Y. pestis преследовала империи, определяя курс их развития, захватывая торговые коридоры Евразии, пожирая крыс и людей изнутри. В 1845 г. другой паразит, заражающий пищу, проложил свои собственные пути, позволявшие ему, в отличие от Y. pestis, легко преодолевать бастионы, редуты и границы. Если чумная палочка заставляла империи сжиматься, перемещаться вглубь суши или расширяться за счет введения карантина, то новый микроорганизм вынуждал их консолидироваться, чтобы не столкнуться с голодом и восстаниями. Поскольку водяная плесень росла изнутри и уничтожала основной продукт питания — картофель, она помогла интернационализировать пшеницу. Ее стали отправлять на большие расстояния, чтобы противостоять этому грибку. Пытаясь подавить революции в сельской местности, империи способствовали формированию нового международного класса аристоев: владеющие несколькими языками торговцы стали бороздить окраины Черного, Эгейского, Средиземного, Северного и Балтийского морей, а также Атлантического океана. Одесса тоже приложила усилия для того, чтобы компенсировать ущерб, нанесенный этим новым микроорганизмом, щедро отправляя пшеницу через Стамбульский пролив. После 1845 г. эта пшеница стала накапливаться в городах, названных Парвусом городами потребления-накопления, которые быстро разрастались, накапливали капитал и создавали новый вид банков, выискивавших по всему миру объекты для инвестиций. И снова, как во времена древних Афинских царств, мир затопили океаны зерна.

Но сначала мы должны понять, как картофель, наряду с зерном, стал основной сельскохозяйственной культурой Европы, какой бы ненадежной она ни была. Примерно в 7000 г. до н. э. южноамериканские охотники-собиратели начали селекционировать пасленовые растения из-за их мясистых корней. Они создали то, что мы сегодня называем картофелем, хотя в регионе, который стал Империей инков, существовали сотни различных сортов этого растения с десятками разных названий. Phytophthora infestans (фитофтороз) эволюционировала параллельно с картофелем, эта инвазивная водяная плесень поселяется и размножается внутри картофеля, пожирая своего живого хозяина изнутри[148]. После того как европейцы побывали в Америке, они рассадили клубни американского картофеля по всей Западной Европе примерно между 1700 и 1840 гг. Транспортировка картофеля в сухих трюмах через холодную Атлантику, по-видимому, временно защитила растение от воздействия его извечного невидимого спутника-паразита.

Хотя европейским земледельцам потребовалось много десятилетий, чтобы приспособиться к этому продукту, мясистый белый картофель вскоре стал одной из основных сельскохозяйственных культур среди фермеров, крестьян и их соседей. Его активно выращивали в Ирландии, но также по всей континентальной Европе. Картофель, произрастающий под землей и требующий усилий для извлечения оттуда, был в относительной безопасности от посягательств другого вида паразитов — имперских солдат. В отличие от пшеницы, у картофеля нет стадии Персефоны, когда его нужно хранить в сухом помещении. Отправить картофель на дальнее расстояние в имперскую столицу весьма проблематично, поэтому крестьяне, выращивавшие пшеницу, стали сажать картофель для себя и своих соседей. Поскольку фермеры перевозили эти овощи на короткие расстояния на своих телегах, американцы назвали их тележными культурами (англ. truck crops). За несколько поколений в Европе возникла социальная иерархия, напоминающая иерархию инков. В Империи инков картофелем питались сельскохозяйственные рабочие, а сухие транспортабельные крахмалы — киноа и другие злаки — хранились под замком и поставлялись элите[149]. В Европе ирландские, немецкие и венгерские фермеры сажали и собирали урожай транспортабельной пшеницы для Лондона, Гамбурга и Вены, а сами ели картофель[150]. Точно так же основу рациона польских и украинских крестьян составляли картофель и рожь, а ценная пшеница отправлялась в Москву и Санкт-Петербург или по Балтийскому морю в северную Германию, Финляндию и Швецию. Болгарские и румынские крестьяне ели картофель, а пшеница вывозилась в Стамбул для уплаты существовавшего с давних пор имперского налога на зерно.

