С 1815 по 1914 г. произошло три, казалось бы, не связанных между собой сдвига в распределении статуса великих держав среди европейских государств: разрозненные княжества Германии и Италии объединились в мощные государства; уменьшилось влияние Османской и Австрийской империй; эти реорганизованные европейские империи все чаще стали вступать в борьбу между собой за контроль над Азией, Африкой и Тихим океаном[445]. Существует множество правдоподобных объяснений этих изменений. Большинство из них касаются европейских государств, включая рост этнического национализма, слабость, присущую многонациональным империям, влияние всеобщей воинской повинности, хитрость дальновидных политиков и «отсталость» Южной и Восточной Европы. Однако подъем Германии и Италии, упадок Австрии и Турции, а также борьба европейских государств за имперский статус имеют большее отношение к вливанию дешевого иностранного зерна в Европу, чем признает большинство ученых[446]. Великие державы существовали не в вакууме. Отчасти их питало зерно. В их глубоководные порты везли продовольствие по Черному Морю и Атлантическому океану, стягивающиеся в города рабочие сделали возможной индустриализацию территорий, прилегающих к европейским рекам и каналам, расположенным ближе всего к городам и потребляющим больше всего пшеницы. Некоторые европейские государства обернули ставшее нормой изобилие в свою пользу, облагая налогом часть продовольственных излишков и обирая рабочих для строительства линкоров. Переполнившись зерном, европейские империи начали экспортировать свои товары, в том числе и продовольствие, в другие страны. Большие портовые города были одновременно необходимым условием для дальнейшего расширения европейских империй и самой большой угрозой для них. Таким стал мир после появления P. infestans.

Школьники и ученые считают, что понимают мир, если знают названия стран, их столицы и имена правителей. В этом вас убедит практически любая карта, на которой каждая страна обозначена своим цветом. Однако разноцветные государства на карте — это упрощенная модель мира. Для торговцев зерном понимание мира означало не знание империй и столиц, а поиск крупных городов, где скапливается продовольствие, и дальнейшую работу на экспорт. «Человеческая» часть мира — это не мозаика разноцветных стран, а черные тропы (и так было всегда), служащие для обмена продовольствием.

Видеть мир как сеть линий, протянувшуюся через океаны, реки и порты, трудно, но крайне важно для тех, кто торгует зерном. Парвус признавал зависимость великих держав от потока дешевых калорий из-за океана и именно сквозь эту призму смотрел на происходившие в Европе изменения и ее отношения с остальным миром. В 1896 г. Парвус предположил, что любое рассмотрение Европы в международном контексте должно начинаться с понимания того, что торговые пути, соединяющие Европу с Атлантическим океаном, проходят через Лондон, а те, что соединяют Европу с Тихим океаном — через Балканский полуостров. Хотя Суэцкий канал сократил протяженность торгового маршрута, соединяющего Восток и Запад, Стамбул по-прежнему стоял между ними, и потому любой крупный мировой конфликт должен был начаться именно там[447]. Самонадеянные европейские дипломаты убедили себя в том, что мир вращается вокруг отношений между великими державами, и слишком многие историки следовали той же логике. Парвус же понимал, что нет большей силы, чем зерно, а власть над ним дает контроль над маршрутами его транспортировки. История Первой мировой войны, ориентированная на европейцев, рассказывает об окопах Европы, однако Парвус знал, что на самом деле исход войны будет решаться на Босфоре. Когда на Балканах началась Первая мировая война и контроль Османской империи над двумя проливами близ Галлиполи поставил под угрозу поставки продовольствия в британские и французские города, сомнений в его правоте не осталось.

Упадок Австрийской империи в ХIХ в. имеет простейшее объяснение. До появления Y. pestis Австрия планировала развиваться за счет экспорта муки в другие европейские страны. Став в 1867 г. Австро-Венгрией, она обладала важнейшими для этого преимуществами. Пшеница хорошо росла в плодородном венгерском регионе Банат. Ее превращали в муку на многоэтажных мукомольных заводах Будапешта, а затем продавали лучшим пекарям и кондитерам из Германии, Парижа, Лондона и даже Бразилии. В 1879 г. Австро-Венгрия получала миллионы в иностранной валюте от продажи своей сельскохозяйственной продукции, в первую очередь муки[448].

Будапештские мукомольные заводы полагались на внедренный в 1820 г. многоступенчатый процесс помола зерна, секрет которого они ревностно охраняли. На протяжении двадцати веков до 1820 г. муку во всем мире мололи при помощи двух горизонтальных жерновов, вращение которых проталкивало перемолотое зерно по желобам в бункер. Желоба быстро забивались зерном и нуждались в постоянной очистке, а камни требовали регулярной заточки.

Будапештские мельники нашли способ избавиться от желобов. Зерно вручную насыпали между двумя длинными, вращающимися против часовой стрелки цилиндрами из стекла, керамики или железа. Расположенные вплотную друг к другу цилиндры деликатно перетирали зерно, а не дробили его. Под первыми двумя цилиндрами находилось еще несколько расположенных все ближе и ближе друг к другу цилиндров, которые продолжали осторожно шлифовать зерна, отделяя их от твердой внешней оболочки. Гравитация тянула очищенные зерна и их оболочки вниз, а вентиляторы и сита отделяли белый эндосперм от отрубей снаружи и коричневого зародыша внутри. Для подачи зерна в цилиндры и отсеивания остатков требовалось огромное количество рабочих. Из правильно просеянного зерна можно было произвести двенадцать различных сортов муки: по одному для каждого класса австро-венгерского общества. Самая белая и дорогая мука называлась Kaiserauszug, или кайзеровский экстракт. В этой муке было так мало отрубей, что она не портилась даже при отправке в Рио-де-Жанейро. В 1878 г. мельницы на Пештской стороне Будапешта производили тридцать тысяч баррелей муки в день для экспорта в Лондон, Ливерпуль и Южную Америку; она стоила на пятьдесят центов за баррель дороже, чем американская[449].

