Финансовый кризис 1873 г. разразился, когда парадокс Рикардо со всей силой обрушился на Европу. По мере того как нитроглицерин, трансатлантический телеграф, Суэцкий канал и фьючерсный рынок перестраивали мировую иерархию зерновых портов, изменялись и границы земельных угодий. Пшеничные поля Канзаса стали ближе к Лондону, чем крестьянские хозяйства Кракова или Херсона. Рынок займов, который словно маятник стабильно функционировал на протяжении четырехсот лет, разбалансировался, когда во всем мире изменились модели торговли зерном. Попытки Лондона привлечь кредиты по мере пересечения торговых путей спровоцировали глобальную волну банкротств и привели к финансовому хаосу. Финансирование производства продовольствия изменилось, когда фьючерсный рынок частично заменил многовековую систему товарного кредита. Новая линейная система кредитования простиралась от фьючерсного рынка до ворот фермеров. Парвус был еще ребенком, когда Беларусь[394], Херсон и Одесса столкнулись с острой конкуренцией со стороны этой новой системы кредитования и полученного благодаря ей зерна. Понимание того, как переплетение международных торговых путей может привести к кризису, заставило Парвуса пересмотреть теорию Карла Маркса. Он дополнил ее более глубоким пониманием глобальных торговых коридоров и того, как удешевление товаров может привести к огромным излишкам и облегчить жизнь рабочих. Постоянно перемещаясь по Швейцарии и Германской империи, чтобы не попасться преследовавшей его в России и Германии тайной полиции, Парвус разъяснял свои доводы в газетах, адресованных рабочему классу. Его идеи легли в основу мировой экономической системы Розы Люксембург, теории империализма Ленина и теории комбинированного и неравномерного развития Льва Троцкого. В дальнейшем Парвус развил эту теорию, уточнив, каким именно образом радикалы могут превратить войну в революцию.

^{Среднегодовой импорт пшеницы и муки в Великобританию в бушелях (мука в пересчете на пшеницу)}

^{Кейт Блэкмер}

Сто девяносто две широкие каменные ступени Потемкинской лестницы в Одессе ведут вниз к морю. Сегодня к востоку от лестницы поезда XXI в. подъезжают прямо к открытым грузовым отсекам кораблей, загружаются зерном и везут его в Катар или Ливорно, а порой путь одесской пшеницы лежит в Гонконг, Южную Африку или Токио. Эффективность планировки порта в наши дни поражает воображение. Стоя восточнее Потемкинской лестницы, вы словно оказываетесь на заднем сиденье огромного космического корабля, предназначенного для экспорта миллионов тонн чего угодно. Однако с точки зрения туристов вид козловых кранов, нависающих над железной дорогой и кораблями, делает Одессу менее романтичной, чем она была когда-то. Строительство порта завершилось в 1991 г., и Одесса вновь была во всеоружии для ведения мировой торговли.

Однако в 1860-х гг. зерновой порт Одессы не был готов к тому, как портативный нитроглицерин изменит мировые зерновые пути. На протяжении более семидесяти лет парусные суда подходили к его пристаням, чтобы купить русскую, польскую и украинскую пшеницу. Помимо зерна на складах Одессы, тысячи пудов (тридцатитрехфунтовых мешков) пшеницы хранились в ожидании парусников на борту барж на реках Днепр, Днестр и Южный Буг. Однако недавно построенным большим грузовым пароходам, которые после 1866 г. регулярно совершали короткие рейсы, было неудобно швартоваться в одесском порту. Пароходам с комбинированными двигателями, гребными винтами и грузоподъемностью около 20 000 т было сложно маневрировать в неспокойных водах узкой одесской гавани[395]. Даже парусные суда сталкивались с трудностями в Одессе. Судоводители жаловались на нерасторопность портовых рабочих, бюрократические таможенные проволочки и одесские банки[396]. Британские торговые представители, отправленные в Одессу для оказания помощи судоводителям, не относились к ним с должным вниманием и уважением. «Едва ли в какой-то другой порт, кроме Одессы, приходят корабельщики более низкого класса», — жаловался британский консул Юстас Клэр Гренвилл-Мюррей в 1869 г. «Пятеро из шести — необразованные углекопы из Шилдса или Сандерленда, — продолжал он, — но больше всего хлопот доставляют полуобразованные люди, которых моряки называют критиканами[397]». Гренвилл-Мюррей был смещен со своей должности, но одесские торговцы подтвердили, что судоводители, независимо от того, знают они законы или нет, сталкивались в своей работе со множеством преград, включая невнимание генерал-губернатора и небрежность портовых чиновников[398]^,[399].

