В период между эпохами древних империй и империализма исход войн зависел от накопленной энергии: сначала в horrea, затем в банках, потом в ассигнациях и, наконец, в облигациях. В древнем Средиземноморье мощь армии определялась производительностью внутреннего кольца империи. Зерно везли из центра к внешним границам, где находились армии и флот; и наоборот — к ядру империи, где располагались horrea — зерновые банки, сконцентрированные вокруг золотой вехи. Золотая веха была центром империи, кормившим защитников имперского города в случае осады. Когда в Италии появились капиталистические города-государства, зерно и банки разделились, причем роль зерна становилась все более абстрактной. Векселя олицетворяли зерно, находившееся в процессе доставки. Купцы покупали и продавали их, цены на векселя росли, а иногда падали за несколько недель до того, как зерно прибывало на склад. При Екатерине Великой новой валютой стали ассигнаты — своего рода ставка на успех русского оружия. Банки оставались жизненно важными для империй, выпущенные ими билеты обращались в городах, их обещания представляли собой энергию, которая, словно зерна пшеницы, была заперта в портах и трюмах кораблей. Во второй половине XIX в. выращивание пшеницы и государственная экспансия тесно переплелись в той части мира, которая окружала Европу и поставляла зерно. В России сбор урожая сопровождался голодом и беспорядками.

После того как в 1850-х гг. по всему миру стало циркулировать дешевое продовольствие, а в 1860-х гг. было отменено крепостное право, два российских министра финансов разработали новые способы кредитования для посадки и сбора урожая российского зерна. Земледельцы в крупных поместьях все чаще использовали пахотную технику, чтобы засеять российскую степь пшеницей, которую затем будет жать целая армия крестьян. Этим производителям зерна требовались кредиты, которые им охотно выдавали в рамках схемы, напоминающей американскую линейную систему кредитования, связывающую линейных агентов, элеваторы, железные дороги, банки и зерновых брокеров. Независимые агенты, которых на юге России называли скупщиками, предлагали мелким фермерам кредит под залог будущего урожая. Для фермеров, выращивавших зерно в самых больших поместьях, кредит под будущие продажи предоставляли городские агенты крупнейших зерноторговых фирм. К 1880-м гг. эта линейная система предоставила России необходимые для экспансии средства и удешевила стоимость доставки зерна к морю.

Примерно в 1881 г. российское министерство финансов попыталось улучшить и взять под свой контроль эту линейную систему. Оно выдавало кредиты фермерам, жившим поблизости от железнодорожных узлов, продавало железнодорожные и имперские облигации на международных рынках и использовало чрезвычайно творческий подход к бухгалтерскому учету, чтобы придать всему этому естественный вид. Огромные объемы производства пшеницы укрепили позиции России на зерновых рынках Европы. Однако драконовская налоговая система министерства финансов, отбиравшая у крестьян то немногое, что им удавалось заработать, превратила засуху 1891 г. в масштабный голод на Волге. Парвус и другие российские социал-демократы посвятили жизнь изучению и разоблачению авторитарного государственного аппарата по доставке зерна, даже когда министерство финансов начало осуществлять свой самый дерзкий план — строительство Транссибирской магистрали, ведущей к Ляодунскому полуострову (на полученные от торговли зерном средства). Кризис наступил, когда Японская империя решила сдержать экспансию России. Результатом военной интервенции Японии и унизительного поражения России стала революция.

Как ни странно, источником средств на российскую зерновую экспансию стал бывший враг России — республиканская Франция. Кооперативные финансовые институты Франции были рады услужить. Французские кооперативные банки не защитили страну от немецкого вторжения и войны в 1870 г., но обеспечили быстрое восстановление Франции после того, как император отрекся от престола, и Франция вновь стала республикой. Германская империя потребовала репараций за развязанную Францией войну. Французские граждане стали массово приобретать облигации, чтобы страна смогла расплатиться с Германией. В 1870 г. почти 1,3 млн французских граждан являлись держателями государственных облигаций Франции; шесть лет спустя их было уже 4,4 млн, причем подавляющее большинство — парижане[491]. Французская Республика в основном благодаря сбережениям своих граждан в инвестиционных банках смогла даже после поражения стать одним из крупнейших игроков на мировой арене. Франция жаждала отомстить Германии, но союз с русским императором претил многим французским республиканцам. Недостатка средств страна не испытывала, французы охотно инвестировали свои средства, надеясь получить прибыль в будущем. В 1850 г. зарубежные активы французских инвесторов составляли 53 % национального дохода страны — гораздо больше, чем в Великобритании. К 1890 г. французские инвестиции за рубежом составляли уже 110 % национального дохода[492].

Российская империя презирала Французскую Республику, но нуждалась в инвестициях. В отличие от Франции, в России было лишь несколько частных банков, которые с трудом привлекали капитал для торговли еще до того, как аграрный кризис 1870-х гг. заставил императора прекратить выдавать лицензии на создание новых банков[493]. Зерновой рынок с центром в Одессе сформировался в конце прошлого века, но затянувшаяся отмена крепостного права после 1861 г. коренным образом изменила его структуру. Согласно государственному плану освобождения, крепостные должны были платить за свою свободу и землю рублями, что вынуждало их выставлять на продажу зерно и собственный труд. Бенефициарами этих преобразований стала относительно небольшая группа грамотных, технически подкованных земледельцев, которые силами сотен наемных рабочих изменили ландшафт степи[494].

Одним из таких выращивающих пшеницу земледельцев был Давид Леонтьевич Бронштейн — еврейский фермер из Херсонской губернии, владевший 250 акрами степной земли и арендовавший еще 400 акров у своих соседей. Спустя несколько десятилетий его сын Лев возьмет себе псевдоним Троцкий. Старшему Бронштейну требовался капитал, чтобы выращивать, собирать и сбывать сотни тысяч фунтов пшеницы в регионе, где ощущался дефицит квалифицированных промышленных рабочих. Самой большой статьей расходов было, пожалуй, содержание механической мастерской, где ремонтировали тракторы и сани, точили плуги. Мастерская также служила своего рода штаб-квартирой частично автоматизированного хозяйства посреди почти нехоженой степи, когда родился Троцкий. Немногие евреи были фермерами, но родители Давида Бронштейна занялись земледелием приблизительно в то время, когда отменили крепостное право. Многие преуспевающие украинские фермеры были приезжими: одни — бывшими крепостными с севера, другие — русскими немцами, спасшимися от религиозных гонений в Германии столетием ранее, третьи — казаками, которые перешли от пчеловодства и скотоводства к посадке и сбору урожая зерновых. Южная Россия (ныне Украина) сильно отличалась от остальной России. До отмены крепостного права в 1860 г. более двух третей крестьян в степи уже были свободными[495].

В некотором смысле эти земледельцы из русских степей напоминали успешных фермеров-механизаторов, строивших дома из дерна на Великих равнинах. Поскольку в русской степи было мало деревьев, крестьянам, окруженным травой, тоже приходилось строить без использования дерева. Троцкий вспоминал, что на ферме Бронштейна было «два огромных сарая в сотни футов длиной, один из камыша, другой из соломы, имевших форму двускатной крыши, установленной прямо на земле, без стен. Под этими навесами складывали свежесрезанные колосья, а в дождливую или ветреную погоду мужчины работали там веялками и ситами. За сараями находилось гумно, а за оврагом — коровник, стены которого были сложены из сухого навоза»[496].

