Между 300 и 1762 г., когда Y. pestis колонизировала торговые пути человека, империи были вынуждены внедрять инновации с целью самозащиты. Как паукам после дождя, им пришлось заново плести паутину. Одни империи сократились до хорошо защищенных королевств или монастырских комплексов, как в большинстве стран Европы времен позднего Средневековья. Другие уходили с побережья и колонизировали торговые пути в степях и пустынях, например, Сефевидская, Монгольская и Аббасидская империи в Центральной Азии и на Ближнем Востоке. Y. pestis безжалостно истребляла путешественников, заставляя империи вводить карантин и внедрять инновации, заново открывать способы чередования культур и помола зерна, чтобы еды хватило до следующего сезона.

В 1760-х гг. во времена правления императрицы Екатерины II, которая начала проводить беспрецедентную политику продажи непереработанного зерна для увеличения размеров Российской империи, отношения между империей и зерном вновь изменились. До Екатерины империи захватывали сельскохозяйственные земли, расширяли порты, а затем везли зерно в центр, чтобы кормить города, или к внешним границам для снабжения провиантом армии и флота. Однако Екатерина находилась под влиянием физиократов — группы французских экономистов и имперских советников. Представляя экономику как обмен товарами между фермерами, помещиками, ремесленниками и купцами, физиократы считали, что купцы, экспортирующие зерно, приносят пользу империи, обменивая излишки пшеницы на дефицитные иностранные товары. Тогда как их предшественники считали международную торговлю вредной или опасной, эти господа, напротив, выступали за государственную поддержку выращивания зерна, устранение внутренних барьеров при торговле им, просвещение населения и тщательный контроль за импортом и экспортом. Они не были свободными торговцами в современном понимании этого слова, но верили, что экспорт зерна при правильном управлении может стать залогом благосостояния империи.

Екатерина воспринимала физиократов сквозь призму зависти к польской знати, которая разбогатела, перевозя зерно по реке Висле до Гданьска, а оттуда — на рынки Балтийского и Северного морей. Она хотела захватить этот торговый путь, восстановив древний коридор экспорта зерна вниз по Днепру к Черному морю. Но как этого добиться оставалось насущным вопросом. Внимательно изучив труды физиократов Франсуа Кенэ, Анна Робера Жака Тюрго и Пьера Самюэля Дюпона де Немура, она основала Императорское Вольное экономическое общество — организацию для продвижения передовых методов посева, обработки почвы, севооборота и использования продовольственных культур Нового Света, таких как картофель. Екатерина внедрила систему народного образования, построила типографии и библиотеки, чтобы распространить физиократические принципы среди крупных землевладельцев. Два года спустя императрица адаптировала эти физиократические принципы к российским реалиям в стостраничном документе, который был напечатан и распространен по всей России. Она назвала его «Наказ», или мандат. «Основой торговли, — провозгласила она, — является экспорт и импорт товаров в интересах государства». «Таможня, — продолжала она, — черпает средства из этого колодца торговли; это „рутинный сбор с экспорта и импорта в пользу государства“»[92].

Чтобы интенсифицировать производство зерна, Екатерина создала в России систему частной собственности, которая окажет существенное влияние на будущее империи. Она стремилась сделать крепостное право более похожим на рабство в Новом Свете. Екатерина II даровала помещикам право частной собственности на землю, в том числе на сельскохозяйственные угодья. По новому закону даже в случае измены монарх не мог претендовать на эти земли, они переходили в распоряжение родственников предателя. Помещики имели право продавать не только свою землю другим землевладельцам, но и своих крепостных третьим лицам или государству в качестве солдат. Крепостным, напротив, запрещалось коллективное владение землей, что низводило их до положения рабов. Екатерина II называла их именно рабами[93], а не крепостными. Новый закон лишил их каких бы то ни было прав. Уповать оставалось лишь на неисполнимое обещание императрицы оберегать их от побоев, пыток и казней. Крепостных можно было продавать и принуждать к браку против их воли; юридически им запрещалось владеть имуществом. Передавая помещикам землю и людей в личную собственность, Екатерина намеренно уподобляла русских крепостных колониальным рабам. Она планировала превратить поместное дворянство в класс рабовладельцев, и все это ради повышения урожайности пшеницы[94].

Краеугольным камнем ее плана имперских войн тоже было зерно. Екатерина II заимствовала зерно за пределами своей империи, чтобы кормить армии, которые захватывали плоские и засушливые равнины. Затем предоставляла субсидии иммигрантам, вкладывала средства в порты и продавала пшеницу другим странам за иностранную валюту. Сделав паузу, чтобы собраться с силами, она продолжила свою политику пшеничной экспансии, которой на протяжении еще как минимум ста лет придерживались другие российские монархи и имперские чиновники. Эта физиократическая экспансия выворачивала империи наизнанку. По мере увеличения площади пшеничных полей крупные кланы накапливали капитал центробежно на окраинах империи. В результате значительная часть богатств России осела на внешней границе, тогда как в древних и средневековых империях, они, напротив, аккумулировались в центре.

Физиократическая экспансия Екатерины II позволила ей включить Польшу в состав своей империи и приблизила к заветной цели превращения Стамбула в Царьград. С 1762 г. императрица начала проводить военные реформы, которые существенно укрепили российскую армию и флот. Военное преимущество русских перед османами и поляками было отчасти обусловлено возможностью производить железо. Легкие русские артиллерийские орудия, заряженные цилиндрическими снарядами (называемыми «картечь»), начиненными свинцовыми пулями, наносили большой урон турецкой и польской пехоте.