Еще одной проблемой судовладельцев был узкий проход в Константинополь, который Османская империя могла перекрыть в случае войны, голода или восстания. Риск дополнительных налогов или задержек при оформлении документов в проливе всегда смущал коммерсантов[400]. В силу всех этих причин к 1869 г. стоимость перевозки бушеля пшеницы из Одессы в европейский порт составляла не менее двадцати пяти центов. Такое же количество пшеницы можно было привезти из Соединенных Штатов менее чем за двадцать центов, несмотря на то, что путь из Одессы был короче, занимал меньше времени и не пересекал самую глубокую часть океана[401]. Не удивительно, что после 1870 г. дешевое американское зерно (и мука) стало вытеснять российское в качестве основной пищи городского рабочего класса Европы.

Когда на рынки хлынуло дешевое зерно из Соединенных Штатов, европейские помещичьи хозяйства разорились первыми, как и предсказывал Рикардо. Уже в 1870 г., по словам очевидца из Берлина, «газеты пестрели объявлениями о продаже земли, которые соседствовали с рекламой новых компаний»[402]. Цены на сельскохозяйственные земли быстрее падали в Швеции, Германии, Великобритании и Ирландии, где выращивание зерна на малоплодородных землях имело большее значение, чем во Франции, которая могла похвастаться превосходными каналами и более диверсифицированным сельским хозяйством[403].

Проблемы были обусловлены не только существовавшими кредитными отношениями с обнищавшими фермерами, но и с банками. К ноябрю 1872 г. в Берлине и Вене на грани разорения оказалось несколько банков. Они столкнулись с той же проблемой, что и британские банки в 1866 г. Финансовые компании использовали векселя для получения займов под долгосрочные долговые проекты, особенно на процветающем рынке недвижимости в столицах. Промышленные и железнодорожные промоутеры тоже активно брали кредиты на три или шесть месяцев для осуществления долгосрочных и нередко спекулятивных проектов[404]. И в Германии, и в Соединенных Штатах фирмы, потерпевшие крах первыми, по словам бухгалтеров ХХ в., «брали краткосрочные кредиты, а выдавали долгосрочные». Они действовали примерно так же, как компания Overend, Gurney & Co. в 1866 г., занимая на денежных рынках, которые использовались для торговли зерном со времен генуэзских и венецианских купцов. Если процентные ставки повышались, их кредит иссякал[405].

Банк Англии, обеспокоенный шаткостью положения банков в Вене и Берлине, удвоил эффективную процентную ставку по векселям с 3,5 до 7 % за время трех финансовых шоков: в ноябре 1872 г., июне 1873 г. и октябре-ноябре 1873 г. Первый шок сильнее всего ударил по одесским банкам, второй — по берлинским, а третий — по американским. Определить, что конкретно стало их причиной, трудно: похоже, что высокие процентные ставки были одновременно и причиной, и следствием этих паник. Банк Англии, например, объяснил повышение ставок нестабильностью венских и берлинских банков, а также рискованностью кредитования финансовых учреждений, находящихся на грани банкротства. При этом банки, бравшие кредиты на денежном рынке для участия в международной торговле, утверждали, что внезапное повышение ставок затрудняло получение кредита, необходимого для отправки товаров покупателю. Поскольку их товарные запасы томились в портах отправления, они были не в состоянии оплатить свои счета. В любом случае сначала обанкротились десятки одесских банков, а затем за период с мая по декабрь 1873 г. та же участь постигла большинство банков Вены и треть банков Берлина; к ноябрю того же года разорились два крупнейших банка Нью-Йорка. За три года объем банкротств в США достиг 650 млн долларов[406].

Прокатившаяся по всему миру волна банкротств приведет к тому, что векселя перестанут быть основой международной торговли продовольствием и межбанковского кредитования. Банкир Уолтер Баджот из журнала The Economist за несколько дней до своей смерти в 1873 г. предложил британскому казначейству создать краткосрочные казначейские векселя для замены шестимесячных переводных векселей[407]. Уж слишком велик был соблазн выпускать фальшивые векселя «свинья в обмен на бекон», которые приводили к тому, что долгосрочные заемщики накапливали краткосрочные долги, а затем оказывались не в состоянии их выплатить при повышении процентных ставок.