Троцкий называл свой первый дом в украинской степи Русской Америкой, а фермы, подобные фермам его отца, — пшеничными фабриками[497]. На жаргоне этих преуспевающих фермеров называли кулаками. Экономисты Российской империи называли их экономически сильными крестьянами, поскольку относительно немногие из них когда-либо имели титул или владели крепостными[498].

Кулаки тоже нуждались в рабочей силе. Каждый год они нанимали сотни тысяч молодых крестьян, в том числе и крепостных, которые после отмены крепостного права пытались выкупить за свою землю. С ними приходили их сыновья и дочери. Они покидали хозяйства к северу от Херсонской губернии каждый май, отправляясь на четыре месяца в южные губернии на сбор урожая. «Иные являлись во главе целого семейного выводка. Шли из своих губерний пешком, целый месяц, питаясь краюхами хлеба, ночуя на базарах». Подобно безземельным рабочим на американском Среднем Западе, эти жнецы, как их называли в США, следовали за зерном по мере его созревания, срезая и связывая его в снопы для отправки на дальние рынки[499]. Жили русские жнецы, по словам Троцкого, где придется: «в хорошую погоду — под открытым небом в поле, а в плохую — под стогами сена. На обед они ели овощной суп и кашу, на ужин — пшенный суп. Мяса они не ели никогда, жир употребляли только растительный, да и то в небольших количествах». Жнецы часто устраивали забастовки, но Троцкий вспоминал, что они были неэффективными. «Тогда отец давал им немного простокваши или арбузов или полмешка сушеной рыбы, и они снова принимались за работу, зачастую напевая. И такие условия были на всех фермах», — оправдываясь, писал Троцкий. Первого октября жнецы разъезжались по домам[500].

Для приобретения техники и найма рабочих кулаки все чаще полагались на кредиты от финансовых посредников, включая зерновые склады и банки, хотя банковская инфраструктура России была неразвитой по сравнению с Европой и США. Банковское дело в России продолжало оставаться неформальным, со множеством посредников отчасти потому, что уровень грамотности был очень низким. Одесситы-ростовщики, или скупщики, многие из которых были евреями, стали первым звеном кредитной цепи. Они выезжали в южнорусские деревни до сбора урожая, чтобы предложить крестьянам бумажные рубли в обмен на будущий урожай. Ростовщики оплачивали и контролировали доставку пшеницы в Одессу, Николаев, Ростов-на-Дону или Севастополь.

Владельцы процветающих складов были следующим звеном в цепи кредитования. Кладовщики предоставляли ссуды скупщикам, получая варранты на пшеницу, готовую к уборке или находящуюся в пути. Эти варранты напоминали фьючерсные контракты, но были гораздо менее единообразны. Вместо того чтобы торговать ими на открытой площадке, владельцы складов сдавали их в коммерческие банки для дальнейшего кредитования, хотя варранты и не обладали юридической силой вплоть до 1880-х гг. Самые богатые или грамотные фермеры, такие как Давид Бронштейн, обходили скупщиков стороной и договаривались напрямую со складом или, если у них имелось много тысяч бушелей зерна, с комиссионером в Одессе.

Склады продавали зерно по десять мешков весом 33 фунта[501] каждый (такая партия называлась четвертью) комиссионерам, которые затем сбывали их зерновым брокерам, постоянно дежурившим возле телеграфных станций в Одессе и других черноморских портах. После 1865 г. многие зерновые брокеры, включая Louis-Dreyfus & Co., J. Bunge & Co. и M. Neufeld & Co. из Берлина, не имели дела ни с агентами, ни со складами, поскольку обзавелись собственными пригородными складами.

Цепочка покупателей «брокер — агент — склад — скупщики — земледелец» была длиннее, чем в Соединенных Штатах, но предприимчивые брокеры или агенты всегда могли сократить ее на один или два звена, если цены росли или зерна на складе было мало. Авантюрный агент мог отправиться в сельскую местность, чтобы встретиться с крупнейшими фермерами, выращивающими зерно. А брокер порой выступал в качестве собственного агента. Часть этих сделок проходила через Одесскую биржу или товарный рынок. Хотя она и помогала устанавливать цены на местные контракты, Одесская биржа никогда не была столь же влиятельным органом, как Чикагская торговая палата. Как и Чикагская торговая палата, она ежедневно публиковала котировки на основании ста или более сделок, что позволяло участникам переговоров заключать контракты на сумму чуть выше или ниже котировочной цены дня[502].

Эта система множества покупателей и продавцов распределяла риски между партнерами, зависевших от двух вещей, которые, как оказалось, не могли существовать в условиях бешеной конкуренции 1870-х гг.: стабильной процентной ставки и стабильного рубля. Московский коммерческий ссудный банк, крупнейший в Одессе, выдавал кредиты помещикам под залог будущего урожая. В 1873 г. цены на зерно резко упали, а в 1875 г. банк закрылся, что привело к целому каскаду банкротств по всей империи. Наибольшие убытки Московскому коммерческому ссудному банку принесли колоссальные кредиты, выданные железнодорожному предпринимателю Бетелю Генри Струсбергу, который частично завершил строительство железной дороги для доставки зерна из южной и западной России на север в прусский порт Кёнигсберг (ныне Калининград). Российская империя, искавшая на кого бы возложить вину за экономический спад, арестовала Струсберга и предала его суду за завышение стоимости залога и предоставление недостоверных балансовых ведомостей. По мере распространения новостей о банкротстве российских банков курс рубля снижался. Держатели оборотных инструментов — варрантов или подписанных договоров — разорялись, когда банки, где они держали свои средства, терпели крах. Некоторые покупатели зерна выиграли от обесценивания рубля: по мере падения его курса состоятельные жители Одессы запасались золотом, выжимая как можно больше кредитов из российской торговли зерном после финансового кризиса и затягивая девальвацию рубля более чем на десять лет[503].

До 1880-х гг. российские банки не отличались предприимчивостью американских банков, которые выступали посредниками при выдаче займов под залог будущего урожая. Банк России[504] был центральным, а другие банки, появившиеся в России в 1860-х гг., в основном выдавали ипотечные кредиты дворянам, что было абсурдно, учитывая имперские ограничения, не позволявшие продавать дворянские земли. Склады и агенты могли получить кредит под векселя, но кулаки часто оставались за рамками этой кредитной системы. Логика Банка России была довольно здравой: крепостные платили за свое освобождение, а дворяне несли полученные средства в российские банки, которые направляли этот капитал на улучшение земли. Однако на деле в 1870-х и 1880-х гг. помещики-дворяне потерпели фиаско библейских масштабов. Банкиры в буквальном смысле прибивали к дверям российских банков векселя, по которым отказались платить десятки дворянских семей. Тысячи поместий переходили из рук в руки после 1873 г. Несмотря на проблемы с кредитами, рынок недвижимости активно развивался: цены на землю с 1873 по 1890 г. выросли в четыре раза. В ходе этого перераспределения собственности некоторые крестьяне, например, отец Троцкого, стали владельцами крупных поместий. Хотя в 1860-х гг. в России появились новые банки, большинство из них разорилось во время банковской паники, которая началась в Одессе в 1872 г. и распространилась на всю Европу в 1873 г.[505]

Однако в 1883 г., когда аграрный кризис достиг апогея, пробил час и явился герой. И не один. Два российских академика взяли на себя управление финансами Российской империи, благодаря чему русские кулаки на Украине смогли брать кредиты. С 1883 г. они стали оставлять свои визитные карточки у дверей французских банкиров в надежде найти облигации с доходностью более 5 %. Карьера Ивана Алексеевича Вышнеградского и Сергея Юльевича Витте помогает нам понять, как Российская империя перешла от глубокой рецессии к пусть и нестабильному, но быстрому росту.