Но самое главное — Екатерина дала русским офицерам новую возможность снабжать армии провиантом на марше. Начиная с 1762 г. офицерам было велено использовать векселя на турецких и польских территориях для закупки зерна в портах и на фермах. В 1768 г. Екатерина ввела новую ценную бумагу для обмена на пшеницу для своей армии — ассигнат[95]. Ассигнат, как и британский фунт стерлингов, стал имперской валютой и представлял собой обещание императрицы заплатить за провиант в будущем. В тот же период Екатерина изъяла земли, ранее принадлежавшие Русской православной церкви на территории Российской империи. Помещики могли выкупить эти земли за ассигнаты, что делало их особенно ценной формой валюты[96]. В то время как венецианские векселя олицетворяли собой транспортируемое зерно, ассигнаты Екатерины были воплощением недавно захваченных земель и тех, которые империя отберет силой в ближайшее время.

Введение ассигнатов было смелым шагом, на который вскоре решилась и Франция, когда французские революционеры отобрали земли у Римско-католической церкви[97]. Екатерина создала национальный долг в рамках стратегии, которая будет взята на вооружение зародившейся практически в то же время новой империей — Соединенными Штатами. Действительно, Томас Джефферсон и Бенджамин Франклин погрузились в те же физиократические воды, что и Екатерина. Физиократические идеалы сформировали их видение аграрной колонизации Запада, стремление инвестировать в образование и экспортировать зерно. Эти идеалы пробудили в них мечту о независимости[98]. В то время как французские реформаторы сподвигли американцев и русских на экспансию посредством торговли пшеницей, идея превращения национального долга в валюту, скорее всего, была позаимствована непосредственно у капиталистических торговцев из Голландской империи[99]. Нидерландская компания Hope and Company консультировала все три империи. Представитель Hope мог бы указать на то, как в XVII в. Нидерланды создали государственный рынок ценных бумаг, национальный банк для их выпуска, а затем использовали облигации для расширения сферы своего влияния на весь мир. Оценив успехи голландцев, Великобритания переняла стратегию расширения на базе дефицита, когда английские лорды убедили голландского принца Вильгельма и его жену Марию занять английский престол. Вильгельм III Оранский создал Банк Англии в 1694 г. Благодаря британским консолям и облигациям английские корабли стали бороздить Атлантический океан. Историки назвали это финансовой революцией[100].

В то время как голландская и английская империи использовали свои банки преимущественно для создания военного и торгового флотов, физиократическая модель Екатерины была направлена на захват земель, на которых можно было выращивать пшеницу. На Балтийском и Черном морях русская армия и флот использовали векселя, выпущенные голландскими и английскими банками. Русская армия расплачивалась за провиант ассигнатами и векселями, поскольку многие делали ставку на то, что ей удастся захватить Стамбул[101]. Особенно интересным это явление делает то, что векселя позволяли русской армии обеспечивать себя продовольствием на подконтрольных Польше и Османской империи землях, не прибегая к древней стратегии захвата территории и последующего изъятия силой зерна, что могло привести к восстанию. Эта стратегия обернула монополию Османской империи на зерно против нее самой. Поскольку Стамбул контролировал пролив, он установил на пшеницу фиксированную цену (miri). Однако искусственное занижение цен на зерно, как подтвердит вам любой физиократ, неизбежно побудит крестьян продавать зерно конкурирующей империи по рыночным ценам[102].

В то время как Екатерина II закупала зерно, раздавая обещания, офицеры Османской империи для сравнения собирали хлеб с помощью прямого налогообложения, следуя по торговым и налоговым путям, проложенным византийцами столетиями ранее. Турецкие офицеры приказывали делать муку и печь хлеб из зерна, хранившегося в их каменных крепостях, и возили с собой серебро и золото для закупки дополнительных припасов по фиксированной османской цене. Однако вес золота, серебра и зерна делал армию султана громоздкой и неповоротливой на Черном море и особенно на реках Дунай и Прут, которые впадали в море с северо-запада.

Стратегия Екатерины по обмену зерна на облигации по рыночным ценам сделала ее армию более мобильной. Использование векселей и ассигнаций Российской империи было очень удобным для русских офицеров. По словам османского летописца Мехмеда Эсада, «у них всегда были при себе все имеющиеся деньги в переводных или простых векселях, погашаемых за счет казны. Когда им требовались деньги, они обменивали одну из таких ценных бумаг на наличные; если же в случае поражения или иных обстоятельств эти бумаги попадали в руки мусульман, те не могли ими воспользоваться»[103]. Хотя турецкие купеческие гильдии веками использовали векселя, сама Османская империя пользовалась средневековым инструментом — хавалой[104], которую можно было передавать только от одного брокера хавалы другому. Хавала не представляла собой обязательство расплатиться в будущем и не могла быть продана или перепродана. Лишь несколько десятилетий спустя в Османской империи появился инструмент долгосрочного заимствования[105].

Основной причиной провала османов стала вера владельцев зерна в способность России захватить плодородные земли. В 1768 г., когда началась третья Русско-турецкая война, старая система обложения налогом зерна, которую османы успешно применяли на протяжении веков, по словам Эсада, рухнула, вызвав в стране голод. Османская империя, которая в течение трехсот лет успешно собирала зерно и была самой эффективной в финансовом отношении империей в мире столетием ранее, не могла прокормить своих янычаров, кавалерию и ополченцев. На протяжении трех веков янычары были самыми свирепыми воинами в Европе. Однако в 1768 г. подрядчики не смогли построить печи достаточно быстро, чтобы накормить войска; они попытались заменить пшеницу просом, а некоторые, чтобы отбелить несъедобный черный хлеб, даже добавляли в тесто известь, что убило несколько съевших его солдат. Не имея нормального хлеба, в 1768 г. десятки тысяч османских солдат либо устроили мятеж, либо умерли от голода или пищевого отравления в окопах у османских крепостей вдоль Дуная и Прута[106].