Однако сложная система австрийских налогов сильно усложняла перевозку муки по империи. По словам Парвуса, Австрия была «похожа на сшитое из лоскутов пальто нищего… Бесформенное существо без головы и рук, чье раздутое туловище перетекает в многочисленные атрофированные конечности, и которое не может ни ходить, ни стоять, ни действовать»[450]. Каждый торговец зерном в Европе понимал, что подразумевается под лоскутами и атрофированными конечностями в системе доставки продовольствия этой сельскохозяйственной империи. Торговля между провинциями облагалась высокими налогами (пшеница при ввозе, мука — при вывозе), а купцы, получавшие слишком большую прибыль, могли быть арестованы за ростовщичество. Внутренние пути торговли зерном, даже вверх по Дунаю, будто специально предназначенному для этой цели, были обременены сложной системой правил. По мнению экономиста Виктора Хеллера, на правила внутренней торговли Австрии сильно повлияло чрезмерное недоверие к еврейским зерноторговцам[451].

Австрийский кайзеровский экстракт пал раньше, чем сам кайзер. К 1877 г. мельники из Миннеаполиса, Сент-Луиса и Расина, штат Висконсин, посещали фабрики Будапешта, чтобы затем у себя на родине попытаться воспроизвести венгерский метод (задействовавший тысячи рабочих) в промышленных масштабах с использованием гидроэнергии. Сенатор от штата Висконсин Роберт Холл Бейкер подробно описал свой опыт промышленного шпионажа в Будапеште. В 1878 г. он писал: «Я встретил здесь инженера, который показал моему брату свой проект большой мельницы. Я предполагаю, — мрачно заметил он, — что ее построят в Миннеаполисе»[452]. Именно в Америке инженеры впервые попытались построить мельницы с паровым двигателем, но потерпели сокрушительное фиаско. Искрящий паровой двигатель, расположенный в непосредственной близости от мучной пыли, мог спровоцировать взрыв, способный сравнять с землей целый городской квартал, что, собственно, и произошло на мельницах Уошберна в центре Миннеаполиса в 1878 г., жертвами той трагедии стали восемнадцать рабочих[453]. В 1881 г. после ряда подобных взрывов по всей стране американцы все же смогли создать полуавтоматизированное мукомольное производство венгерского типа и стали сотнями тысяч баррелей отправлять муку в Лондон и Ливерпуль. Цены были настолько низкими, что британские и австрийские фирмы обвинили их в демпинге на британском рынке. К 1885 г. европейцы в городах потребления-накопления стали использовать трудосберегающие машины на новых прокатных станах, созданных специально для иностранного зерна. Портовые станы, работавшие по венгерскому методу, появились в Ливерпуле, Халле и Лондоне, а также в Антверпене, Лёвене и Роттердаме на континенте[454]. Венгерский секрет был раскрыт, и тщательно охраняемая австрийская экспортная промышленность пошатнулась и забуксовала. Дальнейшее вливание капитала в мукомольную промышленность превратило Австрию в «пальто нищего». Австро-Венгрия действительно превращалась в «бесформенное существо». Мукомольная промышленность окончательно развалилась в 1905 г.[455]

Османская империя была сельскохозяйственной, как и австрийская, она тоже душила собственную внутреннюю торговлю налогами, фиксированными ценами, полицейским регулированием зерна и мощными гильдиями мукомолов и пекарей. Однако были между ними и важные различия. Австрия экспортировала муку, а Османская империя, напротив, хранила свою пшеницу внутри страны, экспортируя в основном табак и финики. Новаторское использование Екатериной Великой зерновых рынков для победы над османами в 1780-х гг. заставило финансовых советников султана отказаться от фиксированных цен при закупке зерна на нужды армии. Тем не менее налог на пшеницу внутри страны оставался одним из главных источников дохода империи вплоть до 1911 г.[456] Высокие цены на продовольствие внутри империи ослабляли ее. Ввозимое контрабандой дешевое иностранное зерно продолжало оставаться проблемой для Османской империи, особенно после того, как железные дороги позволили дешевой американской муке обойти внутреннюю таможню и принести выгоду предприимчивым продавцам хлеба[457].

Более того, упадок Османской империи был связан не столько с секретами производства муки, сколько с ее неспособностью контролировать собственные налоги. Потеря автономии имела вполне определенную причину — и это Британская империя. В период с 1838 по 1911 г. Османская империя оказалась заблокирована на фискальной орбите Великобритании. Трудности начались в 1833 г., когда султан Махмуд II столкнулся с восстанием своего египетского наместника Мухаммеда Али, которое грозило положить конец империи. Лишь поспешное вмешательство России не позволило Али захватить Стамбул. Боясь потерять власть, Махмуд II обратился за поддержкой к британскому флоту. В 1838 г. он подписал неравноправный Балта-Лиманский договор, который сделал Турцию своего рода фискальным вассалом Великобритании. Британские купцы получали свободный доступ на османские рынки без соответствующего доступа турок на английские рынки. В обмен на эту огромную услугу Британия помогла османам разгромить египетскую армию, наиболее известной стала британская бомбардировка Акры в Иерусалиме в 1840 г. После этого дешевая иностранная мука и текстиль, импортируемые английскими купцами, неуклонно ослабляли внутреннюю промышленность Османской империи, которая не имела возможности замедлить импорт. Империя до последнего дня своего существования импортировала больше, чем экспортировала. Чтобы компенсировать потерю дохода от таможенных сборов, она стала взимать больше налогов с балканских государств, подливая масла в огонь освободительных движений в Сербии, Болгарии, Валахии и Молдавии. Этот способ уклонения от уплаты имперских налогов впоследствии стал образцом для выжимания ресурсов из Азии, Африки и Тихого океана[458].

