территориями и городами на западе, где они могли предоставлять кредиты местным магазинам, собирать зерно и кожу для городских центров и расширять свой контроль над западными железными дорогами, приносящими стабильную прибыль. Железные дороги взимали плату за грузоперевозки и налаживание торговых отношений между крупными городами и периферией. Грузоперевозки позволили быстро выплатить кредиты, взятые на строительство дорог. Облигации, погашаемые за счет прибыли от железных дорог, обеспечивали стабильный источник дохода — арендную плату за транспортировку пшеницы. К 1880 г. зерно составляло почти три четверти всех товаров, отправляемых на восток по основным железнодорожным магистралям[235].

Протянувшиеся на сотни миль узкоколейные железные дороги были суверенными субъектами. Законодательные органы как местного, так и федерального уровня предоставляли им право отчуждать частную собственность, то есть захватывать землю вдоль железнодорожных маршрутов, которые инженеры считали наиболее энергоэффективными. Их суверенные полномочия вскоре распространились и на собственную полицию[236]. Владельцы железных дорог часто прибегали к услугам адвокатов, таких как Эдвин М. Стэнтон, Питер Х. Уотсон и молодой Авраам Линкольн, чтобы взыскивать долги, судиться с городами, пытавшимися перекрыть железнодорожные мосты, решать земельные споры с владельцами собственности или задобрить руководителей муниципалитетов в городах, обойденных железными дорогами, проложенными севернее или южнее от них[237].

Частная железная дорога была не только техническим чудом эпохи, но и хитроумным юридическим инструментом, позволявшим аккумулировать богатство. Она обладала монополией на самый удобный транспортный коридор, хотя черные тропы, так же как и индийские торговые пути и тропы, появились задолго до нее[238]. Железная дорога была создана для сбора налога на расстояние, казалось бы, нематериального блага.

Особенностью железных дорог было то, что они воплощали в себе черные тропы, но индейские торговцы, трапперы, ломовые извозчики, волы и лошади, которые прежде перевозили товары по этим путям, были вытеснены работающим на пару монополистом — железнодорожным локомотивом и его вагонами. По мнению историка Лоуренса Эванса, железнодорожная компания, будучи одновременно и дорогой, и ее монопольным агентом, бросала вызов логике традиционных экономических моделей кривых спроса и предложения: «Что [экономист] должен сделать с товаром [таким как железная дорога], который нельзя хранить; который придет в негодность, если им не пользоваться, когда он имеется в наличии; который невозможно убрать с рынка без существенных затрат со стороны поставщика; и который должен эксплуатироваться с эффективностью ниже максимальной, чтобы приносить наибольшую пользу рынку и экономике в целом?»[239]

Во многих странах ответом правительства на трудности, создаваемые такого рода монополией, стала национализация железнодорожных компаний. Как мы увидим, через десять лет после того, как Гражданская война в США принесла в Европу дешевое зерно, Пруссия и Россия взяли под контроль большинство железнодорожных компаний, что породило интересные, но весьма порочные стимулы. Регулирование железнодорожных тарифов могло усилить или ослабить их эффект, стимулировать фискальный произвол и сделать более привлекательным захват власти политическими элитами.