Потеря зерна предрешила исход войны для османской армии. В кульминационном Кагульском сражении в долине реки Прут (территория современной Молдавии) армия русского генерала Петра Румянцева численностью менее 40 000 человек разгромила основную часть османского войска численностью 150 000 человек. К 1774 г., через восемь веков после князя Олега и три столетия после Ивана Великого, русские войска, казалось, наконец были готовы захватить священный город на Босфоре и превратить его в Царьград. Yersinia тоже сыграла свою роль в сражениях, поскольку бациллы, долгое время жившие в желудках грызунов, вновь попали в организм человека, ослабленного хаосом войны[107].

Модель зерновых займов Екатерины II сработала, но захватить пролив Босфор ей так не удалось. Австрийские Габсбурги, чьи войска помогли Екатерине взять крепость на реке Кагул, были встревожены молниеносными успехами России на Черном море. Однако одно дело, когда русские захватывали зерновые районы вдоль Черного моря, и совсем другое — когда они вознамерились взять под свой контроль стратегический пункт, через который проходило все зерно, в том числе и то, которое вывозилось с земель Габсбургов по Дунаю через Черное море и Босфор для продажи в других странах. Чтобы не дать России захватить Стамбул, австрийцы и пруссаки пригрозили заключить мир с османами и вместе выступить против Екатерины. Столкнувшись с угрозой противостояния православной России военному альянсу католиков-протестантов и мусульман, Екатерина II в 1771 г. согласилась заключить мир. Хотя она и получила контроль над Крымом и выход к Черному морю для ведения торговли, немецкоязычные короли помогли сохранить то, что осталось от Османской империи, не позволив России захватить проливы Босфор и Дарданеллы. Ультимативное требование европейских держав обеспечить беспрепятственный выход из Черного моря через проливы зерновых судов Российской и других империй, гарантировало, что европейские государства будут конкурировать за сохранение Османской империи даже при том, что она практически утратила контроль над пшеничными полями. Ни одна из европейских империй не хотела, чтобы Россия стала столь же могущественной, как империи Константина или Юстиниана, завладев неприступной крепостью между двумя океанами[108], благодаря которой она, подобно Константину, могла бы создать империю протяженностью от Испании до Индии.

Чтобы утолить голод ненасытной Екатерины, европейские князья разделили на части производившую зерно Польшу. В качестве откупных за уход с Дуная и Прута императрица получила 40 000 акров польской территории. У османов она забрала все степные земли между реками Днепр и Южный Буг, потребовала предоставить автономию татарским ханам с равнин, а также распространила свое влияние дальше на восток. В качестве своей доли при разделе Польши она получила «плодородную землю, орошаемую бесчисленным множеством рек», которую использовала для погашения своих многочисленных займов и обеспечения ассигнатов.

Утопическое сочетание военной, фискальной и зерновой экспансии Екатерины увенчалось успехом. Чумаки вновь зашагали по древним черным тропам. Если в 1760-х гг. по ним двигались тысячи повозок, то в 1830-х их были уже десятки тысяч. Однако восстановление черных степных троп, возродившее юг России, имело и негативные последствия: по ним в Москву и Санкт-Петербург была занесена чума, унесшая жизни десятков тысяч человек. Тем не менее в долгосрочной перспективе стратегия Екатерины II вернула зерно на древние степные земли. Императрица начала давать русские и греческие названия рекам и городам на Крымском полуострове[109]. Как и в ходе захвата Соединенными Штатами территории Великих озер, тысячи представителей коренных народов переходили на сторону физиократического завоевателя, но были и те, кто не мог на это пойти. В то время как аннексия Крыма Екатериной заставила некоторых татар пересечь море и присоединиться к Османской империи, готовность русской императрицы принять на службу мусульманских офицеров привела к появлению в русской армии шести татарских дивизий, которые приняли участие во вторжении в Польшу в 1792 г.[110]

Завоевав степь, Екатерина II вознамерилась построить свободный порт, освобожденный от налогов на импорт и экспорт. В 1791 г. кабинет министров императрицы решил построить новый город для сбора золотого зерна с троп чумаков, которые тянулись до исторической Польши. Поставив себе цель окультурить степь и сделать ее столь же процветающей, как и при древних греках, царица назвала новый порт в честь разрушенного греческого полиса и черноморского порта Одессос, руины которого, предположительно, находились неподалеку. По легенде, именно Екатерина II дала городу название женского рода, изменив окончание — ос на — а — Одесса.

Для наполнения зернового порта пшеницей требовались тысячи новых крестьян. Об этом Екатерина II позаботилась заранее. Спустя год после захвата власти, в 1763 г., она издала декрет, или указ, разрешавший иностранцам селиться на российских землях, предоставлявший им семьдесят пять акров земли, освобождавший их от военной службы и даровавший свободу вероисповедания. Еще до завершения строительства доков в Одессе ее политика в отношении переселенцев привлекла на равнину множество представителей нетюркских народов — украинских[111] крестьян, греческих капитанов, еврейских торговцев, польских землевладельцев, болгарских беженцев, вольных казаков[112] и перемещенные немецких протестантов. Получив контроль над восточной Польшей, Екатерина II захватила польские города, которые стали убежищем для миллионов евреев. Эта новая подконтрольная России территория стала «чертой оседлости» для евреев. Екатерина и ее преемники заставили многих российских евреев переселиться в эту область, в том числе на равнины к северу от Черного моря. Когда империя пообещала освободить от уплаты налогов еврейские общины, переселившиеся в Одессу, миллионы польских евреев отправились по тропам чумаков на юг в поисках новых возможностей в новом зерновом форпосте России[113].