Иван Вышнеградский был первым недворянином, ставшим министром финансов России. Получив образование в духовной семинарии, он преподавал в школе, изучал математику и физику в Европе и, наконец, вернулся в Санкт-Петербург, чтобы стать профессором практической механики. Специализируясь на артиллерии, паровых машинах и грузах, он стал незаменимым консультантом каждого крупного инженерного проекта города[506]. В 1878 г. он поступил на службу в компанию «Юго-Западные железные дороги», где познакомился с Сергеем Витте — высоким, широкоплечим дворянином, также получившим образование в области математики и физики и занимавшим в то время должность младшего управляющего.

Как дворянин, Сергей Витте имел множество преимуществ перед Вышнеградским, включая близкое знакомство с императором. Во время Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Витте перевозил добровольцев генерала Михаила Черняева (русские войска, замаскированные под сербское ополчение) через степь в российские порты для участия в войне против турок. Витте не принимал участия в боевых действиях, но нарушал железнодорожные правила, чтобы доставить на фронт солдат, а затем и провизию. За это он получил военные награды и снискал благосклонность государя. По окончании войны Витте стал управляющим делами новообразованной Юго-Западной железнодорожной компании — частной фирмы, унаследовавшей наполовину построенный Струсбергом коридор, соединявший Одессу с Кёнигсбергом и другими балтийскими портами. К 1881 г. Витте стал управляющим директором Юго-Западной железной дороги и контролировал большую часть зерна, вывозимого из России по железным дорогам, ведущим к Черному и Балтийскому морям[507].

Благодаря совместным усилиям Вышнеградского и Витте Россия смогла удвоить экспорт зерна и выдержать жесткую конкуренцию со стороны Соединенных Штатов. Наблюдая за тем, как американские железные дороги агрессивно снижали тарифы, чтобы вытеснить пшеницу с Запада и хлопок с Юга, Витте научился делать то же самое, подражая американским и европейским проектировщикам путей, которых он называл железнодорожными королями.

После убийства Александра II в 1881 г. хаос в кабинете министров и последовавшая реакция укрепили позиции Вышнеградского и Витте. Майские законы, изначально принятые императором в качестве военной меры в мае 1882 г., а затем ставшие постоянными, запрещали евреям переселяться в сельскую местность или заниматься торговлей без принадлежности к одной из купеческих гильдий. Вскоре после этого император ввел пятипроцентную квоту на прием евреев в средние школы и университеты. В Санкт-Петербурге и Москве был установлен трехпроцентный лимит. Российская империя всеми правдами и неправдами стремилась исключить евреев из социальной и коммерческой жизни страны, зачастую путем коварного толкования законов, запрещавших евреям, жившим в деревнях, переселяться в другие дома или передавать землю своим детям[508]. Министр финансов Николай Христианович Бунге поначалу упорно сопротивлялся этим изменениям, включая попытки консерваторов либо ущемить права крестьян, либо ограничить роль евреев в экономике. Он даже создал Земельный банк для кредитования крестьян. Однако когда в 1887 г. Бунге предложил решить финансовые трудности России путем обложения налогом дворянских землевладений, консервативное дворянство в Кабинете министров императора вынудило его уйти в отставку. Вышнеградский стал идеальной заменой. Изначально он привлек к себе внимание консервативного дворянства в Санкт-Петербурге, выразив поддержку стратегии так называемых квасных патриотов — консерваторов, выступавших за отмену крестьянской и еврейской эмансипации 1860 г. Консерваторы были солидарны с Вышнеградским в том, что налогом следует обложить не дворян, а крестьян. Либералы ценили его глубокие познания в области железных дорог, машиностроения и строительства портов.

Когда Вышнеградский перешел на работу в министерство, Витте занял его должность в компании «Юго-Западные железные дороги». Витте ввел большие скидки на перевозки зерна на дальние расстояния и реорганизовал железнодорожное расписание, чтобы ускорить доставку зерна к границе в сезон сбора урожая. Хотя протяженность Юго-Западной железной дороги составляла всего 1500 миль (около 10 % от общей протяженности железнодорожных путей в Российской империи), за один только 1883 г. по ней провезли целых 13 862 товарных вагона — почти половину всех вагонов в Российской империи[509]. Как и в Соединенных Штатах времен Гражданской войны, важнейшим звеном политической власти все больше становилась не исполнительная ветвь (в данном случае император), а купцы и инженеры, связанные с логистическими путями империи. Если Вышнеградский был в России коррумпированным дельцом Саймоном Камероном[510], то Витте — строителем монополистической системы Томасом А. Скоттом[511].

Те же законы, которые вынудили Парвуса и других евреев покинуть средние школы и университеты, также запрещали им покупать или арендовать любую новую собственность в сельской местности. Евреи-ростовщики, занимавшиеся торговлей пшеницей, больше не могли владеть землей в сельской местности и даже арендовать ее, что было серьезным препятствием для выращивания зерна. А еврейские купцы не имели права покупать или арендовать крупные склады в городах, расположенных вдоль железнодорожных коридоров. В 1883 г., после майского кризиса, Витте написал знаменитую статью с непривлекательным названием «Принципы железнодорожных тарифов на грузоперевозки». Он утверждал, что Российская империя может и дальше расширяться, оставив в покое частные железные дороги, подобные его собственной. Но если она передаст контроль над тарифами на перевозки из министерства железных дорог в министерство финансов Вышнеградского, продолжал он, то министр финансов сможет выборочно изменять тарифы, чтобы увеличить экспорт российского зерна и помешать иностранным производителям. Эта модель уже доказала свою эффективность в Америке и Пруссии.

В 1884 г. Витте еще больше усилил контроль железных дорог над цепочкой поставок пшеницы, пытаясь вытеснить еврейских скупщиков из сельской местности. Во-первых, железные дороги начали предоставлять прямые кредиты производителям зерна, конкурируя со скупщиками. Таким образом Витте стремился заменить кредитную цепочку, которая надорвалась во время аграрного кризиса, консолидировав в железной дороге функции ростовщика, торговца зерном и перевозчика[512]. В США, для сравнения, конкурирующие складские комплексы возникли в таких центрах снабжения, как Чикаго, Милуоки, Гранд-Рапидс и Буффало. Жестокая конкуренция создала таких элеваторных королей, как Джордж Армур и Айра В. Мунн. В одних местах побеждали железные дороги, в других — зернотрейдеры ABCD, в третьих — предприниматели, знавшие все о зерне и способах его сохранения. Витте же более всего преуспел в устранении потенциальных конкурентов. Он был не только антисемитом, но и алчным человеком, считавшим захват зернового коридора, простирающегося от русской степи до Черного моря, своим патриотическим долгом. В 1870 г. более половины иностранной валюты, поступавшей в Россию, приходилось на экспорт черноморской пшеницы; другим ее источником было зерно, отправляемое на север к немецкому порту Кёнигсберг на Балтийском море. Как управляющий директор, Витте контролировал оба маршрута[513].