К счастью для P. infestans, но к несчастью для европейцев большинство фермеров выращивали мясистый, белый картофель сорта «Лампер», размножая его клубнями, а не семенами, что делало каждый Лампер генетически идентичным. Между 1700 и 1845 гг. 100 млн почти одинаковых клубней картофеля распространились по европейской, британской и ирландской сельской местности, создав идеальную монокультуру для быстрого распространения фитофтороза по Европе. Затем, в конце лета 1845 г., контейнер с картофелем переправили из Америки в Бельгию на быстроходном судне, на борту которого притаился коварный микроорганизм.

Как и водяная плесень, фитофтороз нуждается в постоянно влажном климате. Ему не требуется животное-переносчик, как чумной палочке. Более того, он может даже переноситься по воздуху на небольшие расстояния. Поэтому когда в 1845 г. P. infestans попала в Бельгию, она заразила миллионы клубней европейского картофеля без посредничества волов, всадников или чумных кораблей. Теплая и влажная осень 1845 г. позволила птицам, насекомым и ветру быстро разнести фитофтороз по европейским фермам. Сначала он проявился в виде бурых пятен на листьях картофеля (свидетельство размножения болезнетворных спор), а затем проник во влажную почву и начал пожирать картофель под землей. Хранившийся во влажных условиях картофель мог стать питательной средой для фитофтороза, даже если всего несколько спор прикрепились к единственной картофелине в погребе или контейнере. К середине сентября 1845 г. P. infestans, молниеносно распространившаяся по проторенным ей самой путям, вызвала то, что мы называем ирландским картофельным голодом, унесшим жизни около 1 млн человек.

Ирландские фермеры пострадали особенно сильно, однако неурожай картофеля и гибель людей от голода и связанных с ним болезней охватили всю Европу в период с 1845 по начало 1850-х гг. Это время в Европе называют голодными сороковыми. По словам фитопатолога Яна Карела Задокса, следствием нашествия P. infestans на Европу стали вспышки «кишечных инфекций, дизентерии, тифа, сыпного тифа и туберкулеза»[151]. Лондонские газеты сообщали, что в польской Галиции и русской Польше активизировались «повстанческие движения», а «группы голодающих крестьян» перешли из польских провинций в Пруссию[152].

Хуже того, фитофтороз грозил дестабилизировать обстановку в Британской империи в целом. Ирландские помещики продолжали экспортировать зерно и скот в Англию, в то время как их крестьяне, лишенные основного источника пропитания, голодали. Премьер-министр Великобритании Роберт Пиль мог бы организовать поставки зерна ирландским фермерам, которые в конце концов были британскими подданными, но это было слишком накладно. Ища альтернативный источник продовольствия, Пиль договорился о поставках в Ирландию кукурузы из США. Однако хотя американцы регулярно ели кукурузу, ирландцам она показалась настолько непривычной пищей, что безземельные фермеры прозвали ее серой Пиля, видимо, выражая надежду на то, что премьер-министра будут пичкать ею в аду[153]. Кукуруза не особенно помогла в борьбе с голодом, поэтому в 1846 г. Пиль обратился к парламенту с просьбой о содействии. В итоге единственным ответом на усугубляющийся гуманитарный кризис в Ирландии стало приостановление, а затем и полная отмена английских зерновых законов (англ. corn laws), которые облагали налогом иностранную пшеницу (в Англии ее называли зерном — англ. corn). Свободная торговля привела бы к снижению цен на иностранную пшеницу, благодаря чему ирландцы смогли бы обеспечить себя продовольствием и спастись от голода. Пиль призывал разрешить свободную торговлю исключительно из оборонительных соображений: «Давайте проведем реформы, — сказал он, обращаясь к парламенту, — чтобы избежать революций»[154].