Одесса была шедевром физиократической социальной инженерии. До Одессы Афинская, Византийская и Османская империи находили общины, выращивающие зерно, подчиняли их себе, облагали налогами, а также взимали дань в виде зерна, которое доставлялось к центру империи, где оно хранилось в огромных зернохранилищах, а также к ее внешним границам в ходе экспансионистских войн. Османская империя сделала это в 1453 г., когда захватила морские и сухопутные зерновые пути Византийской империи на Черном море. Империя Цин прибегла к той же тактике после 1636 г., когда захватывала территории от Пекина до вассальных государств в Юго-Восточной Азии. Имперские агенты проторили тропу для торговцев зерном, одна часть которых отправлялась на север за зерном и соевыми лепешками, а другая — на юг за рисом. За счет пошлин и торговли зерновые порты питали имперские центры[114]. Однако Одесса — новейший зерновой порт на Черном море — продавала зерно за границу, чтобы накормить города Европы. Впервые со времен античных аристоев Черное море заполнили огромные корабли с зерном, направлявшиеся в дальние порты. К 1860 г. семьсот тысяч повозок чумаков ежегодно доставляли зерно к побережью Черного моря, обеспечивая продовольствием промышленную революцию в Европе.

Основанный в 1794 г., плоский и пыльный зерновой порт Одессы не имеет изгибов и поворотов средневекового города. Он выстроен со скучной математической точностью, чтобы загружать на корабли сырое зерно: две площади, обращенные к воде, одна сторона для зерна, другая — для армии и чумного карантина. Природный изгиб залива требовал, чтобы площади пересекались под углом сорок семь градусов[115]. Жителями Одессы, которая до сих пор выглядит как французский приморский городок, становились люди со всех концов света. Когда Александр Пушкин описывал «пыльную Одессу», она уже напоминала Европу:

Там все Европой дышит, веет,

Все блещет югом и пестреет

Разнообразностью живой.

Язык Италии златой

Звучит по улице веселой,

Где ходит гордый славянин,

Француз, испанец, армянин,

И грек, и молдаван тяжелый,

И сын египетской земли,

Корсар в отставке, Морали[116].

Находящиеся в восьми тысячах миль от Одессы североамериканские города Нью-Йорк, Филадельфия, Бостон и Балтимор стали зерновыми портами задолго до того, как Екатерина II начала политику экспансии на Черном море, однако до Гражданской войны они не составляли Одессе серьезной конкуренции в экспорте зерна. Помимо табака, основными статьями экспорта прибрежных колоний Северной Америки были полуфабрикаты, поставляемые для снабжения карибских рабовладельческих режимов или королевского флота, который их защищал. Американские портовые города, будучи частью обширных колоний Британской империи, не являлись ни стратегически важными, ни физиократическими, а скорее представляли собой придаток плантационных рабовладельческих режимов. В период между 1660 и 1770 г. это были регионы, выращивавшие продовольствие для приносивших прибыль за счет труда рабов тропических островных колоний, расположенных между десятью и двадцатью градусами к северу от экватора. Тропические колонии имели мощное лобби в Лондоне. Так называемая Вест-Индская группировка[117] была почти столь же влиятельной, как и Индийская группировка, которая доминировала в Южной Азии и выкачивала из нее ресурсы. Для владельцев земли на британских Карибских островах, проживавших за их пределами, североамериканские портовые города были ценными источниками продовольственных ресурсов, ежегодно поставлявшими более 1 млн баррелей[118] муки и около 700 тысяч баррелей говядины, свинины, риса и кукурузной муки рабовладельческим режимам, которые в свою очередь экспортировали вызывающие зависимость экваториальные товары — кофе, сахар и какао, средства от продажи которых оседали в карманах британской элиты. Хотя рабы и выращивали еду в небольших садах на плантациях, Карибские острова все равно оставались полностью зависимыми от провизии, поставляемой из Северной Америки[119].

Собирая продовольствие для тропических рабовладельческих режимов, эти североамериканские портовые города напоминали среднее кольцо зерновых портов, которые тысячелетиями обслуживали Рим, Константинополь и Стамбул. Или, как писал экономист Авнер Оффер, «британские городские окраины достигали пригородов колониальных и американских городов»[120]. Как и в Феодосии, Танаисе или Кафе, Британская империя в Северной Америке искала глубокие воды и строила длинные доки. И точно так же, как и в тех регионах, дальнейшая переработка зерна и морские перевозки создали примитивную городскую промышленность. Экономисты, занимающиеся вопросами развития, называют вклад в развитие любого основного продукта — зерна, риса или хлопка — связями. Обратные связи — это отрасли, способствующие производству и сбыту основного продукта: для зерна это сельскохозяйственная техника, зернохранилища и транспортное сообщение. Прямые связи — это возможности для дальнейшей переработки основных продуктов питания: для зерна это мельницы, пекарни и даже скотные дворы. Свиней и крупный рогатый скот можно отнести к категории прямых связей, поскольку в сельской местности их кормят измельченным зерном, а затем они сами доставляют себя в порты, где «перерабатываются» в говядину и свинину. С точки зрения экономистов по вопросам развития, города образуются из скопления канатных заводов, лавок парусных мастеров, верфей, зернохранилищ, складов, мельниц и скотобоен[121].