Реорганизация Витте Юго-Западной железной дороги сократила мировые зерновые пути, соединявшие Европу с западными и южными губерниями России. Она вновь привела Российскую империю к богатым полям Украины: хорошо организованные железнодорожные коридоры устранили трения, сократив дорожные сборы за провоз зерна от ферм до портов — авторитарное подобие американской системы экспорта зерна. Юго-Западная железная дорога предоставляла кредиты производителям зерна, использовала специальные железнодорожные вагоны для разгрузки зерна и размещала элеваторы в крупных портах[514]. К 1880-м гг. единственными реальными конкурентами Витте были Louis Dreyfus & Co. и Bunge & Co., которые имели собственные элеваторы и контракты в украинской глубинке. Витте создал маршрут, частично повторявший путь V в. «из варяг в греки»[515]. Маршрут Витте имел форму буквы S и вел из Одессы в Киев, а затем от Брест-Литовска до Кёнигсберга в Германии и Либау в России. Река Волга, являвшаяся основным продовольственным коридором России с XI по XVIII в., утратила свое значение после появления этого торгового пути[516].

План Витте по установлению контроля над экспортом зерна в Российской империи не был претворен в жизнь в одночасье, но осуществлялся планомерно. В 1887 г. Вышнеградский, будучи министром финансов, снизил тарифы на перевозку зерна, чтобы пополнить государственную казну. На тот момент дефицит бюджета Российской империи, вызванный аграрным кризисом и войной с Турцией 1877–1878 гг., составлял 52 млн руб. В то время как его предшественник ратовал за увеличение чрезвычайно низких налогов на имущество, выплачиваемых дворянами, Вышнеградский стал взимать больше налогов с крестьян и горожан. Он ввел новые акцизы на алкоголь, табак, нафтен и марки, увеличил перечень видов коммерческой деятельности, на которые требовались лицензии, и повысил налоги на городскую недвижимость. Несмотря на протесты своего собственного финансового комитета, он вложил средства в углубление российских портов на Балтийском море, чтобы значительно увеличить экспорт[517].

Вышнеградский также воспользовался американским и немецким опытом использования тарифов для пополнения государственной казны. Он повысил пошлины на импортный чугун, кокс, используемый при производстве стали, и корабли. Однако эти тарифы были слишком высокими. Они блокировали дешевые промышленные товары из Великобритании и Германии, но приносили мало дохода, поскольку снижали импорт в целом. Однако к середине 1888 г. кредитная система Витте и корректировка Вышнеградским железнодорожных тарифов начали приносить плоды: рост экспорта зерна резко увеличил доходы железных дорог[518]. За два года постыдный дефицит российского бюджета сменился профицитом в размере почти 50 млн руб.[519] И российское правительство приступило к скупке железных дорог, которые оно распродало в 1870-х гг.[520]

Витте продолжал использовать рычаги государственной власти, чтобы экспортировать максимальное количество российского зерна потенциальным покупателям. В 1889 г. Российская и Германская империи расторгли все соглашения о дешевых грузоперевозках между немецкими и российскими железными дорогами, перенаправив таким образом поток зерна через российские порты на Балтийском и Черном морях. Когда дефицит бюджета превратился в профицит, курс рубля временно стабилизировался, что дало Витте время перевести Россию на золотой стандарт. Вместе Витте и Вышнеградский превратили железнодорожную систему экспорта зерна в кран, из которого в двух направлениях лился фантастический поток пшеницы, а полученные от экспорта доходы возвращались в Россию по новому пути, ее новой хорде — Юго-Западной железной дороге[521].

Германская и Британская империи были в ужасе от новых российских пошлин, хотя у Германии с ее высокими промышленными и сельскохозяйственными тарифами было мало оснований для жалоб. В 1887 г. канцлер Германии Отто фон Бисмарк нанес ответный удар тарифам Вышнеградского, закрыв для России берлинский рынок капитала. Российская империя утратила возможность продавать железнодорожные акции и имперские облигации на государственных биржах Берлина и Гамбурга. Это роковое решение разорвало многие инвестиционные соглашения между Россией и Германией и привело к напряженности, которая вылилась в Первую мировую войну[522]. Тактика удушения импорта, наращивания экспорта и подавления конкурентов прекрасно работала на протяжении нескольких лет до зимы 1890 г., когда по Волге пронеслись ледяные ветры.

Озимая пшеница на равнинах России обычно выживает под снежным покрывалом, которое защищает семена в течение двух месяцев, однако из-за засухи зимой 1890 г. выпало очень мало снега, и суровые восточные ветры смели тонкий снежный покров. За зимним вымерзанием последовала весенняя засуха, которая нанесла решающий удар, потому что обычно талый снег и дожди питали как озимые сорта пшеницы и ржи, так и те, что сажали весной. Сочетание суровой сухой зимы и весенней засухи сильнее всего сказалось на регионе, прилегающем к реке Волге, — старинном торговом пути России. Урожайность в этих губерниях центральной России снизилась на 50–75 % по сравнению с предыдущими годами[523].

И здесь захват Витте кредитных учреждений и зернохранилищ в западных регионах обошелся стране очень дорого. Издавна крупные землевладельцы на востоке ежегодно откладывали до 10 % урожая, чтобы справиться с неурожаем и подготовиться к посевной следующего сезона. Но после весеннего урожая 1891 г. на складах Поволжья не осталось пшеницы и ржи, все запасы были погружены на пароходы, направлявшиеся на север к балтийским рынкам. Большая часть зерна была продана для погашения кредитов, выплаты новых налогов, введенных Вышнеградским, и выкупных платежей, требуемых от крепостных крестьян. Ввиду того что Витте взял под свой контроль крупнейшие склады в западной части России, а майские законы запрещали евреям владеть складами, оставалось мало финансовых стимулов для хранения зерна и множество препятствий для этого. Большинство складов в старинных русских общинах на востоке были полностью опустошены, там не осталось зерна даже для следующей посевной[524].

Сначала Витте и Вышнеградский отреагировали на бесплодные поля так же, как это делали цари на протяжении семи веков: предложили пострадавшим районам ссуды и налоговые льготы. Однако Витте предложил ссудить не зерно, а рубли, в результате чего местные цены на рожь взлетели быстрее мировых, а крестьяне и сельские рабочие попали в так называемые ножницы цен. Крестьяне Поволжья традиционно сеяли пшеницу на продажу, а рожь — для личного потребления; неурожай снизил доходы, а из-за сокращения запасов ржи цены на нее подскочили. Это фактически утроило стоимость продовольствия для большинства сельских тружеников в 1891 г.[525] К весне 1891 г. крестьянские семьи снимали солому с крыши, чтобы накормить лошадей, посылали детей в город просить милостыню и, совершенно отчаявшись, ели собственных лошадей. Традиционным решением проблемы неурожая был сбор лебеды — сорняка, растущего среди ржи. Небольшое количество лебеды можно было измельчить и смешать с рожью, чтобы затем выпечь темный, непривлекательный, зато сытный хлеб, который, увы, часто раздражал слизистую желудка. Употреблении такого хлеба более нескольких дней подряд приводило к диарее и ослаблению иммунной системы. Вслед за голодом пришла холера. Из 35 млн человек, проживавших в семнадцати губерниях, умерли полмиллиона. Столь существенное сокращение населения нашло отражение в национальной переписи[526].