Через два года после начала паники 1873 г. торговец Чарльз Магниак подытожил проблемы, с которыми столкнулись зернотрейдеры, и то, как они привели к кризису: «Суэцкий канал в сочетании с паровым двигателем и трансокеанским телеграфом» перевели в разряд устаревших «все прежние механизмы торговли: склады, парусные суда, капитал, шестимесячные векселя и британского купца, чье ремесло перестало существовать»[408]. Парусные суда сохранились, а склады зерноторговцев и краткосрочные векселя изжили себя. В 1873 г. банкротство в Британской империи в первую очередь коснулось провинциальных торговцев, а затем спекулянтов, зависящих от векселей, включая инженеров и сталелитейщиков[409]. По мере того как менялись цены на продовольствие и способы его транспортировки из города в город и из порта в порт, вся глобальная коммерческая инфраструктура, использующая векселя, была перекроена заново[410].

Внезапное падение цен на перевозки, вызванное тем, что нитроглицерин сократил время в пути, ускорило наступление периода, который историки экономики называют первой волной глобализации (1871–1914). Колониальные товары стоимостью более пятидесяти центов за фунт, такие как кофе, сахар, серебро и хлопок, перевозили через Атлантический океан с 1600-х гг. Благодаря свободной торговле, мгновенному согласованию цен по телеграфу и устранению барьеров при помощи нитроглицерина цена транспортировки существенно снизилась, вследствие чего через океан стали перевозить более громоздкие и дешевые товары стоимостью менее пятнадцати центов за фунт, такие как пшеница, говядина и керосин. К 1880-м гг. американские и украинские фермеры уже вовсю использовали нитроглицерин для выкорчевывания пней, горных работ и выравнивания почвы, чтобы в дальнейшем засеять ее пшеницей.

Трудно представить себе объем зерна, пересекавшего Атлантику. Первая волна американской пшеницы докатилась до Европы незадолго до Гражданской войны. В период с 1855 по 1859 г. средний пятилетний показатель импорта пшеницы в Антверпен составлял всего 20 000 т. За период с 1860 по 1869 г. импорт зерна (в основном из Северной Америки) вырос почти в четыре раза — до 75 000 т. С 1870 по 1874 г. средний годовой объем снова увеличился почти в четыре раза, составив в среднем 276 000 т в год. Причем почти весь прирост пришелся на Соединенные Штаты. Как сказал один историк европейского транспорта, стало ясно, что «США могут стать крупнейшим зернохранилищем Западной Европы»[411].

Американские товары заполонили и российский экспортный рынок. За период с 1871 по 1880 г. общая стоимость американского экспорта продовольствия в Европу выросла с 32 млрд долларов до 231 млрд долларов, то есть на 611 %. Основной статьей экспорта была пшеница, ежегодные поставки которой увеличились в три раза с 31 до 154 млн бушелей, или по два бушеля в год на каждого европейца, жившего к западу от Рейна[412]. По сообщению The Moscow Times, в 1867 г. 44 % импортируемого Великобританией зерна поступало из России и только 14 % из США, а в 1873 г., напротив, 44 % британской пшеницы экспортировалось из США и лишь 21 % из России[413]. Экономисты того времени называли основными факторами вторжения американского зерна отмену европейских пошлин после 1845 г., введение золотого стандарта по всей Европе и появление пароходов[414]. Однако они, как правило, упускали из виду экологический и политический контекст: расколовшее империи распространение фитофтороза, влияние нитроглицерина на размещение портов, снижение трансакционных издержек, обусловленное постепенным отказом от векселей и появлением фьючерсного рынка. Все три фактора привели к бешеной конкуренции в европейской торговле, сокращению прибыли, получаемой за хранение зерна на складах, и созданию глобального продовольственного рынка.

Удешевление транспорта имело существенные вторичные последствия, помимо финансовых и коммерческих. В первую очередь за наплывом зерна последовали две массовые миграции населения. За следующие сорок лет более 30 млн европейцев пересекли Атлантический океан и поселились в Америке.