Дешевое зерно из-за рубежа, высокие внутренние налоги на пшеницу и преференции в отношении импортных товаров не могут объяснить всего, что произошло в судьбе Турецкой и Австро-Венгерской империй в Европе XIX в. Тем не менее обе аграрные империи страдали от конкуренции, прямой и косвенной, из-за поставок дешевого зерна по Черному морю в 1840-х гг. и Атлантическому океану в 1860-х гг. Мощь некогда могущественных империй истощалась по мере снижения их способности черпать ресурсы из собственной торговли зерном.

Другие европейские империи, научившиеся поглощать импортное зерно, стали великими державами. Германия и Италия построили глубоководные порты и субсидировали создание внутренних железнодорожных сетей, по которым перевозилось и распределялось иностранное зерно и другие виды продовольствия, продаже которых способствовали портовые мельницы (включая свинину, масло и говядину). Строительство железных дорог и низкие тарифные барьеры были излюбленной политикой итальянского премьер-министра графа Камилло Бенсо ди Кавура. Однако к 1880-м гг., чтобы облегчить бремя парадокса Рикардо (падение цен на сельскохозяйственные угодья), эти государства ввели тарифы на импорт зерна. Налоги на импортную пшеницу замедлили снижение сельскохозяйственной ренты, однако ценовая конкуренция с иностранными поставщиками препятствовала внедрению сельскохозяйственных инноваций в этих государствах[459]. С другой стороны, налоги, полученные от огромных объемов иностранной пшеницы, ввезенной после 1846 г., внесли существенный вклад в национальный бюджет этих и других государств — импортеров зерна.

В то время как основная часть богатств таких физиократических империй, как Россия и США, была сосредоточена на периферии, европейские государства, потреблявшие зерно и облагавшие его налогами, например, Германия и Италия, аккумулировали богатства в своих столицах. Города, процветавшие за счет дешевой еды, пытались дать отпор. Мельники и другие переработчики зерна в европейских городах — потребителях пшеницы поначалу сопротивлялись зерновым тарифам, но затем им удалось согласовать новую замысловатую систему исключений и преференций в отношении зерна. Государства ввели возвратную пошлину на все зерно, используемое для производства экспортируемой муки. Во Франции, например, мельник, экспортировавший десять тысяч мешков муки во французскую колонию в 1892 г., получал сертификат на 2900 долларов, который покупали зернотрейдеры, чтобы снизить свои тарифные расходы. Таким образом, зерновой налог был меньше, если мука, хлеб или галеты, произведенные в городах, накапливающих пшеницу, экспортировались в «голодный мир» за пределами Европы[460]. Тарифы на импорт пшеницы помогали строить железные дороги и линкоры, поэтому европейские государства боролись друг с другом за потенциальные рынки в Азии, Африке и Тихом океане. Переработка продуктов питания из-за океана и продажа их за границу стали новой работой европейских государств.

Тесную связь между зерном и империей порой трудно заметить, хотя ее вехи встречаются повсюду. Когда в 1701 г. Пруссия перенесла свою столицу из Кёнигсберга в Берлин, архитекторы возвели грандиозную мраморную колонну, символизировавшую центр империи, ее нулевую милю. У этой вехи было глубокое историческое значение. В 20 г. до н. э. император Цезарь Август воздвиг в Риме обелиск, названный Milliarium Aureum (золотой мильный камень). Обелиски поменьше отмечали каждую милю до границы империи. Все дороги вели в Рим, потому что таким образом их строили армии. Когда в 330 г. проконсул Константин увидел упадок Рима, он приказал воздвигнуть еще одну колонну в Виза́нтии. Вскоре город был переименован в Константинополь — город Константина — и объявлен новой столицей Римской империи.

Почти тысячу лет спустя французские и прусские короли, каждый из которых хотел, чтобы его государство стало таким же процветающим, как Римская империя, установили подобные вехи в своих столицах, возможно, даже не осознавая всю глубину заложенного в них смысла. В Италии мильные камни остались со времен древнего Рима. Французский нулевой километр находится перед Собором Парижской Богоматери неподалеку от императорской резиденции Тюильри. Берлинская золотая веха расположена на мосту рядом с руинами укрепленного замка. В 1730 г. там были установлены изысканные скульптуры, а площадь переименовали в Дёнхофф-плац в честь Александра фон Дёнхоффа — прусского героя Войны за испанское наследство (1701–1714), чья армия отбила французские войска под командованием Людовика XIV. До 2000 г. на немецких государственных картах Европы отмечалось расстояние от каждого города до берлинского золотого мильного камня. На основании этих данных разрабатывались планы сражений для каждого крупного конфликта в Германии. Лишь в 2000 г., уже после воссоединения Германии, немецкое правительство заменило золотой мильный камень на Бранденбургские ворота.

Эти новоявленные «императоры», по всей видимости, не понимали, что римские мильные камни отмечали расстояние не от колыбели власти, а от золотого продовольственного запаса империи — ее зерновых складов. Общественные зерновые склады, называемые horrea, располагались вокруг золотого мильного камня. Миля (millepassus) первоначально соответствовала тысяче шагов римского солдата, а солдатский шаг — двум обычным шагам. В былые времена военачальники редко пользовались картами, их стратегия основывалась на длинном перечне аванпостов, рядом с каждым из которых указывалось количество миль. Конечная точка обозначала расстояние в милях от римского зерна до врага. Как и в истории, пересказанной Парвусом, зерно постепенно употребляли в пищу перевозившие его рабы и волы. По количеству мильных камней военные стратеги Рима вычисляли размер дорожного сбора, необходимого, чтобы добраться до места. Вехи одновременно обозначали расстояние, трудозатраты, время и внешние границы империи: каждый форпост становился все более дорогой обороняемой позицией вдали от хранящегося в Риме зерна — его золотого ядра[461].