После Американской революции зарождающиеся города на побережье стали придерживаться стратегии, несколько отличающейся от физиократической политики Екатерины II, расширив торговлю провизией для обслуживания еще большего количества тропических колоний в испанской, французской, датской, голландской и шведской Вест-Индии[122]. Рабовладельческие режимы и система обеспечения продовольствием дополняли друг друга: Вирджиния и Мэриленд производили большую часть экспортируемой Америкой пшеницы, а прибрежная Южная Каролина поставляла рис. Однако северные окраины рабовладельческого режима — Делавэр, Пенсильвания, Нью-Джерси и Нью-Йорк — тоже нашли способы прокормить Карибы. После Американской революции в долинах рек Делавэр, Гудзон и Огайо рабы требовали отмены подневольного труда, поскольку он противоречил одной из основных идей, лежащих в основе революции. Отчасти благодаря судебным искам, поданным рабами против этого института, рабство было юридически упразднено в Северо-Американских штатах, хотя в Нью-Йорке и Нью-Джерси процесс эмансипации растянулся на целых тридцать лет.

Бочки с мукой из Северной Америки порой пересекали Атлантический океан, особенно во время европейских войн. Однако риск понести серьезные убытки всегда был велик, поскольку цена на муку и состояние бочек, в которых она хранилась, могли резко измениться за время двухмесячного путешествия по бурным водам Атлантического океана. И все же любовь бывших колоний к зерну никогда не ослабевала. С 1793 по 1815 г. продолжающиеся войны между республиканской Францией и Европой предоставили американцам возможность снабжать провизией корабли, а также тропические острова Великобритании, Франции и Испании. В те годы страна экспортировала в среднем 1 млн баррелей муки в год по средней цене около 10 долларов за баррель. «Наша задача — кормить, а их — воевать», — подметил первый государственный секретарь США Томас Джефферсон в 1793 г. после того, как появились новости о расширении войны Франции с европейскими державами. «Нам остается лишь молиться о том, чтобы их солдаты много ели». Революционные войны во Франции привели к такому росту цен на пшеницу в Европе, что американские корабли периодически доставляли ее в порты Испании, Италии и Великобритании.

Томас Джефферсон и Бенджамин Франклин за время, проведенное во Франции, впитали идеалы физиократов, однако сделали из них несколько иные выводы. При Джефферсоне и Екатерине II экспансия в пространстве при заселении западных земель помешает экспансии государства сквозь время, то есть быстрому экономическому росту по английскому образцу, и создаст страну, одолеваемую общественными беспорядками и полную зловещих, сатанинских мельниц, эксплуатирующих детский труд. Что касается тактики, избранной Екатериной II, то для Джефферсона смысл свободной торговли заключался не в упразднении налогов на иностранные товары, а скорее в свободном и беспрепятственном экспорте сельскохозяйственной продукции. Еще одним спорным принципом физиократов был единый налог на землевладельцев. Поскольку физиократы считали фермеров основным источником богатства, землевладельцы, с их точки зрения, истощали национальный баланс. Поэтому физиократы утверждали, что налоги должны взиматься с землевладельцев. Как в США, так и в России влиятельные землевладельцы (рабовладельцы и помещики, владеющие крепостными) категорически возражали против этого[123], зато решительно поддерживали субсидии на развитие сельского хозяйства. В результате обе империи, обладающие обширными земельными угодьями, ввели незначительные налоги на импортную продукцию, поскольку облагать налогом товары в нескольких портах было проще, чем собирать подоходный или земельный налог. Физиократические принципы подчеркивали важность строительства дорог и каналов, углубления рек и поддержки государственного образования. И Россия, и Америка стремились максимально содействовать реализации сельскохозяйственной продукции на международном рынке. Французская революция и наполеоновские войны, в результате которых в Европе начала ощущаться острая нехватка продовольствия, принесли пользу обеим империям, граничащим с Европой, — американской и российской[124].

Поставки муки воюющим городам были для Соединенных Штатов не менее рискованными, чем для России. Американским грузоотправителям пришлось проявить немалую изобретательность, чтобы обойти британскую и французскую блокаду. Они ввели понятие ломаного рейса, когда, привезя сахар из французской колонии, грузоотправитель останавливался на день в Балтиморе, чтобы забрать зерно, а затем снова отправлялся во Францию с новым судовым манифестом, в котором все товары значились как американские. Независимо от того, придерживались ли купцы физиократических принципов намеренно или нет, продажа зерна в обход имперских блокад способствовала обогащению купцов и выходу на международный рынок американской муки, средства от продажи которой поступали в Казначейство США еще до того, как оно обзавелось собственным зданием. После войны подвиги американских торговцев зерном, подобно историям из «Илиады» и «Одиссеи», превратились в приключенческие романы, наподобие «Молодого купца» Джона Фроста и «Астории» Вашингтона Ирвинга. Тоскливые истории о каперстве и мошенничестве стали гимном американской коммерческой честности[125].

После Американской революции, когда рабство в Новой Англии было отменено, стратегия расширения фермерских хозяйств, выращивающих зерно, и плантаций хлопчатника создала характерные ландшафты, тянущиеся вдоль различных торговых маршрутов. Современники винили в этом «коттон-джин»[126]. На Юге значение рабства резко возросло после изобретения эффективной и недорогой хлопкоочистительной машины «коттон-джин»[127], которая легко отделяла от тяжелых семян волокна хлопчатника, а затем упаковывала его в тюки для доставки на английские хлопковые фабрики. Эта машина снизила стоимость послеуборочной сепарации более чем на 800 %. Поскольку выращивание хлопка требовало того, что Алексис де Токвиль[128] назвал неустанным вниманием, то есть круглогодичного ухода со стороны мужчин, женщин и даже детей, рабовладельцы сочли выгодным обращать в рабство целые семьи для выращивания хлопка на больших плантациях. Если хлопок нуждается в уходе, то пшенице после посадки, о чем знает каждый фермер, он практически не требуется. Поскольку пшеницу можно было посеять в один месяц и собрать в другой без круглогодичного ухода, некоторые плантаторы считали ее несовместимой с рабством[129].