Из-за противоречий между членами кабинета Пиля частичная отмена зерновых законов произошла лишь шесть месяцев спустя. Члены его консервативного правительства, в основном землевладельцы, выступали против того, чтобы дешевая российская пшеница, поставляемая в Ливорно и Марсель со времен Наполеона, поступила на английский рынок и составила им конкуренцию. Что еще хуже для правительства, отмена Пилем зерновых законов имела обратный эффект: зерно стали вывозить из Ирландии, поскольку новости о картофельной болезни спровоцировали рост мировых цен на зерно в 1846 г. Ирландские землевладельцы воспользовались этим обстоятельством в своих интересах, отправляя корабли с пшеницей в те страны, которые могли заплатить за нее больше. Наблюдатели сообщали, что на каждый прибывающий корабль с продовольствием для голодающих приходилось девять судов с пшеницей, покидающих ирландские порты[155]. Как показал экономист Амартия Сен, более свободные рынки могут усугубить голод в сельской местности, как это было в Ирландии, где сельскохозяйственные рабочие не имели права на долю урожая, который они выращивали и собирали[156].

Однако P. infestans повлияла не только на цены и размер заработков; она проторила собственные пути к картофелю, из-за чего прокормить население стало невозможно. Причем именно имперские торговые пути, наподобие тех, что проложили чумаки, сделали это возможным. В случае с Ирландией проблема заключалась в том, что инфраструктура поставок сухого зерна в Британской империи была устроена как колесо. Зерно собирали с периферии и доставляли в город, как и во времена всех ранее существовавших империй. Это означало, что в сельской местности отсутствовали кредитные инструменты и сети мукомольных и хлебопекарных предприятий, которыми располагали имперские города. Не менее важно и то, что ирландские фермеры не владели на законных основаниях землей, на которой выращивалась собираемая ими пшеница; они могли взять в аренду или приобрести лишь крошечные участки болотистой земли, чтобы сажать там картофель. Направить поток продовольствия в обратную сторону в Британской империи оказалось почти невозможно[157].

После Ирландии наиболее пострадавшей от фитофтороза частью света стала центральная и восточная Европа, особенно западная Германия, подконтрольная Пруссии Польша, доминионы Австрии и польские земли, контролируемые Россией. После 1846 г. в этих регионах стала остро ощущаться нехватка продовольствия, спровоцировавшая народные бунты. Дефицит продуктов и беспорядки наблюдались даже во Франции[158]. Хотя осенью 1847 г. был собран неплохой урожай пшеницы, следствием голода и продовольственных бунтов стали так называемые революции 1848 г., возглавляемые европейскими либералами, выступавшими за свободную торговлю, например, в Германии и Польше. В других странах, в частности во Франции, либералы объединились с выступавшими против свободной торговли консерваторами, чтобы подавить революции силой оружия: Июльская монархия (1830–1848) стала Второй республикой, которую вскоре сменила новая монархия. Когда Австрийская империя столкнулась с восстанием венгров и поляков, русский царь в 1849 г. отправил десятки тысяч солдат через Карпатские горы, чтобы подавить его[159].

Помимо того что европейские континентальные империи направили свою кавалерию и артиллерию против гражданского населения, их ответом на нашествие P. infestans в долгосрочной перспективе стало снижение тарифных барьеров между империями, закрепленное рядом взаимосвязанных договоров о свободной торговле. Как заметил Пиль, стимулом для этого был скорее страх перед беспорядками, чем мечты об экономическом росте[160]. Взаимосвязанные европейские договоры гарантировали, что каждый первоначально подписавший их участник получит преимущества в качестве «наиболее благоприятствуемой нации» при заключении будущих сделок с другими торговыми партнерами. Таким образом, договор 1869 г. с Австро-Венгрией, а отнюдь не приверженность Британии принципу свободной торговли, в конце концов заставил островную империю приостановить обложение пшеницы налогами. Путь Британии к свободной торговле зерном был бы невозможен без подстегивания со стороны других европейских монархов[161].