Государство всеобщего благосостояния возникло в Древнем Риме как способ минимизировать хаос, который мог породить торговый город, населенный множеством безземельных рабочих. Раз в год сотни тонн зерна свозили к центральной вехе Римской империи. Примерно через месяц после сбора урожая на мероприятии под названием annona в столице измерялось количество собранного зерна. В III в. до н. э. все граждане и солдаты раз в месяц получали монету, которую затем обменивали на зерно. Ко II в. н. э. империя стала бесплатно выдавать римским гражданам ежемесячный зерновой паек в виде хлеба. К тому времени вокруг мильного камня образовался общий рынок для торговли другими товарами. Римская империя строила все больше военных дорог, ведущих к столице (capita viarum), по этим же магистралям доставляли солдат, материалы и продовольствие к ее внешним границам во время захватнических войн. Берлин и Париж хотя и претендовали на имперское величие, не обладали достаточным запасом зерна и благоприятным для морских перевозок расположением, которые археологи и историки считают обязательными условиями формирования таких древних империй, как Рим[462].

Нулевой километр Пруссии сегодня представляет собой заросший, по большей части заброшенный парк, заваленный мусором. Отказ современных немцев от этого золотого мильного столба несложно объяснить. В 1930-х гг., когда к власти пришли нацисты, Адольф Гитлер представлял себе, что Третий рейх будет радиально расширяться вовне из начальной точки — берлинского золотого мильного камня, и потому построил штаб-квартиру канцлера в нескольких кварталах от него.

После поражения Гитлера советские войска поспешили захватить центр Третьего рейха. Когда железный занавес опустился на Европу, Советы потребовали, чтобы золотой мильный камень Рейха находился на подконтрольной им стороне города. Монумент оставался в оккупированной Советским Союзом части Восточного Берлина на протяжении сорока лет. К 1960-м гг. Германская Демократическая Республика избавилась от всех памятников в честь королей и принцев. Затем после падения Берлинской стены в 1989 г. карта Европы вновь изменилась. Потрескавшаяся табличка рядом с мильным камнем гласит, что после воссоединения Берлина городское собрание решило оставить за площадью название Дёнхофф-плац, а мильный указатель посвятить либеральной диссидентке, являвшейся потомком прусского офицера. Графиня Марион Дёнхоф бросила университет, когда в 1930-х гг. к власти пришли нацисты, предположительно участвовала в неудавшемся покушении на Гитлера, а после Второй мировой войны работала редактором либеральной берлинской газеты. Несколько старых памятников вернули на площадь, но все они теснились на крошечном пятачке, придавая парку вид кладбища, на котором могильщик по рассеянности переставил надгробия.

Совершенствование внутренних маршрутов доставки зерна было приоритетом для прусского государства с момента его зарождения в 1871 г. Захватив Эльзас-Лотарингию, прусская армия столкнулась с досадной проблемой. Большая часть Эльзас-Лотарингии получала зерно из бельгийского Антверпена, куда его в свою очередь привозили с другой стороны Атлантического океана. Признавая, что в момент своего зарождения Германия зависела от иностранного зерна, армия считала, что ради сохранения государства импорт необходимо ограничить. В 1870 г. в Антверпене было достаточно зерна, чтобы прокормить немецкие войска, однако этот портовый город держал нейтралитет и мог поставлять продовольствие армии любой страны и даже послужить базой для сухопутного вторжения на европейский континент. Великобритания тоже это понимала. И действительно, как только началось вторжение Германии во Францию, Британия объявила обеим сторонам, что Бельгия с ее зерновым портом Антверпеном была нейтральной зоной, и что тридцать тысяч британских солдат готовы высадиться в порту, чтобы держать его открытым. В случае вторжения в Бельгию Пруссии или Франции Британия поклялась встать на сторону их противника. За восемьдесят лет до этого Наполеон Бонапарт уже захватывал Антверпен — пистолет, нацеленный в самое сердце Британии. Этого нельзя было снова допустить[463].

Такие зерновые порты, как Рим, Антверпен, Стамбул и Нью-Йорк, могли накапливать огромные объемы зерна, что внушало империям определенные опасения. Для европейских империй небольшое государство вокруг порта Антверпен не представляло угрозы, как и приходящая в упадок империя с центром в Стамбуле[464]. Историки европейских империй утверждают, что раздел Африки в ходе гонки за этот континент в 1880-х гг. осуществлялся по той же схеме: сначала найти портовый город, затем его реку. Это могло стать основой мощного государства. В результате, по утверждению историков, Британия и другие европейские империи позаботились о том, чтобы реки были свободными зонами. Ни одному африканскому государству (или империи, претендовавшей на его территорию) не позволялось единолично контролировать ни обширный аграрный регион, ни и оба берега крупной реки. После деколонизации большинство рек так и остались разделительными линиями между соперничающими государствами. Единственным исключением был Египет[465]. Так что хотя зерновой порт Антверпена и был бы желанным приобретением для еще формировавшейся в 1871 г. Германской империи, он точно так же представлял собой угрозу и лакомый кусок для других империй, особенно Великобритании, Франции, Испании и Нидерландов.