Сохранение частной собственности в Соединенных Штатах до Гражданской войны породило иной набор стимулов. Из-за тесного переплетения экономики и политики магистральные железнодорожные линии оставались в руках принцев торговли, что позволяло им преумножать и диверсифицировать свои активы. С самого начала пристальное внимание железнодорожных магнатов к потребностям своих клиентов превратило их в социальных инженеров, поскольку железные дороги могли тщательно калибровать цены на все виды товаров, перевозившихся в обоих направлениях. Незначительное изменение железнодорожных тарифов могло усиливать или ослаблять стимулы — урожай за урожаем — для фермеров, ремесленников и производителей. К примеру, зерно всегда перевозилось тарифом четвертого класса (самым дешевым) по железной дороге, ведущей через равнины Среднего Запада, что делало его выращивание очевидным выбором для фермеров этого региона. Так что фермеры, выращивавшие зерно, не стремились диверсифицировать свою деятельность и заняться выращиванием культур, за транспортировку которых придется платить по тарифам второго и первого классов. Монопольные коридоры, предоставлявшие низкие тарифы на перевозку одного конкретного товара, способствовали укреплению монокультур — пшеницы на Среднем Западе и хлопка на Юге. Железнодорожные компании также управляли угольными и медными шахтами вдоль своих коридоров и часто устанавливали более высокие тарифы для конкурирующих шахт, чтобы сократить их доходы[240]. Высокие тарифы на доставку промышленных товаров на Запад побуждали сельских жителей производить собственные аналоги, и наоборот, резко снизив тарифы на импортные товары, железнодорожная компания могла разорить отечественных производителей. Американские фермеры, жившие вблизи этих монокультурных железнодорожных линий, презирали не капитализм, а пользовавшиеся государственной поддержкой частные железнодорожные компании, которые сразу же стали взимать плату за каждое их взаимодействие с внешним миром[241].

И в то же время железные дороги были феноменально дорогим и рискованным предприятием для коммерсантов, у которых было множество других возможностей для вложения своего капитала. Начиная с 1850 г. американские железнодорожные промоутеры взяли на вооружение гениальную модель расширения, которая благодаря субсидиям федерального правительства позволяла резко сократить первоначальный капитал, необходимый для строительства железных дорог во внутренние районы страны, — железнодорожный земельный грант. Подобно векселю и ассигнату, железнодорожный земельный грант в корне изменил перевозку зерна на большие расстояния. Положение Конституции США о собственности предоставило Конгрессу один из крупнейших источников капитала в мире — все незарегистрированные земли на Западе, на которые претендовали коренные американцы во внутренних районах страны. Согласно первому закону о земельных грантах 1850 г., Конгресс выделял железнодорожным компаниям земельные участки вдоль маршрута в шахматном порядке. Представьте себе змею с шахматным узором на коже. Железные дороги оставляли себе белые участки, а Конгресс получал черные. Поскольку наличие поблизости железной дороги примерно вдвое увеличивало стоимость земли, Конгресс ничего не терял, отдавая половину железнодорожным компаниям[242].

Главным преимуществом железной дороги, субсидируемой земельным грантом, было то, что для ее строительства требовался совсем небольшой первоначальный капитал. Стоило проложить несколько миль железнодорожных путей, как министр внутренних дел санкционировал выделение федеральной земли вдоль завершенного участка. Затем железнодорожная компания отдавала эту землю эмигрантам из других штатов и особенно из Европы в ипотеку на четыре года. Продавцы земли под железную дорогу засыпали европейскую глубинку листовками, газетными объявлениями и брошюрами, сулящими переселенцам золотые горы. Ипотечные кредиты представляли собой будущий поток платежей. После совершения сделки эти кредиты можно было объединить и продать в Европе в виде железнодорожных облигаций. Иными словами, иностранные кредиторы покупали железнодорожные облигации, которые затем погашались задолжавшими фермерами, многие из которых тоже были иностранцами. Этот иностранный капитал позволил Центральной железной дороге Иллинойса протянуться на север от южной оконечности Иллинойса до Великих озер без высоких первоначальных затрат на прокладку путей по травянистым равнинами[243]. План сработал блестяще, способствуя массовому притоку европейских поселенцев в пригодные для выращивания пшеницы степные районы штата.

Однако в ноябре 1852 г. рабство вновь заявило о себе, и группа конгрессменов-южан, известная как F Street Mess, заблокировала все предложения о строительстве железных дорог на западных равнинах. Они опасались, что массовый приток эмигрантов на Север ослабит влияние рабовладельческих штатов. Кроме того, у одного из членов этой группы были личные и финансовые мотивы для блокирования земельных грантов. В июне 1852 г. сенатор Дэвид Райс Атчисон спонсировал выделение западных земель для строительства проходящей через рабовладельческий штат Миссури железной дороги Ганнибал и Сент-Джозеф (англ. Hannibal and St. Joseph Railroad), однако уже в октябре того же года контроль над ней захватил бульварный барон Джон Мюррей Форбс[244].