Хотя фитофтороз и недостаточно оперативная реакция Британии на его распространение привели к гибели 1 млн ирландцев из-за голода и связанных с ним болезней, отмена налога на пшеницу неожиданно принесла стране долговременную пользу — всплеск процветания в самом центре Британской империи вместо ожидаемого ослабления и упадка[162]. И тот факт, что сердце империи долгое время не знало проблемы голода — первое тому подтверждение. К 1847 г. британские мукомолы на побережье обнаружили, что могут легко пополнить запасы зерна в случае его нехватки[163]. В 1845 г., до того как в Европу была завезена P. infestans, каждую весну через Стамбульский пролив проходило чуть более ста груженных российским зерном парусных судов, направлявшихся в европейские города. Большинство кораблей принадлежали грекам и следовали из Одессы в средиземноморские порты Генуи, Ливорно и Марселя, где зерно сушили и отправляли в зернохранилища на побережье. Там купцы хранили его до тех пор, пока цены на хлеб не становились достаточно высокими, чтобы его экспорт в Британию, Нидерланды или Бельгию принес прибыль несмотря на тарифные барьеры[164].

Однако голод и революция 1840-х гг. уничтожили новые зерновые пути из России в Европу. После того как фитофтороз вырвался на свободу, хлеб все чаще стал заменять картофель в качестве основной пищи бедных слоев населения, особенно в европейских городах, размеры которых всегда были ограничены наличием продовольствия. К 1850 г. около 400 судов ежегодно перевозили зерно с побережья Черного моря в европейские порты, обеспечивая продовольствием городских рабочих Европы[165]. Эта дешевая черноморская пшеница изменила качество хлеба, который ели европейцы, а вместе с тем и их представление о социальной иерархии.

Веками цвет хлеба, который ела семья, так же как и одежда, которую она носила, указывал на уровень ее благосостояния и статус. До 1848 г. темным хлебом или кашей питались простые рабочие за пределами портовых городов Британии. Квалифицированные рабочие, городские торговцы и государственные служащие покупали светло-коричневые буханки и булочки. И только аристократам, юристам и дворянам слуги подавали белый хлеб, торты и пирожные, хотя даже среди них мало кто мог позволить себя такую роскошь ежедневно[166].

Благодаря свободной торговле зерном белый хлеб прочно вошел в ежедневный рацион рабочих от Ливерпуля до Гамбурга и Неаполя, в городах по обе стороны Рейна и на побережье Балтийского и Северного морей. Новым хлебом городских рабочих стали пышные мягкие булочки, которые в Ирландии называли «бэп». Между портами и мельницами появились пекарни, которые продавали хлеб для завтрака с 8:00, свежевыпеченные буханки — с 13:00, а горячие булочки к чаю — с 17:00. Пекарни превратились в фабрики, где постоянно работало до четырех печей, а пекари трудились днем и ночью в несколько смен. Лавочники предлагали к хлебу полоску бекона, капельку жира из бочек с говядиной и свининой или посыпали его сахаром. Half a bap with sugar on the tap (половина булочки с сахарной посыпкой) — нараспев зазывали покупателей продавцы на рассвете. Это блюдо стало традиционным завтраком мукомолов Белфаста, а песня полюбилась городским детям[167].

Дешевое зерно также изменило европейскую кухню. В Гамбурге рожь не исчезла — ржаная буханка по-прежнему стоила вдвое дешевле белого хлеба, — но все меньше городских рабочих и клерков ели ее на завтрак. Белый хлеб теперь ели утром, а ржаной со сметаной и соленьями — только на ужин[168]. Согласно лондонской поговорке рабочего класса, простые рабочие по всей стране к 1850-м гг. лишились зубов из-за коричневого хлеба. Но его все равно продавали, поскольку на каждой мельнице скапливался побочный продукт производства муки — отруби, которые пекари смешивали с мукой для приготовления коричневого хлеба. Врачи рекомендовали темный хлеб при несварении желудка, а дантисты — в качестве средства для лечения больных десен и даже альтернативы чистке зубов. Поскольку темный хлеб дольше хранился, не черствея, пастухи брали его с собой, чтобы кормить лошадей и подкрепиться самим во время долгих путешествий. Но в основном отруби все же становились пищей для коров, лошадей и свиней, а не людей. Использование побочных продуктов производства пшеницы в качестве корма для скота позволило большему количеству животных и их мяса попасть в города[169].