Причиной трагедии стал целый ряд факторов. Одни винили вырубку лесов, другие — глубокую вспашку чернозема. Граф Лев Толстой, видевший голод своими глазами, винил железные дороги: по его мнению, именно они отняли природные богатства у крестьян-земледельцев, которые прежде хранили зерно в своих сараях, а затем были вынуждены продать все до последнего зернышка железнодорожным промышленникам. Цензоры не позволили опубликовать его отчет об этом как на родине, так и за рубежом[527]. В итоге на Вышнеградского была возложена большая часть вины за голод 1891 г. Причем газеты винили не его новые налоги или девальвацию рубля (хотя оба эти аргумента были бы вполне обоснованными), а то, что он слишком долго ждал, прежде чем запретить экспорт русской ржи. По жестокой иронии судьбы сладкоречивый Витте узурпировал должность своего бывшего покровителя, сообщив императору, что Вышнеградский перенес инсульт и не в состоянии продолжать службу. Витте настаивал на том, что лишь дополнительные государственные займы помогут исправить положение, в котором оказалась Россия. Он заверял, что преуспеет там, где другие потерпели неудачу, «поощряя здоровый дух предпринимательства»[528].

Витте предложил обратиться за новыми кредитами на строительство железных дорог во французские банки. Вместо того чтобы полагаться на имперские облигации, надежность которых пошатнулась после Крымской войны, империя должна была выпустить железнодорожные облигации по модели Crédit Mobilier, на которых больше не ставилась императорская печать (олицетворявшая обещание императора выплатить долг и проценты по нему в будущем).

^{Дорогостоящий проект России по продаже зерна всему миру: 5500 миль (9000 км) от Москвы до глубоководного порта в Желтом море, ок. 1905 г.}

^{Кейт Блэкмер}

Рынок облигаций навсегда изменился после американских дефолтов 1840-х гг. и едва не произошедшего дефолта 1854 г. в России. Теперь корпоративные облигации означали, что залогом по кредитам являются не обещания, а такие физические активы, как железные дороги, подвижной состав и паровозные депо. Это позволило собрать миллионы на развитие железных дорог Union Pacific и Central Pacific в Соединенных Штатах, привлекло многомиллионные инвестиции в проект строительства Суэцкого канала и, по всей видимости, принесло успех Панамскому каналу (хотя французские инженеры так и не достроили его). И в каждом из вышеперечисленных случаев империя уже не являлась гарантом по облигациям. Вместо этого в качестве обещания или печати выступали активы самой корпорации[529]. Витте предложил построить Транссибирскую магистраль, подобную недавно законченному американскому коридору к Тихому океану, которая позволила бы выращивать в Сибири зерно и создать экспортный порт во Владивостоке, а возможно, и в Маньчжурии. Французская публика, изголодавшаяся по долговым обязательствам, которые могли бы пополнить пенсионные фонды горожан, охотно скупала российские имперские, железнодорожные и банковские облигации. Когда цены на облигации упали, Витте пошел по тому же пути, что и Crédit Mobilier в Нью-Йорке и южные железные дороги на юге: заплатил финансовым газетам, чтобы те опубликовали статьи о радужных перспективах его предприятия. Его выплаты финансовым обозревателям в Париже исчислялись миллионами франков[530].

И в этот момент в нашей истории вновь появляется Парвус. Он понимал, что для того чтобы вызвать революционный ответ на голод в России, революционерам придется самостоятельно формировать новостную повестку дня. Он учился у Карла Бюхера — исследователя политической экономии и средств массовой информации, от которого узнал, что освещение последних событий — древнейшая практика. Согласно Бюхеру, новостные репортажи, вероятно, впервые появились в Древнем Риме, когда сенаторы повелели грамотным рабам присутствовать на заседаниях сената, а затем включать самую важную информацию в письменный отчет. Со временем рабы стали зачитывать свои записи вслух в провинциях, эффективно передавая актуальную информацию другим сенаторам и гражданам. Это давало рабам, пересказывавшим последние новости из сената, большую власть. Юлий Цезарь, надеясь взять под контроль поток информации, создал сначала в Риме, а затем и в других провинциях публичные доски объявлений, в надежде, что официальный отчет о решениях сената отодвинет на второй план умозаключения рабов[531].

Здесь «интеллектуал» (римский раб) выступал в первую очередь в роли толкователя, а в некотором смысле даже законодателя, не только передавая новости о конфликтах в сенате, но и облекая их в форму истории. Хотя некоторые ученые утверждают, что в эпоху Просвещения произошел переход от интеллектуала-толкователя к интеллектуалу-законодателю, Бюхер сказал бы, что четкой границы между ними не существовало никогда[532]. Мобилизация политических сил через распространение новостей была стара, как Римская империя. Кто был законодателем в российской системе? По всей видимости, император. Но кто укрепил потенциал империи и стал ее ведущей фигурой? Сергей Витте. А что было слабым местом имперской системы, построенной на железных дорогах? Новости.

Парвус нашел главное уязвимое место Витте. По его словам, «помпезная демонстрация абсолютизма, притягивающая к себе взоры всего мира», — очень хрупкая вещь: достаточно одного единственного кризиса, чтобы «могущественный царь и вся его золотая мишура были мгновенно стерты с лица земли»[533]. Витте необходимо было контролировать новости о России, поступавшие на Парижскую биржу и особенно на рынок облигаций. Интерес или недоверие десятков тысяч французских инвесторов к облигациям российских железных дорог напрямую влияли на процентную ставку, которую Витте пришлось бы заплатить за каждый новый выпуск. Любое сомнение в надежности его «золотых» облигаций приводило к резкому повышению процентных ставок по ним. «Великий голод, — писал Парвус, — был не случайностью, а результатом длительного процесса разрушения и разложения»[534]. После голода в России Парвус стал экспертом по сбору, толкованию и разъяснению новостей о России, Османской империи и всей Азии сотням тысяч все более грамотных рабочих.

В начале 1895 г. Парвус отправился в Лейпциг, чтобы стать репортером, а затем редактором Leipziger Volkszeitung («Лейпцигской народной газеты») — ежедневной газеты, финансируемой социал-демократической партией. Через несколько месяцев его переманили в Sächsiche Arbeiter-Zeitung («Саксонскую рабочую газету»). Он в ясном, запоминающемся и доступном стиле объяснял читателям из рабочего класса устройство экономического мира за пределами Саксонии. Если раньше газеты были полны скучных описаний профсоюзных собраний, то теперь Парвус рассказывал в них, как развивался международный капитализм после вторжения на мировой рынок дешевого американского зерна в 1860-х гг. Он сочинил захватывающую историю капитализма, неразрывно связанного с империей. Это стало первым публичным обсуждением международной экономики, которое впоследствии превратилась в мир-системную теорию. Иммануил Валлерстайн, разработавший в дальнейшем теорию «мир-система», предположил, что существует глобальная система капитализма, в которой европейское капиталистическое ядро процветает за счет создания на экономической периферии мощных автократических государств, которые жестоко обращаются с рабочими и порождают отсталость[535].