Железные дороги в прериях представляли для рабовладельцев одновременно экономическую и политическую проблему. Такие железнодорожные линии, как Иллинойская центральная (англ. Illinois Central), привлекали поселенцев и быстро развивались, в то время как о железных дорогах на территории рабовладельческих штатов, например, Мобил и Огайо (англ. Mobile and Ohio), такого сказать было нельзя. Альберт Пайк, рабовладелец и адвокат из Арканзаса, предвидел, что железнодорожные земельные гранты создадут «кордон свободных штатов последовательно отрезанных от [свободных] территорий, который за счет неустанно растущего населения протянется через весь континент и наделит северян такой властью в Конгрессе, о которой до сих пор можно было только мечтать, а также обеспечит их железной дороге — Нилу этого нового Египта — финансирование из национальной казны и поддержку со стороны правительства»[245]. К ноябрю 1852 г. группа конгрессменов F Street Mess, пользуясь своим большинством в Палате представителей и Сенате, заблокировала все законопроекты Конгресса о предоставлении земли на равнинах, эффективно препятствуя деятельности бульварных баронов, которых она называла коррупционерами[246].

В январе 1853 г. F Street Mess пошли еще дальше, требуя, чтобы свободная территория Небраска была разделена на две части — Канзас и Небраску с последующей передачей Канзаса рабовладельцам. Когда Абелард Гатри, представитель выступавших против рабства индейцев виандотов, владевших землями на реке Канзас, попытался заручиться федеральной поддержкой, чтобы сохранить целостность Небраски, один из конгрессменов F Street Mess откровенно заявил ему, что «он скорее увидит, как ад поглотит Небраску, чем проголосует за предоставление ей статуса свободной территории»[247]. В период между 1854 и 1859 г. в Канзасе между рабовладельцами и аболиционистами начались столкновения, которые привели к Гражданской войне[248].

Республиканские принцы торговли из Нью-Йорка, Бостона и Филадельфии прекрасно понимали, почему железная дорога, проходившая через рабовладельческий штат Миссури, потерпит крах. Как мы увидим, рабство способствовало формированию общества с незначительным средним классом перекупщиков и потребителей товаров с востока. Нищие порабощенные люди не могли покупать ткани, бритвы, листовое стекло или леденцы. Без крепкого среднего класса потребителей никто не стал бы строить магазины для продажи товаров с востока в удаленных от побережья регионах. Хотя кажется ироничным, что нью-йоркских миллионеров возмущало непомерное богатство рабовладельцев, именно в этом и заключалась основная проблема рабства для бульварных баронов. С момента основания Партии свободной земли, а затем и Республиканской партии эти крупные торговцы возненавидели рабовладение в силу экономических, а не нравственных причин. Они утверждали, что рабство обесценивает труд, как подневольный, так и свободный, порождая общество вопиющего социального неравенства[249]. По словам республиканского оратора и жителя Айовы Джеймса Граймса, у нерабовладельческих общин были «густонаселенные, процветающие деревни и города, но если конгрессмены-южане навяжут рабство таким продуктивным территориям, как Небраска, то возможности дальнейшего развития Запада будут утрачены». «Должен ли неоплачиваемый, подневольный труд, не вдохновленный надеждой и не окрыленный любовью, волочить свои усталые, вялые конечности по этому штату, ускоряя деградацию почвы и оставляя пустошь бесплодной?»[250] Нет, если республиканцы этому воспрепятствуют.