Одесские рабочие и члены их семей в 1850-х гг. могли позволить себе покупать белый хлеб, который предпочитало большинство людей, не понимая, что отруби и эндосперм[170], содержащиеся в темном хлебе, делали его более полезным продуктом, богатым белком и клетчаткой (грубым неперевариваемым волокном), очищающей стенки кишечника. К середине XIX в. средний рост представителей городского рабочего класса уменьшился, что отчасти может быть следствием введения в их рацион белого хлеба из пшеницы, поставляемой с побережья Черного моря[171]. Хотя сам по себе дешевый хлеб, возможно, и не был полезен для здоровья, его растущая после 1850 г. доступность впервые дала рабочим возможность покупать и другие продукты питания. Бутерброды с рыбой стали обычным блюдом для британских рабочих примерно в 1870 г., после появления американской пшеницы; десятилетие спустя они уступили место рыбе с картошкой. Вяленую говядину, законсервированную в Гамбурге, можно было сделать более аппетитной, заложив внутрь булочки, что привело к появлению гамбургера[172].

Так возникло то, что Парвус назвал европейским городом потребления-накопления. Труд и капитал аккумулировались там, где продовольствие было дешевле всего. Недорогие продукты питания доставлялись по воде, а значит, процветание города напрямую зависело от размера его доков. Когда эмигранты и дети-сироты из близлежащих сельских районов прибывали в эти города-доки, потенциальные фабриканты быстро находили им применение. Реформаторы и капиталисты сгоняли бедняков из сельской местности в работные дома, где они собирали товары из иностранных и отечественных компонентов: спички, карандаши, леденцы, свинцовые игрушки, деревянные шкатулки, расчески и многое другое. Инфраструктура для хранения и дальнейшей обработки продуктов питания активно развивалась рядом с доками, а вдали от них переработка зерна, напротив, все больше сокращалась. Десятки тысяч удаленных от побережья ветряных и водяных мельниц за одно поколение превратились в исторические реликвии. Десятки внутренних поселений конкурировали за доступ к прибрежным городам потребления-накопления по рекам, каналам и железным дорогам. Преуспевшие в этом становились городами, получая дешевое продовольствие из прибрежных портов и специализируясь на производстве. Капитал все больше накапливался в портах в руках семей из среднего и высшего класса, у которых было слишком мало земли, чтобы вкладывать его туда[173].

В период с 1845 по 1860 г. европейские города потребления-накопления (Париж, Лондон, Ливерпуль, Антверпен и Амстердам) увеличились в размерах более чем в два раза. Это был самый бурный период роста за всю их историю. Европейская индустриализация и урбанизация практически не имела европейских корней, ее подпитывала иностранная пища. До 1845 г. промышленное развитие Европы происходило за счет жизненных сил рабочих. Детский труд, высокая арендная плата в городах и теснота понижали средний рост рабочих, увеличивали младенческую смертность и порождали ставшие характерными для рабочего класса страшные недуги, включая рахит, цингу, холеру, туберкулез и брюшной тиф. Однако когда из-за океана стала поступать дешевая пшеница, средний рост рабочих увеличился, детская смертность сократилась, число страдающих от указанных болезней уменьшилось, а потребление чая и сахара возросло: все это свидетельствует о том, что благодаря удешевлению хлеба у рабочих стали оставаться свободные средства, которые они могли потратить на более качественную пищу[174]. Хотя иностранное зерно могло прокормить население европейского города и привлечь туда 1 млн новых жителей, для того чтобы все они смогли жить на столь ограниченном пространстве, требовались многоквартирные дома, водопроводы, метро и канализация.