Для землевладельцев в тех частях Германии и Италии, которые прежде поставляли зерно, наплыв дешевого продовольствия из Америки стал долгосрочной проблемой. Новое международное разделение труда, сосредоточенное в Атлантическом океане, снизило мировые цены на пшеницу, что привело к падению стоимости европейской земли и поставило прусских землевладельцев и фермеров в безвыходное положение. Это и был парадокс Рикардо: улучшения привели к снижению цен на сельскохозяйственные земли. Землевладельцы в восточной Германии саркастически рассуждали о том, какой будет «новая нормальность» после аграрного кризиса. Поговаривали, что каждому фермеру в Бранденбурге придется освоить новый севооборот: «пшеница, рожь, закладная, пистолет»[466].

Землевладельцы требовали введения налогов на импортируемое зерно и специальных тарифов на железнодорожные перевозки. Германская империя попыталась ответить на трудности, вызванные наплывом дешевого продовольствия из-за океана, втягиваясь внутрь, как черепаха, поддерживая внутреннюю торговлю льготными тарифами на перевозки по национализированным железным дорогам, одновременно ограничивая поток дешевого продовольствия и получая от этого прибыль[467]. Новая коалиция землевладельцев, выступавших против свободной торговли, создала в 1876 г. Немецкую консервативную партию. Позднее критики насмешливо называли создавших ее промышленников и землевладельцев «союзом железа и ржи», поскольку они облагали налогами импортный металл и зерно, что было на руку как производителям, так и фермерам.

Самыми ярыми противниками налога на зерно были рабочие, особенно социал-демократы, выступавшие за дешевые продукты из Америки. Современные ученые склонны забывать, что марксистские партии по всей Европе с энтузиазмом поддерживали свободную торговлю и лишь самые консервативные профсоюзы выступали за введение тарифов. В 1878 г. Отто фон Бисмарк, первый канцлер Германской империи, воспользовавшись тем, что анархисты совершили покушение на жизнь Вильгельма I, запретил членам Социал-демократической партии проводить предвыборные кампании, произносить речи и выпускать газеты. Этот запрет нарушил политический баланс в стране, сделав возможным обложение налогом пищи немецких рабочих[468].

План консерваторов по восстановлению Германской империи с центром в Берлине был тщательно выверен. Бисмарк заявил, что тариф на импорт зерна не только «обеспечит империи новые источники дохода», но и будет прост в применении. Он предложил ввести налог на ввозимые в империю товары, ограничить импорт зерна путем повышения цен на его перевозку, а затем субсидировать внутренние перевозки продовольствия[469]. Однако оказалось, что замедлить импорт продовольствия через глубоководные порты Антверпена и Роттердама к 1878 г. было уже весьма проблематично, поскольку не только зерно, но и мука, охлажденная говядина и мясные консервы угрожали европейским землевладельцам.

В 1879 г. вновь сформированное правоцентристское правительство стало еще активнее вмешиваться во внутреннюю торговлю. Оно не только ввело тарифы на импорт зерна, но и национализировало основные железнодорожные коридоры. Правительство было убеждено, что частные железные дороги никогда не стали бы работать в интересах государства. Антисемиты как из либеральной, так и консервативной партий утверждали, что причиной депрессии 1873 г. были евреи, владевшие самыми важными железнодорожными коридорами[470]. «По моему мнению, — заявил Бисмарк, — мы медленно истекаем кровью из-за недостаточной защиты… Давайте закроем наши двери и возведем некоторые барьеры, чтобы сохранить для немецкой промышленности хотя бы внутренний рынок»[471].

Имперские консерваторы тоже стремились увеличить урожайность пшеницы к востоку от золотого мильного камня в Берлине, но не преуспели в этом. После тщательного изучения американского зернового хозяйства и маркетинга в 1881–1883 гг. прусское правительство создало Прусскую колонизационную комиссию. Она должна была скупить у поляков крупные поместья к востоку от Берлина. Эти земли, захваченные при разделе Польши в 1790-х гг., находятся на территории нынешней Польши между Гданьском и Познанью. Выкупленные поместья надлежало разбить на фермы площадью около 35 акров каждая по образцу американских ферм Среднего Запада и распределить между немецкими фермерами. В этом и заключалась ошибка: участки были слишком малы для механизации. План заключался в том, чтобы полноценно конкурировать с американской пшеницей и самостоятельно отправлять зерно в Берлин с востока. Окончательные затраты на этот проект к 1918 г. превысили 1 млрд дойчмарок, однако объем поставляемого в Пруссию зерна был смехотворно мал[472].

Затем консервативные ученые в Германии выстроились в очередь, чтобы переосмыслить историю древних империй в соответствии с новой доктриной имперской самодостаточности. Генрих фон Трейчке, профессор истории и член прусского рейхстага, разработал историю мировых империй, которая оправдывала введение Германией высоких пошлин. В своих популярных лекциях, позднее опубликованных в книге «Политика», он заявил, что македонцы победили греков потому, что греки были слишком космополитичными. А Римская империя, продолжал он, пала после того, как начала импортировать дешевое зерно из Африки: «Если бы импорт зерна из Азии и Африки был вовремя ограничен, старый земледельческий класс не погиб бы, и социальные условия остались бы здоровыми. Вместо этого римским купцам было позволено покупать дешевое африканское зерно, что привело к обнищанию итальянских крестьян… и превратило Кампанью, сердце страны, в бесплодную пустыню». Космополитизм и международная торговля, продолжал он, угрожают империям, старым и новым. Трейчке подкрепил свое и без того шаткое утверждение откровенным антисемитизмом. По его словам, самое разрушительное воздействие на каждую древнюю империю оказывали евреи: «Какая опасная дезинтегрирующая сила таилась в этом народе, который мог скрываться под личиной любой национальности»[473].