Республиканцы рассматривали рабство так же, как Юлиус Гагемейстер — как препятствие для выращивания пшеницы. По мнению республиканцев, к середине XIX в. рабство создало на Юге феодальную олигархию, которая доставляла не меньше проблем, чем крепостническая олигархия в России. Рабовладельцы ограничивали экономические возможности как белых, так и чернокожих, препятствуя развитию государственных школ, ограничивая свободу слова и концентрируя политическую власть в подконтрольных им регионах. Действительно, компромисс трех пятых, учитывавший при выделении мест в Палате представителей три пятых взрослого мужского населения из числа рабов, обеспечил плантаторам с Юга дополнительное политическое влияние во многих южных штатах. В рабовладельческих округах было много рабов и незначительное число белых избирателей с чрезмерным представительством[251].

Экономические аргументы республиканцев против неравенства на Юге были вполне убедительными[252]. Железные дороги, построенные в рабовладельческих штатах — будь то при помощи земельных грантов или государственных субсидий, с трудом выплачивали положенное даже своим первоначальным учредителям. Чарльз Ф. М. Гарнетт, главный инженер железной дороги Мемфис и Чарльстон (англ. Memphis and Charleston), заметил в 1851 г., что количество пассажиров, проезжавших через Массачусетс за год, более чем в пять раз превышает население региона. «Почему, — спросил он, — то, что произошло в Массачусетсе, не может произойти и здесь?» Похвалив несколько городов Джорджии, которые немного разрослись с появлением железных дорог, он признал, что «возможно, в институтах Юга есть что-то менее благоприятствующее быстрому росту городов», хотя улучшения могут произойти «если не количественные, то качественные»[253].

Конфликт между рабством и железными дорогами, между рабством и капитализмом был не только политическим. Большинство южных железных дорог столкнулось с серьезной проблемой обратного транзита: поезда вагонами везли на восток основные товары, производимые рабами — хлопок и табак, однако спрос на скобяные изделия, галантерейные, промышленные и импортные товары в рабовладельческих штатах был мизерным. Вагоны возвращались с востока на запад в основном пустыми, что фактически удваивало цену товаров, отправляемых с запада на восток. Из-за того, что директора южных железных дорог называли проблемой обратного транзита, южные города, такие как Ричмонд, Чарльстон и Саванна, так и не смогли наладить столь же оживленное транспортное сообщение, как Бостон, Олбани или Нью-Йорк[254].

Исследование землевладений, основанное на переписи 1860 г., наглядно демонстрирует масштаб проблемы неравенства на рабовладельческом Юге. Разница между средней и медианной стоимостью земельных владений среди свободных домохозяйств на севере и юге поразительна. Например, в Миннесоте земельный участок в 1860 г. в среднем стоил 871 доллар. Получается, что вся земля в Миннесоте, разделенная поровну между всеми домохозяйствами, дала бы каждому надел земли стоимостью 871 доллар. Медианная стоимость землевладения составляла 500 долларов, что говорит о том, что средний размер землевладения в Миннесоте был близок к среднему показателю по штату. Там существовал средний класс. Если мы посмотрим на все штаты, остававшиеся в Союзе в 1861 г., включая штаты с сотнями тысяч безземельных домохозяйств, такие как Нью-Джерси и Нью-Йорк, мы обнаружим, что соотношение средней и медианной стоимости землевладения составляет 5,2: 1. Эти показатели в штатах верхнего Среднего Запада варьировали от высокого значения — 3,9: 1 (Иллинойс) до низкого — 1,7: 1 (Миннесота). В штатах Конфедерации соотношение было поразительным — 10: 1. Другими словами, землевладение в Конфедерации было настолько неравным, что средняя группа белых домохозяйств владела 10 % от средней стоимости земли. В Луизиане средняя стоимость недвижимости составляла впечатляющие 5258 долларов, а медиана была равна нулю[255].