Обеспечив себя дешевым хлебом, европейские империи решили и дальше следовать заветам голландской финансовой революции, которая помогла сначала Британии, а затем России и Соединенным Штатам. Империи будут брать займы, чтобы заложить фундамент настоящих метрополий — современных моделей имперских городов Древнего мира. Луи Наполеон — племянник Наполеона Бонапарта — был избран президентом Второй французской республики в 1848 г. Затем, воспользовавшись революционными потрясениями, он захватил власть в результате переворота 1851 г. Ввиду отсутствия предшествующего монарха и того факта, что никто не захотел присутствовать на церемонии, он сам короновал себя Наполеоном III, императором Франции. Самопровозглашенный социалист во фраке совершенно сбил с толку своих многочисленных критиков, выворачивая наизнанку их требования, а порой и удовлетворяя их искаженную версию. После роспуска Национального собрания Наполеон III создал ассамблею министров, которая, как он пояснил прессе, являлась политически разнородной и потому была выше политики: «Императрица — легитимистка, принц Наполеон — республиканец, Морни — орлеанист, сам я социалист. Единственный империалист среди нас — Персиньи, но у него, признаться, не все дома»[175].

В годы, когда Y. pestis распространялась по Европе, термины «социалист» и «империалист» трактовались несколько иначе, чем несколько десятилетий спустя. До 1870 г. империалистами называли тех, кто поддерживал монарха, устроившего переворот против республики, а не вооруженную экспансию через океаны. Противоположностью империалиста был республиканец. В 1840-х гг. социалист поддерживал социальные институты, но не обязательно равенство или демократию. В рамках терминологии того времени Луи Наполеон вполне мог назвать себя социалистом, а свой захват власти — империалистическим актом[176]. Став императором, он мог посвятить свои дни тому, чтобы задним числом узаконить свой переворот. Он приступил к написанию четырехтомной биографии Юлия Цезаря — человека, который был очень похож на него самого. Хотя мало кому вообще пришло бы в голову обновлять классическую автобиографию Юлия Цезаря, творение Луи Наполеона оказалось настолько неудачным, что он так и не завершил третий и четвертый тома. Затем Наполеон III нанял археологов и кораблестроителей, чтобы те раскопали римские руины и построили ему копии катапульты и военной галеры[177].

Однако тщеславный и самовлюбленный император высоко оценил социалистический принцип, позволявший банкам извлекать выгоду из коллективной собственности сотен мелких кредиторов. Общественные сбережения многих собственников, собранные банком и инвестированные в дело, могли обеспечить капитал, необходимый для того, чтобы сделать Париж не менее величественным, чем Рим. Министры Наполеона III — все без исключения бонапартисты — были одержимы повышением эффективности и инженерией; подобно своему монарху, они провозглашали себя экспертами во всем. Имперский социализм опирался на публичную рекламу, фальшивые демократические лозунги и продажу облигаций, выпущенных для финансирования государственных проектов. Причем огромного количества облигаций. Для продажи облигаций населению требовались демократические банки — Crédit Mobilier, Crédit Lyonnais, Crédit Foncier. В Германии их называли Gründerbanken, или учредительными банками[178].

Литературные предшественники Луи Наполеона, представители утопического социализма Шарль Фурье и Анри де Сен-Симон, сыграли важную роль в создании учредительных банков в Европе после вторжения туда фитофтороза. Фурье, как и другие экономисты до него, утверждал, что консолидация людей и средств повышает производительность. Для достижения этой цели он предложил создать демократические банки, объединявшие людей в кооперативы, которые он называл фалангами. Каждая фаланга должна была состоять приблизительно из 1600 человек, которых надлежало расселить в четырехэтажные многоквартирные дома в строгом соответствии с 405 различными темпераментами, определенными для каждого пола. В этом обществе каждый мужчина и каждая женщина должны были исполнять предписанные им обязанности. Приготовлением пищи и воспитанием детей надлежало заниматься сообща, а в обязанности детей входил сбор мусора, потому что им нравится пачкаться. Таким образом, по мнению автора, удалось бы ликвидировать нищету. Сегодня мы воспринимаем как должное огромные многоквартирные дома, общественные парки и кафетерии. В 1850-х гг. подобное редко встречалось за пределами обтянутых кожей фолиантов, хранящих идеи утопического социализма[179]. Они станут долгосрочным результатом изобилия дешевой российской, а затем и американской пшеницы.