Немецкие консерваторы винили во всех бедах не только евреев и свободную торговлю, но и перевозчиков, а именно частные железные дороги, существовавшие за счет доставки американского зерна в крупнейшие города Европы. Торговцы переправляли иностранное зерно вверх по Рейну из Антверпена, откуда железные дороги услужливо доставляли это опасное дешевое продовольствие в промышленные города, особенно в западной части Федеративной Республики Германия. Консерваторы надеялись, что полная национализация железных дорог, устранит давление дешевого иностранного зерна и укрепит золотой мильный камень в Берлине[474].

Однако новые налоги Германии на зерно в силу соглашений о наибольшем благоприятствовании между странами невозможно было ввести сразу, и министрам иностранных дел пришлось приложить немало усилий, чтобы отозвать целый ряд препятствующих этому двусторонних соглашений между Германией и другими государствами.

Обложение налогом потока иностранного зерна было не просто поблажкой землевладельцам. Сборы направлялись в федеральную казну и были большим подспорьем для дальнейшего развития государства. Налоги на импортное зерно и железнодорожные сборы были двумя основными источниками пополнения прусского бюджета. Оба вида налогов на иностранное зерно — пошлины и высокие железнодорожные тарифы на его перевозку по территории Германии — давали империи средства, необходимые для выкупа мелких федеральных княжеств, не желавших подчиняться Германской империи[475]. Немецкие экономисты того времени видели в основном военные, а не экономические преимущества зерновых пошлин, хотя в силу профессии все же признавали, что дешевое продовольствие выгодно всем, кто не является землевладельцем. Они отметили, что к 1881 г. двойная угроза дешевого продовольствия и дешевого транспорта сократила число земледельцев в Англии до менее чем 8,5 % населения при среднеевропейском показателе от 35 до 69 %. Лишь обложив дешевое зерно налогом, Германия могла обезопасить себя от голода в случае войны[476]. Что не менее важно, налог на дешевое импортное зерно позволил Германии и Италии наращивать военные бюджеты без повышения налогов на землю. С одной стороны, дешевое зерно создавало европейские государства, с другой — давало им ресурсы для убийства людей.

Прусские экономисты также подчеркивали, что льготные тарифы для внутренней торговли создали синергию между промышленностью и сельским хозяйством. К тому же побочные продукты промышленности и химические удобрения пусть и незначительно, но повысили урожайность. Революционный процесс Габера — Боша и дальнейшее углубление человеческого понимания азотного цикла стали результатом интенсивных немецких исследований в области повышения урожайности сельскохозяйственных культур.

Однако теория о том, что тарифы помогают повысить производительность, при ближайшем рассмотрении рассыпается. Пройдут десятилетия, прежде чем процесс Габера — Боша начнет применяться для повышения урожайности. И даже с азотными удобрениями песчаная почва Бранденбурга никогда не превратится в чернозем Канзаса или Подолья[477]. Спустя двадцать восемь лет после введения в Германии налогов на импортное зерно Парвус с горечью констатировал, что, отделив империю от мирового рынка, они на четверть века задержали прогресс прусского сельского хозяйства. «Здесь мы имеем яркий пример того, — негодовал Парвус, — как политика капиталистического государства противоречит интересам капиталистического развития»[478].

Привязка к золотым мильным столбам имела обратные последствия за пределами страны. Зерновые тарифы Германии в большей степени препятствовали экспорту зерна из других сельскохозяйственных империй Европы, чем из Соединенных Штатов. По данным торговых палат портовых городов Германии, поставки пшеницы по железной дороге из подконтрольной России Польши или через такие немецкие порты, как Гамбург, после введения зерновых пошлин практически сошли на нет. Российское зерно все чаще вывозилось дальше на северо-восток и юго-запад Германии, в обход контролируемых государством и препятствующих импорту пшеницы железных дорог[479]. Иностранная пшеница кормила прусскую армию, которая аннексировала Эльзас-Лотарингию и укрепила Германскую империю в 1871 г. Однако укрепившись, прусское государство, подобно легендарному королю-глупцу Кануту, захотело повелевать океанами, контролировать их приливы и отливы. В то время как новые налоги и железнодорожные тарифы питали национальную казну, они также повышали градус напряженности внутри государства, а эту проблему деньгами решить невозможно. Южным и западным промышленным регионам нравилось дешевое зерно из Антверпена, поскольку оно снижало стоимость рабочей силы. А европейские землевладельцы в зернопроизводящих регионах, в основном на севере и востоке, продолжали жаловаться на то, что импорт иностранной пшеницы так и не прекратился. Тарифы едва ли могли сдержать волны атлантического продовольствия, хлынувшие в Пруссию. Немецкий тариф на импорт 1879 г., сначала составлявший 10 % от стоимости зерна, а затем поднявшийся до 30 %, лишь незначительно сократил объем поставок[480].

Французские фермеры и землевладельцы тоже были недовольны дешевым зерном из Америки. Введенный в 1881 г. во Франции тариф на импорт сначала, как и немецкий, составлял 10 % от стоимости зерна, затем был повышен в 1885 и 1887 г.[481] К концу века Франция, Италия и Германия облагали иностранное зерно налогом в размере чуть более одной трети его стоимости в порту. Как и Германия, Франция инвестировала полученные таким образом средства в крупные инфраструктурные проекты. Так называемый план Фрейсине, разработанный министром общественных работ Франции Шарлем де Фрейсине, гарантировал выплату более 4 млрд франков по облигациям, выпущенным для строительства железных дорог и каналов, соединявших сельские регионы с французскими городами. Как и в Германии, план обложения налогом американского и российского зерна для улучшения черных троп, соединявших городские центры Франции с ее глубинкой, одновременно укрепил государство и пользовался большой поддержкой сельского населения[482].