Но первоначальным планам Америки по расширению своего влияния за счет экспорта пшеницы не суждено было осуществиться. В 1784 г. Великобритания ввела хлебный закон Фостера, чтобы увеличить импорт ирландского зерна и ограничить ввоз российского и американского. Опасность, по мнению английской короны и парламента, заключалась в том, что трата иностранной валюты на пшеницу приведет к выводу золота и серебра из Великобритании. Субсидирование зерновых полей, расположенных за границей, было классическим имперским шагом, который одобрил бы Юлий Цезарь, но не понравился бы физиократам. Британия расширила действие хлебных законов в 1815 г. после поражения Наполеона. Ответом Соединенных Штатов стали Американские навигационные акты 1817 и 1818 г., запрещавшие ввоз товаров отдельных британских производителей. Британия в свою очередь ответила Актом о свободных портах 1818 г. — одним из самых важных и малоизученных актов в американской истории. Вступив в силу 13 августа 1818 г., он запретил американским судам входить в британские порты, за исключением отдаленных канадских портов Галифакс, Новая Шотландия, Сент-Джон и Нью-Брансуик. Как только канадский покупатель получал американское зерно и другую провизию, он мог использовать только британские суда для их перевозки в Карибский бассейн[130].

В результате цены на муку в Америке упали на 50 %, что привело к панике 1819 г. — пожалуй, крупнейшему финансовому кризису в истории Америки XIX в. Цены на землю упали на 40 %, особенно в долине реки Миссисипи. Земельное управление США и Второй банк Соединенных Штатов конфисковали тысячи акров земли по просроченным займам. За шестнадцать лет, с 1803 по 1819 гг., общая стоимость экспорта американской пшеницы и муки составляла в среднем 10 млн долларов, что сопоставимо с продажами хлопка. К 1820 г. экспорт американской пшеницы и муки уже не превышал одной пятой стоимости экспорта хлопка. К 1830-м гг. этот показатель снизился до одной десятой. Хлопок стал самой выгодной статьей американского экспорта вместо пшеницы. Стратегия расширения за счет экспорта зерна в стиле Екатерины II уступила место хлопковой экспансии[131].

Однако американское зерно все равно попадало в Карибский бассейн, хотя и по более высоким ценам. Пшеницу из Нью-Йорка, Пенсильвании и Огайо перевозили через Великие озера и активно продавали в Торонто и Монреале, поскольку канадские законодательные органы не облагали налогом зерно, прибывавшее на речных судах и плоскодонках. Местные мукомольные заводы превращали преимущественно американскую пшеницу в канадскую муку, которую затем можно было переправить по реке Святого Лаврентия на британские плантации в Карибском бассейне[132]. Этот дорогостоящий витиеватый путь от американских пшеничных полей через канадские мельницы к карибским плантациям привел к удвоению цен на продовольствие в Карибском бассейне. Уже в 1822 г. многие богатые лондонские инвесторы начали избавляться от своих карибских плантаций. Высокая стоимость провизии вкупе с восстаниями рабов и активизировавшимся аболиционистским движением[133] привели к тому, что рабочие карибских колоний тоже стали требовать освобождения.

Особое льготы, предусмотренные для американских торговцев, ввозивших пшеницу в Карибский бассейн через отдаленные канадские порты, переместило производство пшеницы на север, и с 1820 г. пшеница стала больше ассоциироваться с северными штатами и свободой. Поскольку пшеница как сорняк может расти практически везде, в то время как хлопку для плодоношения требуется двести безморозных дней, американцы сажали хлопок в поясе с плодородной почвой и долгим летом, который простирался от Ричмонда, штат Вирджиния, до Мейкона, штат Джорджия. После приобретения Луизианы в 1804 г. и отказа Америки от работорговли в 1808 г., рабовладельцы стали перекупать мужчин, женщин и детей с приходящих в упадок пшеничных ферм в Мэриленде и Вирджинии и терпящих убытки рисовых плантаций в Чарльстоне, штат Южная Каролина. Их «отправляли вниз по реке» в предгорья Джорджии и еще более плодородную долину Миссисипи. В 1830-х и 1840-х гг. тесно интегрированные экономики рабства и свободы разошлись. Пшеница и мука по-прежнему поступали с рабовладельческих плантаций в штатах Миссури, Кентукки и Вирджиния, но самые новые фермы для выращивания пшеницы появились к северу от реки Огайо, тогда как хлопок едва ли можно было выращивать севернее Шарлотты, штат Северная Каролина, или Нэшвилла, штат Теннесси.

Иными словами, на протяжении сорока лет с 1820 по 1860 гг. Америка экспортировала больше хлопка, чем пшеницы. В 1857 г. с характерным для рабовладельца высокомерием сенатор Джеймс Генри Хаммонд из Южной Каролины описал, каким станет мир, если Юг на протяжении трех лет не будет выращивать хлопок: «Англия рухнет и увлечет за собой весь цивилизованный мир, кроме Юга. Нет, вы не посмеете объявить войну хлопку. Ни одна держава на свете не осмелится воевать против него. Хлопок — король». Однако его власть не была неоспоримой. Открытие заново древних секретов хранения зерна в сочетании с новыми технологиями кораблестроения давали основания полагать, что Соединенные Штаты могут потеснить Россию в качестве основного поставщика продовольствия для Европы и всего мира и однажды даже положить конец царствованию хлопка.