В 1850-х гг. вопиющее неравенство при распределении землевладений среди свободных белых жителей было очевидным для республиканцев, хотя рабовладельцы-южане в Конгрессе и пытались в то время оспорить эти цифры. Историки склонны не уделять должного внимания критике экономики Юга республиканцами, считая ее надуманной[256]. Для республиканской торговой элиты Нью-Йорка, которая следила за землей, транспортом, производительностью и ценами на акции железных дорог более пристально, чем мы, проблема формулировалась просто. Каких-то девяносто тысяч рабовладельцев владели большей частью рабов и ценных земель Юга[257]. Поскольку столь значительные богатства сконцентрировались в руках всего 1 % южан, за пределами Нового Орлеана, Чарльстона и Ричмонда среднего класса потребителей просто не существовало. Поборники рабства с Юга неоднократно указывали на то, что на Севере было больше безземельных людей, чем на Юге. И это вполне логично, потому что после 1770 г. население Юга было меньше, чем население Севера. Однако суть проблемы заключалась отнюдь не в этом, а в количестве бедных белых на акр на Юге по сравнению с Севером. Большинство белых фермеров либо не имели земли вовсе, либо ее было так мало, что они не могли стать хорошими потребителями, а потребители — это то, что нужно торговым магнатам.

Таким образом, хотя Гражданская война и была конфликтом, разгоревшимся из-за проблемы рабства, ее также можно рассматривать как борьбу за капитализм и против неравенства.

На Юге, несомненно, происходило накопление капитала. Однако неравенство при рабовладельческих режимах было настолько экстремальным, что распространение рабства на свободные территории представляло собой экзистенциальную угрозу для прибыльного заселения прерий Среднего Запада, которое происходило благодаря строительству железных дорог.

Систематическое использование каналов и железных дорог на верхнем Среднем Западе позволило их создателям заработать целое состояние, однако успех железных дорог зависел от стабильной сбалансированной двусторонней торговли, которая предоставляла доступ не только к сырью, но и к большому устойчивому классу потребителей продукции, которую они продавали. Торговцы зерном, такие как Дэвид Доус, обнаружили, что регулярные инвестиции в инфраструктуру могут компенсировать резкие колебания цен на сырьевые товары. Иными словами, современный торговый капиталист должен был не только продавать товары первой необходимости, но также заниматься снабжением, страхованием и развитием инфраструктуры. В 1850-х и 1860-х гг. работающая модель требовала, чтобы свободные поселенцы Севера производили и потребляли больше, чем латифундистская организация плантаторского Юга. На короткий период в 1850-х гг. принцы торговли увидели свою выгоду в домашней системе свободного труда. Они хотели, чтобы босоногие, не носящие шляп фермеры могли не только продавать, но и покупать[258].

Чем была обусловлена разница в доходах домохозяйств на Севере и Юге? В определенной степени она была отражением различий в режимах производства основных продуктов питания. В основе расширения сети каналов на Западе и железных дорог на Севере лежало выращивание зерна и его отправка в портовые города в обмен на промышленные и импортные товары. Благодаря этому в портовых городах, где располагались мукомольные заводы и пекарни, снижались цены на продукты питания. Зародыши пшеницы, смешанные с сеном, могли служить кормом для лошадей, свиней и даже коров, что удешевляло мясо[259]. Безземельные рабочие, пытавшиеся заработать себе на хлеб, охотнее селились в городах, расположенных в непосредственной близости от маршрутов транспортировки продовольствия, особенно если арендная плата была относительно низкой[260]. Таким образом, железные дороги Среднего Запада, как правило, способствовали стремительному росту населения в восточных портовых городах — Нью-Йорке, Филадельфии и Бостоне[261].

Можно утверждать, что экспансия на Запад, основанная на семейном производстве пшеницы, овса и кукурузы, привела к формированию более равноправного общества в западных штатах, где зерно выращивалось, и, напротив, менее равноправного — в восточных штатах, где зерно потреблялось[262]. В Нью-Йорке и Нью-Джерси стоимость среднего землевладения составляла чуть больше 2 тысяч долларов, а медианная — ноль. В штатах, где доминировали порты, жили в основном пролетарии, привлеченные, отчасти, дешевыми продуктами питания, которые однажды пересекут Атлантический океан.