Зерновая мощь подпитывала национальную экспансию великих держав, однако обложение налогом импортного зерна лишь продлевало действие парадокса Рикардо. В сельских районах Европы цены на землю неуклонно снижались, начиная с зернового вторжения в конце Гражданской войны в Америке и вплоть до конца века[483]. Зерноуборочные машины с паровым двигателем по-прежнему жали самую дешевую пшеницу в степях Южной России, на северных равнинах США, а вскоре и Канады, в аргентинских пампасах, на восточной и западной окраине Австралии. Больше всех от повышения технологической сложности выращивания зерна и, как следствие, удешевления продуктов питания выиграли рабочие в период с 1840-х по 1870-е гг., а затем после Аграрного кризиса 1870-х гг. — так называемые великие державы Европы. Зерновые державы Европы старались выжать максимум прибыли из этой золотой жилы, чтобы соединить золотые мильные камни своих стран железными дорогами, наладить связи между сельской местностью и городом и ввязываться в военные авантюры за рубежом.

Тарифы, введенные Францией и Германией после 1879–1881 гг., оказали сильное влияние на мировые зерновые пути. Немецкое государство ввело высокие пошлины и повышенные железнодорожные тарифы на перевозку зерна, поступавшего через границу с востока. В то время как Германия пыталась принудительно направить прибыль от дешевого иностранного зерна в государственную казну, торговцы корректировали черные тропы, чтобы избежать непомерных железнодорожных ввозных пошлин на иностранное зерно. Чтобы сократить расходы, российские зерноторговцы все чаще везли зерно на север в балтийские порты, а затем по воде в порты Балтийского и Северного морей. В результате зерно, которое раньше поступало в Германию непосредственно через российско-германскую границу, теперь перевозилось по субсидируемым российским линиям, а затем из российских портов на Балтийском море направлялось в немецкие порты. Необходимость преодолевать дополнительное расстояние по воде ставило под угрозу поставки российского зерна в Германию в военное время.

Кроме того, помимо дополнительного дохода, который направлялся на производство дорогостоящих линкоров, новые тарифы создали порочный стимул для захвата европейскими государствами рынков в Африке, Азии и на Ближнем Востоке. Поскольку импортное зерно не облагалось налогом в Германии и Франции, если мельники и пекари реэкспортировали произведенные из него продукты, мельники в портовых городах воспользовались этой лазейкой. Если бы европейским государствам удалось найти экспортные рынки для европейской муки, они cмогли бы продолжать импортировать дешевое зерно. Тарифная скидка на экспорт продуктов перемола (муки, галет, макарон и печенья, например) с лихвой окупала объем зерна, пошедший на их производство[484]. Таким образом, зерно, поступавшее в Европу, либо укрепляло европейский военный потенциал (за счет тарифов), либо субсидировало европейские авантюры за рубежом, предоставляя льготы портовым мельницам и фабрикам, если они экспортировали муку, галеты и макароны в имперские владения. Бенефициарами были реэкспортеры муки, коррумпированная таможенная инфраструктура и производители оружия для имперских армий. Мечты об имперских рынках витали в торговых палатах портовых городов Франции, Германии, Нидерландов, Австро-Венгрии и Бельгии.

Внедрение Антверпеном и Роттердамом венгерского метода помола мешало попыткам Германии замедлить поступление дешевого зерна из-за океана. К 1880-м гг. белая мука, производимая в этих городах, стоила гораздо дешевле той, что поступала из Германии или Австро-Венгрии. Арендная плата и цены на зерно продолжали снижаться, и осенью 1882 г. в Германии началась вторая депрессия. К 1885 г. Германия и Франция увеличили свои пошлины на импортную пшеницу в четыре раза. Попытки отреагировать на падение цен привели к тотальной тарифной войне между Германией и Россией, которая все более накалялась с 1885 по 1890 г. К 1887 г. немецкий экспорт в Россию упал почти на 50 % по сравнению с уровнем 1880 г.[485]

Начиная примерно с 1878 г. империи устремились вовне; мильный указатель не мог их удержать. Конечно, европейская одержимость колонизацией была не нова, но после 1879 г. насилие во имя открытия новых рынков достигло запредельного уровня. Яркими примерами этой агрессии служат Англо-зулусская война 1879 г., Франко-тунисская война 1881 г., захват Россией у Ирана региона к востоку от Каспийского моря в 1881 г., Англо-египетская война 1882 г. и голландское вторжение в султанат Ачех в Индонезии. Европейские государства устанавливали жестокие колониальные правительства по всей Азии, Африке и Ближнему Востоку. Это был раздел Африки, Азии и Большая игра на Ближнем Востоке. Процветающие европейские государства сражались друг с другом за имперские рынки.

Однако преимущества этой гонки за имперское влияние оказались иллюзорными. Экономист и сторонник свободной торговли Джон А. Хобсон наиболее убедительно доказал, что борьба за Африку, Азию и Ближний Восток принесла куда меньше выгод, чем издержек. Он подсчитал, что в 1900 г. общий объем торговли Великобритании с британскими владениями или зависимыми территориями в Африке, Азии и на Ближнем Востоке составил всего 9 млн фунтов стерлингов, «в то время как расходы, прямо или косвенно связанные с приобретением, управлением и обороной этих владений, потребовали неизмеримо больших затрат»[486]. Империализм в Африке, на Ближнем Востоке и в Азии, рассматриваемый в целом, возможно, не имел большого экономического смысла, поскольку лучшими торговыми партнерами Европы были Соединенные Штаты, Россия и другие европейские государства, однако таможенная инфраструктура делала имперскую экспансию по-своему выгодной.