История Парвуса о неизбежном крахе России как безжалостного эксплуататора была более драматичной и конкретной, чем теория мир-системы. Спровоцировавшая аграрный кризис конкуренция с американским зерном, писал Парвус, помешала быстрому промышленному развитию России. Дорогостоящая Русско-турецкая война 1877–1878 гг. лишь усугубила ситуацию. Однако убийство Александра II в 1881 г. заставило его наследника Александра III заключить союз с промышленниками, в частности с Витте, который гармонизировал интересы императора и буржуазии, подтолкнув обе стороны к агрессивной железнодорожной экспансии в Азию, которая в конечном счете завершилась провалом. Как и Британская, Французская и Прусская империи, Россия все больше впадала в зависимость от своих промышленных буржуазных классов в ходе захватнических войн, которые мы называем гонкой за Африку и Азию. Когда Николай II взошел на престол в мае 1896 г., он стал императором буржуазии. И именно по этой причине, уверял Парвус своих читателей, Россия и оказалась на краю пропасти. Итогом безудержной экспансии Российской империи могла стать только война. Парвус не был согласен с Карлом Марксом в том, что капиталистические кризисы обязательно заканчиваются революцией. Сначала будет война, а потом уже революция[536].

Парвус активно использовал немецкие идиомы, чтобы оживить свое повествование юмором и сделать его более понятным. Сельскохозяйственная программа по скупке фермерских закладных была настолько скучной, что даже «собаку не смогла бы заманить за печку»[537]. Польша, писал он, могла бы блокировать Россию в XVIII в., но поскольку она никогда не простиралась от «моря до моря»[538], ее так и норовили «поглотить дружественные соседи»[539]. Российская империя, шутил он, «всегда тянула за собой Австрию, а та периодически кусала ее за голень, чему Россия никак не могла помешать»[540]. Александр II и Александр III всегда считали ниже своего достоинства общение с буржуазными «выскочками из бакалеи, кабака или со скотобойни». Только Николай II прислушивался к ним, и этот союз с буржуазией стал для него роковым[541].

Парвусу не только удалось язвительно описать капиталистический мир — он оказался пугающе прозорлив. Еще в 1896 г. он предупреждал своих читателей о том, что расширение России силами крестьянства, которое было «совершенно разрозненным, разнузданным, разоренным, разделенным на классы и обремененным балластом из миллионов неимущих», означало, что государственный корабль непременно пойдет ко дну[542]. Стремление Российской империи протянуть железные дороги в Азию обернулось катастрофой, а ее одержимость захватом Стамбула привела к международной войне на Балканах[543]. Авторский стиль Парвуса был высокопарным (немецкая социал-демократическая партия называла его тон неприятным и вульгарным), зато газеты разлетались как горячие пирожки[544]. Он доходчиво разъяснял своим читателям из рабочего класса, что причиной соперничества империй был глубинный конфликт — подъемы и спады мировой торговли, которая воздвигала города и меняла их до неузнаваемости. Причем вместо того чтобы указывать пальцем на евреев или иностранцев, он открыто заявлял, что империи сами виноваты во всех своих бедах.

Статьи Парвуса привлекли внимание молодого Владимира Ильича Ульянова, который называл Парвуса «талантливым немецким журналистом», разгадавшим тайну аграрного кризиса 1873 г. Критика Парвусом мелких немецких землевладельцев коррелировала с критикой Лениным русских народников, считавших, что коллективная собственность на землю решит все проблемы, и кулаков, которые, по его мнению, эксплуатировали крестьян[545]. Парвус также привлек внимание тайной полиции Австро-Венгрии, Германии и России. По данным российского Охранного отделения, Парвус вместе с женой и еще одиннадцатью единомышленниками «посещал собрания местных анархистов и социал-демократов, читал социал-демократические журналы, такие как „Вперед“ и „Социалист“, а также выступал на собраниях, целью которых было вдохновить массы на революцию»[546]. Немецкие консерваторы называли статьи Парвуса радикальной пропагандой, а поскольку его газеты успешно поносили монарха и прусский парламент, власти неотступно следовали за ним, отовсюду высылая как негражданина.

В своих первых аналитических работах он исследовал международное сельское хозяйство. В 1895 г. Парвус заявил, что немецкие социал-демократы не могут спасти немецких крестьян-избирателей (и не должны вступать с ними в союз), поскольку у тех нет шансов закрепиться на мировом рынке, который Россия и Америка наводняют дешевым зерном. Крестьяне хотели, чтобы был введен налог на иностранное зерно, но эта стратегия лишь отсрочила бы неизбежное. Только при условии снижения ренты успешные семейные хозяйства в рамках капиталистической системы смогли бы скупать более мелкие и менее эффективные. Лишь эти семейные крестьянские хозяйства способны механизировать методы производства зерна по американскому образцу. Хотя Парвус и не любил зажиточных крестьян, политический союз с мелкими крестьянами был заведомо проигрышным вариантом, поскольку их землевладения были слишком малы, чтобы выиграть от автоматизации[547]. Когда в сентябре 1898 г. правительство Саксонии вынудило его выехать из страны, Парвус убедил социал-демократическую партию назначить редактором его газеты человека, чье немецкое гражданство, пусть и полученное благодаря фиктивному браку, затруднило бы депортацию. Этим человеком была Роза Люксембург, позже прославившаяся своей критикой польского рабочего движения за его одержимость идеей независимости Польши[548]. Она также заявляла, что рынки являются международными, а нации — иллюзией.

В 1899 г. Парвус открыто раскритиковал российскую монархию, описывая происходящее в охваченных голодом регионах вдоль основного торгового маршрута старой России — реки Волги. Он утверждал, что причиной голода стала система государственного финансирования Витте, которую он называл изощренной аферой. В серии статей, а затем и книге, опубликованной в 1900 г. под названием «Голодающая Россия» (Das Hungernde Russland), Парвус внимательно рассмотрел официальную статистику государственного долга, опубликованную Витте, и доказал, что эти данные сфальсифицированы. Витте приобрел для Российской империи железные дороги, затем перенес всю прибыль от железнодорожных перевозок на свой баланс, не включив туда при этом ни невозвратные затраты на прокладку путей, ни затраты на их приобретение в качестве капитализированных расходов. Поскольку на балансе почти не фигурировали расходы, показать прибыль было легко. Не включив износ путей в будущий долг, Витте сильно переоценил перспективы своего предприятия. План Витте по строительству железной дороги до самой Маньчжурии, по словам Парвуса, был сродни «кормлению собаки кусками ее собственного хвоста». Доллары французских инвесторов стремительно расходовались на погашение процентов по старым кредитам, и лишь мизерная доля капитала тратилась на строительство железной дороги в Азию[549].