К 1850-м гг. голодные жители европейских городов все чаще ели хлеб из семян, собранных в русской степи. Портовые города Европы быстро росли, превращаясь в центры накопления. Одесса была главным портом, а Стамбульский пролив — потенциальным клапаном сброса давления. Столкнувшись с угрозой захвата Россией монополии на пшеничные поля, окружавшие Черное море, Британия и Франция всеми силами стремились не позволить ей взять под контроль зерновой клапан, кормивший европейские города. В желудках миллионов европейских слуг, солдат, проституток и серебряных дел мастеров лежали тысячи переваренных зерен российской пшеницы, которые сначала привезли в Одессу, переправили через Босфор, перемололи на европейских ветряных и водяных мельницах, а затем испекли из них хлеб в сотне тысяч городских печей в двух десятках крупнейших городов Европы. Эти города — накопители зерна также стали накопителями капитала, включая средства мелких инвесторов. В городах аккумулировалось больше капитала, чем можно было выгодно вложить поблизости, что привело к активизации международной финансовой и инвестиционной деятельности в штатах, производящих продовольствие. К концу 1850-х гг. европейские банки в европейских городах уже искали объекты для инвестиций по всему миру.

Когда русский император попытался взять под свой контроль все зерно, транспортируемое через Черное море, Британская и Французская империи выразили решительный протест. Испугавшись, что Россия добьется монополии, они, пусть и с опозданием, но все же пришли на защиту Османской империи от «грабителя и негодяя» Николая I[263]. Когда после долгой борьбы Россия потерпела унизительное поражение, сын императора Александр II столкнулся с самым тяжелым финансовым кризисом со времен Петра I. Совет министров хитроумно превратил устаревший финансовый механизм — Российский земельный банк — в агентство по оказанию срочной финансовой помощи владельцам крепостных и постепенной раздаче земли сельскохозяйственным рабочим. При помощи пароходов и пушек объединенные силы Великобритании и Франции совершенно случайно положили конец рабству в Российской империи, преследуя совершенно иную цель — помешать ей захватить Стамбул. Это была не героическая попытка капитализма покончить с устаревшей формой угнетения, а скорее дорогостоящая, поддерживаемая государством имперская борьба за черные тропы к пшенице, искушение заполучить которую было настолько велико, что Российская империя истощила все свои силы в войне, а затем была вынуждена отменить крепостное право в дерзкой попытке удержать власть в своих руках.

В Соединенных Штатах война между капитализмом и рабством была более острой, хотя на переднем крае и не стоял героический капиталистический класс, которому суждено было оставить свой след в истории. Вместо этого новый класс бульварных баронов-рантье счел аристократов-плантаторов с Юга препятствием для осуществления своих планов по извлечению прибыли из монополии на железные дороги. Они мечтали о железной дороге, соединяющей зерновые поля с океаном и пшеницу со всем миром. И все же они были своего рода революционерами. Их идеология свободного труда открыто осуждала рабовладение и социальное превосходство землевладельцев, что приводило в ужас не проработавших ни дня в своей жизни аристократов из Палаты лордов, шарлатанов-бонапартистов во Франции и беспомощную династию Бурбонов.

Российская империя распрощалась не только с мечтами о монополии на живительное зерно, но и с крепостным правом. Конфликт из-за социального неравенства и принудительного труда в Западном полушарии навсегда изменил мировые зерновые пути. Как только Юг отделился, заблокировав Конфедерации доступ к хлопку, кабинет министров и Конгресс поняли, что для борьбы с сецессией им нужна новая сельскохозяйственная культура для обмена на иностранную валюту. Члены военного министерства понимали, что если американцам удастся перевозить пшеницу по своим дорогам с большей эффективностью, чем украинские чумаки, то они смогут превратить озеро Мичиган в еще одно Черное море, а Чикаго — в Одессу. Маршруты транспортировки мирового зерна снова могли измениться. В декабре 1863 г. Питер Х. Уотсон и Дэвид Доус создали новую технологию, перенаправившую поток зерна — фьючерсный рынок, позволивший доставлять овес и зерно солдатам, расквартированным за тысячу миль. Зарождалась новая квасная империя, построенная на экспорте пшеницы.