Ответом европейских империй на удешевление еды стало укрепление армии и флота, однако в Османской и Цинской империях, где борьба с дешевой иностранной едой стремительно истощала казну, дело обстояло иначе. Подданные империи Цин, особенно в портовых городах, потребляли огромное количество калифорнийской муки и продуктов из нее, в результате чего изменился рацион горожан: вместо риса и лапши они все чаще покупали хлеб и пироги[487]. Эти две империи заложили свое будущее на международных рынках облигаций. Чтобы конкурировать с немецкой, французской, британской и итальянской империями, Османская и Цинская империи выпускали облигации и прокладывали невероятно длинные железные дороги, строили глубоководные порты и торговый флот. Они брали и брали в долг практически бесконтрольно[488]. Чтобы покрыть растущие расходы на инфраструктуру, Османская и Цинская империи позволили международным компаниям взять на себя сбор налогов, что было опрометчивым решением. Китайская морская таможенная служба (основанная в 1854 г.) формально являлась международной, однако почти все таможенные агенты были британцами. Ее сотрудники облагали налогом джонки, пересекавшие Желтое море, но освобождали от пошлин пароходы, принадлежавшие Великобритании. Управление государственного долга Османской империи (УГДОИ), основанное в 1881 г., было сформировано британскими, французскими и немецкими держателями облигаций, хотя, по словам Парвуса, французские администраторы имели в ней наибольшее влияние. Каждое налоговое управление имело свою внутреннюю полицию и обладало почти полной автономией в рамках государства. Османский султан мог проверять бухгалтерские книги соляной и табачной монополий УГДОИ, а правитель империи Цин делал то же самое в отношении внутренней таможни в Китае, но ни один из них не имел возможности повлиять на их методы сбора налогов. По сути, это были контролируемые европейцами налоговые органы — государства внутри государств, которые выступали гарантами по османским и китайским имперским облигациям и медленно выплачивали долги, взятые сельскохозяйственными империями. Обнаруженные в дальнейшем Парвусом факты, доказывающие, что УГДОИ фактически контролировало Османскую империю и целенаправленно вело ее к краху, легли в основу убежденности Розы Люксембург и Владимира Ленина в опасности империализма[489].

Самодержавная Российская империя иначе отреагировала на угрозу дешевого американского зерна. Подобно османским и китайским финансовым учреждениям, Русско-китайский банк, созданный летом 1895 г., вводил железнодорожные тарифы, грузовые и таможенные сборы в своих расширяющихся восточных владениях. Хотя технически банком управляли французские держатели облигаций в азиатских провинциях России, царь мог наложить вето на его действия, а министр финансов России Сергей Юльевич Витте следил за тем, чтобы вся переписка банка велась на русском языке. В то время как функции государства в государстве, возможно, мешали Российской и Цинской империям, агенты Русско-китайского банка преуспели в продвижении имперских интересов России. Русско-китайский банк помог заставить Японию отказаться от территории, отвоеванной у Китая в ходе Японо-китайской войны, — жизненно важного Ляодунского полуострова в Желтом море[490]. Но, как мы увидим далее, ставка России на влиятельных держателей облигаций как инструмент для продвижения своих интересов в Тихом океане не сыграла. Османская, Цинская и Российская империи стремились укрепить свои внутренние логистические пути, чтобы наладить поставки продовольствия, однако усилиями независимых налоговых структур они оказались практически разрушенными к началу Первой мировой войны. К 1914 г. эти империи рухнули окончательно.

Небольшая группа революционеров-интернационалистов и в первую очередь Парвус представляла себе центр мира иначе, чем имперские мильные камни в Риме и Стамбуле, Берлине и Париже. Обелиск в честь Парвуса установлен на маленьком островке на реке Хафель примерно в тринадцати милях к юго-западу от памятника Дёнхоффу. Монумента нет ни на одной туристической карте Германии, и все же это весьма любопытная, альтернативная и радикальная веха в самом центре мира. Обелиск стоит перед домом Парвуса, однако на табличках возле него упоминается лишь застройщик, продавший ему землю. Даже доказать, что обелиск принадлежит именно Парвусу, сложно, поскольку он уничтожил свои записи перед смертью. Как бы то ни было, обелиск имеет историческую ценность сам по себе, ведь это колонна, вывезенная из французской императорской резиденции Тюильри, которую революционеры занимали с 1789 по 1792, затем в 1830 и 1848 и, наконец, с 1870 по 1871 г., когда коммунары сожгли императорский дворец дотла. Для Парвуса эта разрушенная опора империи стала золотым мильным камнем мировой революции и символом конца великих держав Европы, питаемых зерном.

Парвус умер в сотнях футов от своей колонны в 1922 г., однако перед этим успел (больше, чем любой французский или немецкий император) перекроить карту мировых торговых узлов, портов и столиц. Едва ли он сделал это сам, однако он лучше своих современников понимал, что зависимость империи от невидимых маршрутов импорта зерна делала их слабее, чем они чванливо пытались себя преподнести. Опорные точки мира создаются не прокламациями и даже не битвами; они стоят на фундаменте, лежащем в основе дорог, ведущих к каждой империи в мире и от нее; они указывают, где находится основная пища народа и сколько времени потребуется, чтобы доставить ее солдатам и гражданам. Если не решить эту основную логистическую проблему, империя будет голодать, а если империя не способна обеспечить своих подданных продовольствием, она рано или поздно сталкивается с угрозой революции и государственного переворота.

В своей диссертации 1891 г. и статье 1895 г. «Мировой рынок и аграрный кризис» Парвус утверждал, что дешевая американская еда изменила мировые продовольственные пути, приведя Европу к кризису 1873 г. Приехав в Берлин в 1892 г., он понял, что самопровозглашенные империи отвечают на изменение продовольственных маршрутов строительством линкоров и подводных лодок. А такие аграрные империи, как Российская, Османская, Цинская и Габсбургская, не имели шансов выжить в мире, где океаны зерна текли бы из Одессы, Нью-Йорка или Сан-Франциско в любой океанский порт, где имелось золото, чтобы за него заплатить.