Анри де Сен-Симон придумал формулу для финансирования плана Фурье. Эксперты-футурологи разрабатывали планы, а дальновидные банкиры спонсировали их, используя капитал тысяч мелких инвесторов. Архаичному Банку Франции, который предоставлял лишь краткосрочные кредиты, пришлось отойти на второй план. Тогда как новые банки Crédit Mobilier, Crédit Foncier и Crédit Lyonnais процветали при поддержке французской короны. Предприимчивые банкиры-социалисты привлекали клиентов красочной рекламой, расклеенной в метро и трамваях[180], на стенах домов и в тавернах. Известные промышленники, инженеры и прихлебатели короля выражали поддержку этим новым учреждениям. Так зародилось коммерческое и инвестиционное банковское обслуживание[181].

В некотором смысле это работало. На протяжении тысячелетий, когда фермерские семьи кормили себя, духовенство и местное дворянство, обработанная земля была самым ценным вложением для будущих поколений, какие бы налоги ни взимались с городов, графств, штатов и империй. Но после 1848 г., когда благодаря свободной торговле из России хлынули океаны дешевого зерна, хлеб в городах подешевел и стал светлее, а цены на сельскохозяйственные земли начали снижаться. У семей из рабочего класса не было земли, а значит, и возможности вкладывать туда средства, чтобы обеспечить себе достойную старость и лучшее будущее детям.

И вот через поколение после Фурье общественные сбережения превратили Францию из страны мелких землевладельцев в страну держателей облигаций. Это было особенно актуально для Парижа. В последующие десятилетия хранение семейных активов на банковских счетах, в акциях и облигациях могло привести и привело к росту неравенства. Однако коллективные инвестиции французских граждан позволили финансировать строительство железных дорог, метро, жилых домов, театров и проведение международных выставок. Эти квазиобщественные институты процветали, а французские банкиры старались не упустить крупные промышленные проекты, которые могли бы принести им более 5 % прибыли. В то время как британские инвесторы, как правило, вкладывали средства в собственные империи, французская модель инвестирования за пределами империи вскоре была взята на вооружение Германией (банком Darmstädter Bank) и Австро-Венгрией (Австрийской государственной железнодорожной компанией и банком Credit-Anstalt). И все же никто не инвестировал в иностранные холдинги больше, чем французы[182].

Дешевый хлеб привлек рабочих в города потребления-накопления; горожане накапливали капитал и вкладывали свои сбережения в банки, что способствовало быстрому развитию имперских центров. Владение государственными облигациями позволило Парижу избавиться от своих средневековых городских стен и начать масштабную реконструкцию после 1860 г. Банкиры из Пруссии и Австро-Венгрии последовали этому примеру, сначала создав в 1850-х гг. инвестиционные банки (Effektenbanken), а затем в 1870-х — учредительные (Gründerbanken). Немцы позже назвали этот период Gründerzeit, или период учредителей. Реклама, масштабное строительство, казалось, способствовали стабилизации и легитимизации власти таких автократов, как Луи Наполеон и прусский монарх Фридрих Вильгельм IV. Луи Наполеон, рассуждая о годах своего правления, любил упоминать о том, насколько увеличился капитал Crédit Lyonnais благодаря его внутренней политике и военным победам[183]. Вслед за поставками дешевого зерна в городах потребления-накопления пробудилось и расцвело национальное самосознание, побуждавшее население применять свой капитал для удовлетворения потребностей нации. А это, как известно, может быть как величайшей силой национального государства, так и его величайшей слабостью.