Парвус не был рабом, но, подобно древнеримскому глашатаю, смог убедительно рассказать о причинах голода в России. В книге «Голодающая Россия» он заявил, что проблема была логистической, и сделал вывод, что старый волжский зерновой путь отжил свое. Он также сказал, что массовый голод — это трагическое следствие международного империализма, который неизбежно приведет империи к краху. Его пророчество сбылось спустя всего два десятилетия. Как финансовый аналитик, пишущий для популярных газет, он мог охватить более широкую читательскую аудиторию на большей территории, чем Витте или любой другой официальный представитель империи, оплачивавший заказные хвалебные статьи во французских журналах. Парвус, как и римские рабы, был толкователем. Владея русским и немецким языком, а также разбираясь в балансовых отчетах и торговле зерном, он смог выявить финансовые пирамиды, ложные обещания и злоупотребления служебным положением, лежащие в основе предприятия Витте.

По мнению Парвуса, схема Витте была воплощением недостатков мирового капитализма — международной системы, которая, как он уверял своих читателей, была обречена на провал. Между 1899 и 1910 гг. он развил анализ голода 1891 г. в общую теорию глобального капитализма, которая охватывала космополитические города-накопители, сбои в торговле и имперские войны. Еще в 1894 г. он заявил, что в ХХ в. зернопроизводящие регионы юга России будут противостоять американскому Среднему Западу. Россия и Америка сойдутся в схватке, говорил он, а Европа станет для них полем боя. Роза Люксембург, Владимир Ленин, а затем и Лев Троцкий развили на основе его выводов теорию мирового капитализма. Этот анализ потоков зерна, империй, железных дорог и международного долга навсегда изменит наш мир.

Экспансия Российской империи в Сибири, Центральной Азии и Маньчжурии казалась нерациональной реакцией на изменения в сфере торговли зерном. К 1890 г. все больше сельскохозяйственных империй вступало в глобальную конкурентную борьбу за снабжение человечества продовольствием. Отколовшиеся от Османской империи Египет, Сербия, Болгария и Румыния стали крупными экспортерами зерна. Аргентинские и австралийские фермеры выращивали достаточно пшеницы, чтобы согреть сердце любого физиократа. Хуже того, Франция, Германия, Италия и Австро-Венгрия в 1880-х гг. начали устанавливать тарифные барьеры на пшеницу и муку, что еще больше снизило международные цены. Стараясь продать как можно больше пшеницы для погашения займов и пополнения казны, Российская империя вела себя все более безрассудно.

В марте 1898 г. российское правительство убедило Цинскую империю сдать в аренду Далянь (тогда он назывался Порт-Артур), а также территорию для строительства железнодорожного коридора через Ляодунский полуостров. Эта южная ветвь Китайской восточной железной дороги, называемая Южно-Маньчжурской железной дорогой, дала Российской империи то, о чем она давно мечтала — глубоководный порт в сердце Желтого моря. Со временем китайское правительство полностью уступило России военный и гражданский контроль над регионом[550]. Русско-китайский банк, спонсировавший строительство железной дороги, взял под полный контроль таможню на входе и выходе из Порт-Артура[551]. Когда британцы выразили недовольство заключенной за их спиной сделкой, российское правительство возмущенно заявило: «У всех остальных великих морских держав есть военно-морская база на китайских морях. Так почему бы и граничащей с Китаем России, флот которой весьма внушителен, не обзавестись такой базой?»[552] Затем Китайская восточная железная дорога разместила свою штаб-квартиру в Харбине неподалеку от пересечения с Южно-Маньчжурской железной дорогой, заняв поначалу старый винокуренный завод на реке Сунгари. Всего за несколько месяцев Харбин превратился в стремительно растущий город, поскольку русские промышленники обнаружили там нетронутые залежи древесины и угля. Мукомольный завод закрепил за Харбином статус важного внутреннего города — конкурента Чикаго или Милуоки[553].

Российское военное ведомство подкрепило свои претензии на финансовый контроль. Витте признался, что прибегал к уловкам при создании железнодорожной охраны, состоящей из отставных солдат и других временно уволенных с военной службы. В 1898 г. эти замаскированные русские войска изгнали китайцев и маньчжуров из окрестностей растущего города Далянь[554]. Взимая таможенные пошлины в глубоководном порту Даляня, русские наотрез отказывались признавать полномочия контролируемой британцами морской таможенной службы, которая прежде взимала пошлины со всех товаров, перевозимых через Желтое море, для погашения внешних займов империи Цин[555]. Присутствие российских войск на территории, которая формально все еще оставалась китайской, способствовало активизации ксенофобского общественного движения, приверженцев которого европейцы называли боксерами. Это быстро растущее движение зародилось в контролируемом немцами регионе — провинции Шантунг, где оно вербовало молодых людей на общественных боксерских площадках в группу под названием «Отряд гармонии и справедливости». К июлю 1900 г. движение перебралось в Маньчжурию. Быстро организовавшись, это самопровозглашенное гражданское ополчение, обвешанное амулетами для защиты от пуль и считавшее, что в них временно вселились души героев популярной китайской литературы, дало отпор российским оккупантам, захватывая и сжигая железнодорожные терминалы, разрушая пути и, наконец, схватив и обезглавив железнодорожного инженера Бориса Верховского[556]. В ответ российское правительство перебросило еще несколько полков в китайскую провинцию Квантун[557]. К концу месяца казачьи полки устроили нечто вроде погрома, направленного против китайских мужчин, женщин и детей. Вооружившись винтовками и дубинками, они сгоняли китайских жителей — в основном семьи рабочих, строивших железную дорогу, в реку Амур, приказывая им «плыть обратно в Китай». За два дня русские солдаты утопили от трех до девяти тысяч китайцев[558].

Примерно в то же время, когда прокладывались пути к Желтому морю, в декабре 1900 г. возникло народное движение против российской экспансии. Квартира Парвуса в Мюнхене стала центром революционного проекта, призванного донести новости об империи и революции до небольшого, но растущего рабочего класса России. Новая газета под названием «Искра» должна была разъяснять глубинные основы международного капитализма, который, по мнению Парвуса, и был причиной противоборства империй и государств. Парвус предоставил механический пресс, а другие сторонники революции из России — финансирование. Владимир Ульянов, взявший фамилию Ленин, выступил в качестве редактора. К концу 1902 г. поезда по Южно-Маньчжурской железной дороге уже курсировали от озера Байкал до Порт-Артура на Желтой реке. Китайский экспорт включал гончарные изделия (глиняные и терракотовые), лесохозяйственную продукцию, керосин и чай. А харбинские мукомолы надеялись, что их продукция вскоре сможет составить конкуренцию вездесущей американской муке[559].

Немного раньше, в декабре 1898 г., ближайшая соратница Парвуса Роза Люксембург начала развивать его аргументы о мировой системе торговли и бесполезности государств в серии статей, собранных позднее в ее книге 1913 г. «Накопление капитала». Оба они утверждали, что экономика вышла за пределы государства, что бум наступает, когда на мировой рынок выходят новые игроки, такие как Россия или Америка, Африка или Дальний Восток, а спад — когда количество производимых товаров значительно превышает спрос. И Парвус и Люксембург утверждали, что экономические кризисы будут становиться все более серьезными[560]. Партнер Парвуса в 1905 г. Лев Давидович Бронштейн, взявший псевдоним Троцкий, развил аргументацию Парвуса о накоплении и выдвинул тезис о том, что он называл перманентной революцией, утверждая, что буржуазии в таких странах, как Россия, нельзя доверять капиталистическое развитие и что союз рабочих и крестьян может привести к революции, хотя это потребует неустанного распространения революционных идей на все новые регионы.