Важнейшая инновация в области транспортировки зерна появилась благодаря открытиям французских археологических экспедиций времен правления Наполеона, который стремился раскрыть утерянный секрет того, как древние римляне хранили зерно под землей. Секрет Персефоны, которая оставалась неуязвимой для дрожжей и других грибков, был одной из самых тщательно охраняемых тайн Элевсинских мистерий. Хотя мы, вероятно, никогда уже не узнаем полный ритуал, который, должно быть, включал в себя легкое нагревание и сушку пшеничных зерен, чтобы сохранить их, но недостаточно сильное для того, чтобы они не проросли при следующей посадке. Эти тайные знания были утрачены где-то между 300 и 1400 гг. н. э. Французским агрономам хорошо известно, что европейские крестьяне в Средние века вернулись к примитивной сушке зерна под открытым небом, которая сохраняла его в течение сезона, но не позволяла долго хранить или перевозить на большие расстояния. Эти агрономы также узнали из рассказов Александра Македонского о том, что зерно можно хранить более трех месяцев, что позволяло соперникам Александра выдерживать осады, длящиеся несколько лет. Если бы секрет Персефоны был открыт заново, зерно можно было бы отправлять на гораздо большие расстояния для долгосрочного снабжения армий. Вторжение французских войск в Италию позволило химикам Наполеона исследовать то, что французы называли хранилищами (подземельями) Цезаря, чтобы разгадать эту тайну[134].

Около 1810 г. химик Жан-Антуан Клод Шапталь раскрыл секрет Персефоны. Посетив множество руин в Италии, он смог реконструировать древний процесс. При раскопках у стен античных зернохранилищ был обнаружен песок и высушенная трава. Шапталь воссоздал процесс, включавший в себя сушку зерна и хранение его в герметичном непористом резервуаре. Это открытие стало государственной тайной Франции, которой Наполеон, увы, не успел поделиться со своими солдатами перед вторжением в Россию, где они тысячами погибли от голода в 1812 г. После изгнания Наполеона Шапталь сделал это жизненно важное открытие достоянием общественности. К 1817 г. итальянцы уже активно использовали полученные от далеких предков знания, чтобы годами хранить черноморское зерно. Открытия Шапталя были переведены и опубликованы в Бостоне в 1839 г., а первый эффективный герметичный резервуар для хранения зерна в Америке появился в Буффало ок. 1840 г. Он был копией французского сила[135] и получил сбивающее с толку название «элеватор»[136].

Однако раскрыть весь потенциал вновь открытого способа хранения зерна не удавалось без дешевого способа доставки на большие расстояния. Американская пшеница становилась американской мукой в Балтиморе и Ричмонде и служила пищей для рабов из располагавшихся поблизости Кубы, Бразилии и даже Юга США. На самом деле дешевая мука из Средне-Атлантических штатов[137] и со Среднего Запада, по всей видимости, на протяжении сорока лет оказывала ощутимую поддержку «королю хлопку», причем не только в Бразилии и на Кубе, но и в южных приграничных районах Миссисипи, Луизианы и Техаса[138]. Однако доставка американского зерна в Европу оставалась сложной задачей. Как только во Франции стали вновь использовать герметичные зернохранилища, судоходная промышленность Новой Англии посвятила годы улучшению мореходных качеств судов, которые смогли бы переправлять очищенное и высушенное зерно через Атлантический океан. Знаменитый американский клипер[139] к 1850 г. сократил срок переправы до двух недель. Хотя острые обводы корпуса корабля означали, что места в трюме было мало, форма, масса и плотность американского зерна гарантировали, что его можно было смело экспортировать вместе с выращенным рабами хлопком. Мешки с пшеницей тяжелые, плотные (сорок кубических футов на длинную тонну[140]) и пластичные, благодаря чему ими можно было стабилизировать днище и борта судна. Нижняя часть грузового трюма заполнялась зерном, а сверху укладывался более легкий, менее плотный и более ценный хлопок. Судовладельцы стремились к тому, чтобы корабль опустился в воду по грузовую ватерлинию, и груз при этом занимал все доступное пространство. Сочетание хлопка и пшеницы позволяло выполнить это требование: хлопок заполнял все свободное пространство, а зерно опускало корпус под воду на необходимую глубину[141]. Французские наблюдатели отметили, что к 1850 г. совместная перевозка мешков с зерном и тюков с хлопком привела к значительному увеличению доли Америки в трансатлантической торговле с использованием судов вместимостью более тысячи тонн[142]. И все же хотя Соединенные Штаты по-прежнему снабжали провизией колонии Карибского бассейна, а в периоды войн еще и европейские города, до Гражданской войны они все еще были малозначительным игроком на атлантическом рынке пшеницы.

После смерти Екатерины II в 1796 г. Одесса стала играть ключевую роль для Наполеона по мере расширения его власти над Францией, а затем и Европой. Молодой артиллерист, ставший генералом, а затем первым консулом Французской Республики, прекрасно осознавал, что кризис во Франции начался из-за хлеба. Когда физиократы взяли под контроль французскую торговлю зерном, отменили внутренние налоги и сделали цены на пшеницу плавающими, возникли заговоры. Ремесленники Франции убедили себя в том, что попытка физиократов отменить фиксированные цены на пшеницу была «голодным пактом», цель которого — поднять цены на продовольствие[143]. Стремительный рост цен на хлеб привел к беспорядкам в Париже в 1789 г., а провал французской версии российского ассигната помог упразднить монархию и создать Директорию. Затем, когда ополченцы захватили контроль над Парижем и свергли Директорию, Наполеон создал армию и собственную империю. Будучи молодым артиллеристом, он одновременно боялся физиократической империи, которую Екатерина II создала в России, и восхищался ею, заявляя, что при столь стремительных темпах экспансии через пятьдесят лет вся Европа будет либо республиканской, либо казацкой[144]. Однако Наполеон понимал, что его главным врагом всегда будет оставаться Англия с ее мощной армией и поглощающей огромные объемы пшеницы столицей Лондоном.