Первые публикации Ленина на русском языке появились в «Искре». Он осуждал экспроприацию крестьянских земель в зернопроизводящих регионах юга России и подвергал яростной критике введенную Витте систему распределения земли вдоль железных дорог в Сибири. Ленин утверждал, что изгнание евреев и иностранцев, наряду с фаворитизмом по отношению к дворянству, обрекает железную дорогу Витте на провал[561]. В 1916 г. Ленин опубликовал брошюру под названием «Империализм, как высшая стадия капитализма», повторив в ней аргументы, изложенные Парвусом и Юниус.

В своих опубликованных большим тиражом работах Парвус, Юниус, Троцкий и Ленин описывали жестокость европейских империй (на эту тему писали также многие другие писатели как либерального, так и социалистического толка) и то, как международный капитализм «развратил» Российскую, Цинскую и Османскую империи. В качестве примера они приводили сфальсифицированные балансовые отчеты и недокументированные долги, на которые опирался Витте при создании своей зерноэкспортной железнодорожной империи. К 1904 г. затраты на железную дорогу в Маньчжурию превратили Россию в империю с самой большой задолженностью в мире, а у французских инвесторов, введенных в заблуждение обещаниями Витте, на руках оказались облигации на миллиарды золотых франков.

В июле 1903 г., когда железная дорога Витте достигла китайского Порт-Артура в Маньчжурии, японские социалисты и либералы пришли в ярость. Ранее японцы уже захватывали Порт-Артур и весь Ляодунский полуостров в конце первой Японо-китайской войны (1894–1895), но уступили их обратно Китаю, когда Франция, Германия и Россия совместными усилиями вынудили их отказаться от притязаний на эти территории. В ответ на тройную интервенцию, заблокировавшую ее империю, Япония начала активно брать кредиты. Она создала внушительный флот из самых современных боевых кораблей, построенных компанией Vickers & Co. в Великобритании[562]. Японская империя собрала большую часть средств на строительство флота, продав облигации нью-йоркским инвесторам, а также пустила в дело репарации, полученные от Китая после Японо-китайской войны. Среди инвесторов были процветающие нью-йоркские фирмы, принадлежавшие евреям, которые ненавидели Российскую империю за ее экспансионистскую политику и антисемитизм. При помощи своего мощного флота и армии Япония планировала защищаться от русских.

«Россия — позор Европы», — таким лозунгом пестрели передовицы крупнейшей японской газеты в феврале 1904 г. «Мы должны победить эту страну во имя цивилизации, во имя мира и во имя человечества»[563]. В том же месяце Япония разорвала дипломатические отношения с Российской империей и без объявления войны атаковала российские корабли, стоявшие на рейде в Порт-Артуре. Флот был быстро уничтожен. Сухопутные конфликты поначалу казались благоприятными для Российской империи, однако с апреля по декабрь 1904 г. попытки России призвать резервные войска привели к 123 отдельным столкновениям, в основном в знак протеста против этой далекой иностранной войны[564]. Осада Порт-Артура японцами длилась с августа 1904 по март 1905 г.[565] В мае 1905 г. русский атлантический флот[566] наконец прибыл в Порт-Артур и всего за три дня был разгромлен японским флотом.

Российский министр в Токио, барон Роман Романович Розен, отметил (увидев, как все обернулось), что если Россия в конце концов будет вынуждена сдать порт, то миллиарды франков, потраченные на строительство Транссибирской магистрали, никогда не удастся возместить. Российская империя уже понесла невообразимые «потери жизней и средств», и теперь ей предстояло объявить дефолт по долгосрочному долгу из-за дороги в никуда. По сути, страна оказалась банкротом. Это бесполезное, баснословно дорогое расширение железной дороги и последовавшая за ним капитуляция, по мнению Розена, подписали Российской империи смертный приговор[567].

В январе 1905 г. отец Георгий Гапон возглавил процессию, состоявшую в основном из лояльных по отношению к монархии рабочих, чтобы вручить императору петицию с требованием прекратить войну, улучшить условия труда и установить восьмичасовой рабочий день. Не успела толпа выйти на площадь перед Зимним дворцом, как солдаты открыли по ней огонь, убив около 200 человек[568]. В середине октября 1905 г. забастовка печатников переросла во всеобщую забастовку в Санкт-Петербурге и Москве. К концу октября, по всей видимости, назрела общенациональная железнодорожная стачка под руководством Союза железнодорожных служащих и рабочих. Увидев, что назревает полноценная революция, Троцкий и Парвус отправились в Санкт-Петербург, где стали выпускать первую в России ежедневную газету «Известия» стоимостью две копейки. Эта дешевая газета стала политическим инструментом организации, называвшей себя Советом рабочих депутатов, членами которой были представители всех бастующих профсоюзов. Совет рабочих депутатов при решающей финансовой поддержке Союза железных дорог добился определенных успехов в объединении под своей эгидой многочисленных профсоюзов[569]. Именно Парвусу принадлежала идея создания нового вида государственной власти на основе советов, против чего в то время выступал Ленин[570]. Гражданские волнения этнических меньшинств едва не разрушили новый хребет Российской империи, созданный при содействии Витте, особенно в Прибалтике и русской Польше, а также на Украине.

Правительство потеряло контроль над Варшавой, Ригой, Баку и многими другими городами[571]. Двенадцатого октября императорские министры объявили, что отдельные восстания резервистов переросли во «всеобщее брожение», а российские войска не в состоянии подавить конфликт внутри империи[572].

После того как полиция Санкт-Петербурга арестовала первого председателя совета, его место занял Парвус. Его самым значимым свершением в должности последнего председателя Петербургского совета было издание «Финансового манифеста». Он предупреждал рабочих, владельцев фабрик и купцов по всей России о том, что Российская империя обанкротилась, а выпускаемые ею облигации обещают выплату процентов по долгу, который никогда не будет погашен. «Правительство находится на грани банкротства. Оно развалило страну и усеяло ее трупами», — писал он. Парвус призывал крестьян прекратить совершать выкупные платежи, рабочих — принимать в качестве оплаты своего труда только «полноценные наличные деньги», а всем гражданам советовал «забрать вклады из сберегательных и государственных банков, требуя выплаты всей суммы золотом».

Этот манифест едва не уничтожил российские банки. Сергей Витте быстро изъял его из оборота, закрыв все печатные издания, опубликовавшие это обращение[573]. Затем Николай II издал Октябрьский манифест, обещавший гражданские права и создание Думы, или парламента. В период с октября по декабрь армейские части начали применять артиллерию против рабочих, все еще бастовавших в Санкт-Петербурге, чтобы поддержать в стране видимость порядка. В декабре начались облавы на социал-демократов и социалистов-революционеров, и состоялся целый ряд судебных процессов и казней без суда и следствия. Троцкий и Парвус были арестованы во второй половине декабря 1905 г. Их перевезли в Петропавловскую крепость в Санкт-Петербурге и почти наверняка приговорили бы к казни. Парвус сбежал восемь месяцев спустя, подкупив своих охранников[574].