Екатерина II уже скончалась к тому времени, когда армии Наполеона двинулись на восток по Европе, одерживая одну победу за другой ценой множества жизней, сокрушая баронства и королевства. Понимая физиократический принцип, что пища — это власть, он приложил максимум усилий для того, чтобы закрыть все европейские зерновые порты для английских торговцев, захватив с этой целью города вдоль балтийского, североатлантического и средиземноморского побережий и создав около дюжины контролирующих их республик, каждая из которых поклялась не вести торговлю с англичанами. В ответ на это в Британской империи были приняты правительственные декреты, блокировавшие все порты Наполеона. Согласно этим декретам, ни одно нейтральное государство не могло использовать порты, которые отказывались вести торговлю с Британской империей. Это была настоящая война, в которой оружием служил в том числе и хлеб: Британия не могла покупать зерно в европейских портах, а Франция — беспрепятственно перевозить хлеб по воде, чтобы кормить свои армии. Такие хлебные конфронтации повторятся в ходе Первой и Второй мировых войн. К 1807 г. британцы и французы сделали все возможное, чтобы усложнить друг для друга процесс получения хлеба. Британия не могла покупать муку за границей, а наполеоновской армии приходилось везти продовольствие по суше по огромным армейским коридорам, обрамленным деревьями, которые и сегодня можно увидеть в Европе[145].

Кровавая экспансия Франции в Европе доказала долгосрочную ценность физиократической системы Екатерины II спустя десятилетие после ее смерти. Лишь одно место не подверглось влиянию противоборства двух империй (Британии и Франции) — это Черное море. Османская империя контролировала врата Стамбула с 1453 г., и турки никогда не позволяли военным судам туда входить. В результате как только русские построили Одессу, ни одна конкурирующая империя не могла блокировать проход зерновых судов, не вступив в конфликт сначала с турками, а затем с русскими.

Хотя физиократические действия Франции раздули огонь революции, губернаторы, которых Екатерина назначила перед своей кончиной в 1796 г., превратили ее физиократическую утопию в реальность. Суда всех нейтральных держав, включая революционную Францию и монархическую Великобританию, могли проходить через пролив Босфор и свободно покупать зерно в безопасной зоне Одессы. В 1800 г. в Одессе было всего несколько домов, однако уже к 1807 г. город стал центром международной торговли европейским зерном, в то время как Европа находилась в состоянии войны. Что касается торговых путей, то они уже были проложены чумаками за несколько столетий до этого. Сотни тысяч воловьих повозок вскоре заполнили черные тропы, все они везли зерно и направлялись в неизвестные места, но в основном в Европу. Хозяйства, выращивавшие зерно, быстро распространились по засушливым степям, зарабатывая состояние для одесситов и Российской империи. Греческие судовладельцы в Османской империи обладали уникальными торговыми преимуществами, имея древние опорные пункты в Стамбуле, на греческих островах и Черном море. Интенсивное выращивание зерна переместилось с правого берега Днепра на левый, а постоянная политика Екатерины II по предоставлению бесплатной земли переселенцам побуждала немецких крестьян-эмигрантов создавать на новой территории поселения[146].

До Одессы Российская империя расширялась медленно и оборонительно, выстраивая по одной линии крепостей за раз. После появления Одессы Россия, как и Соединенные Штаты, получила в свое распоряжение иностранную валюту, что дало ей возможность стремительно расширяться. Экспорт пшеницы позволил Российской империи финансировать зарубежные войны, и она двинулась в Польшу, через Каспийское море и по направлению к Китаю. Казалось, ничто не могло остановить дрожжевую и квасную экспансию Российской империи. Однако куда больше процессу становления Одессы в качестве европейского центра торговли пшеницей способствовало распространение другого невидимого невооруженным глазом микроорганизма — водяной плесени.

В XVIII в. Российская империя, созданная отчасти по образцу средневековой Византийской империи, начала использовать новые технологии, включая национальные банки, для неоднократного вторжения в земли, контролируемые османами, затем для их колонизации и, наконец, для создания в степи производящих зерно колоний. Она вновь и вновь пыталась достичь Босфора, но так и не преуспела в этом. Что особенно важно, богатство империи было сконцентрировано не в центре, а на периферии. Анализ налогооблагаемых имений показал, что к 1905 г. за пределами Москвы большая часть богатства России была сосредоточена на западной окраине — в зерновом поясе, протянувшемся от Балтийского до Черного моря, и на южной окраине на побережье Черного моря[147]. В этом отношении Южная Россия (ныне Украина) напоминала североамериканские колонии, богатство которых тоже аккумулировалось в морских портах: Бостон, Филадельфия, Балтимор и Ричмонд приносили доход стране, снабжая провизией британские Карибы. Имперские стратеги в прежние века рассматривали эти две империи с их богатствами, сконцентрированными по краям, как особенно уязвимые для нападения.

Благодаря своей власти над зерном царская Россия вскоре стала самой большой аграрной империей в мире. Соединенные Штаты, которые после 1820 г. экспортировали в основном хлопок, с трудом выдерживали конкуренцию. После поражения Наполеона европейские империи стали покупать дешевую, выращенную в степях русскую пшеницу. Землевладельцы ввели хлебные законы в 1784 и 1815 гг., чтобы ослабить влияние дешевого российского зерна на отечественных производителей. Дешевое продовольствие представляло угрозу для помещиков, чьи арендаторы выращивали зерно, а закупки недорогой иностранной пшеницы могли привести к оттоку серебра и золота из страны. Но затем в Европе появилась водяная плесень, и это все изменило.