По сути, европейцы менялись местами с американской пшеницей. Они возвращались обратно на тех же судах, на которых ее привезли, как правило, в самых дешевых каютах третьего класса, прежде являвшихся грузовыми отсеками для зерна. За тот же период примерно столько же людей покинули Китай и Северную Индию, чтобы работать в Азии, Америке и на островах Тихого океана (многие в качестве наемных слуг). Перемещение европейцев из сельской местности в города было еще более масштабным, чем миграция через океаны, отчасти потому, что в городах продукты питания впервые стали дешевле, чем в сельских районах. В этот период, по словам одного историка, «из каждых семи человек, прибывших в Европу, один уезжал за границу, а четыре или пять — в город»[415].

Товарный кредит, когда-то основанный на векселях, был узурпирован тем, что после 1873 г. называлось линейной системой зернового кредита, опорой которой были комиссионные торговцы зерном, работающие на фьючерсном рынке. Чикагский фьючерсный рынок был создан для решения главной логистической проблемы армии Союза — доставки продовольствия на большие расстояния. Нестабильность гринбека в сочетании с приверженностью Военного министерства рыночному подходу побудили Чикагскую торговую палату создать фьючерсный рынок, который позволил бы покупателям и продавцам защититься от быстрого роста или падения цен на стремительно меняющемся рынке. Покупатель сельскохозяйственной продукции мог стать продавцом фьючерсов, а ее продавец — покупателем фьючерсов. Эти ставки на другую сторону нестабильного рынка, если они делались правильно, могли свести к минимуму риск внезапных колебаний цен.

Однако американский фьючерсный рынок предлагал не только ценовую безопасность — он также стал основой системы продовольственного кредитования, которая могла профинансировать снабжение питанием всей Европы. Американские железнодорожные компании уже приобрели некоторые черты банков: с 1850-х гг. они предоставляли ипотечные кредиты на землю, расположенную вдоль путей, а к 1860-м гг. стали выпускать элеваторные расписки на зерно, которые торговались как валюта. В 1870-х гг. банки в сотрудничестве с железными дорогами выдавали кредиты линейным компаниям, которые посылали комиссионных торговцев зерном на фермы, чтобы те давали фермерам кредиты в обмен на будущий урожай пшеницы.

На протяжении веков торговое кредитование осуществлялось между портами. Вторая, более неформальная система кредитования распространялась от банков через сельские магазины к фермерам. Эта система была такой же древней, как и американские колонии[416]. Начиная примерно с 1873 г. единый кредитный инструмент охватывал все этапы от порта до фермерских ворот. В некотором смысле линейные компании были похожи на филиалы центрального банка. Центральным банком, обеспечивавшим ликвидность линейных компаний, была Чикагская торговая палата. Начинающие молодые торговцы линейных компаний жили в западных городах, соблазняя местных фермеров ссудами, которые должны были погашаться зерном. В первые годы работы они выписывали фермерам чеки в обмен на подписанные контракты на будущий урожай.

Линейные компании были тесно связаны с железными дорогами. Каждая линейная компания обслуживала один железнодорожный коридор, собирая зерно для элеваторов, расположенных вдоль путей. Прямо в день подписания контракта линейная компания использовала его для продажи эквивалентного количества фьючерсов на пшеницу в Торговой палате, время от времени приобретая меньшую долю в качестве хеджирования. К началу 1870-х гг. сельское хозяйство вдоль железных дорог Среднего Запада оказалось в финансовой петле, когда десятки неизвестных кредиторов из европейских городов приобретали фьючерсы на пшеницу, чтобы заплатить тысячам неизвестных фермеров за ее выращивание[417]. Бульварные бароны, стремившиеся стимулировать экспансию на запад и расширить торговлю сельскохозяйственной продукцией на дальние расстояния, придумали, как объединить морской, банковский и магазинный кредиты, чтобы создать единый финансовый инструмент для стимулирования фермерства. Линейные компании обладали достаточным банковским капиталом, чтобы побудить фермеров выращивать зерно для все более удаленных рынков.

Мало кто из писателей понимал эту трансформацию лучше, чем Парвус. Примерно в 1871 г. его семья бежала из Беларуси, став жертвой одного из первых погромов в этом регионе. Погром (образовано от слова «гром») начинался с шествия по узким улочкам густонаселенных еврейских кварталов толпы православных христиан с хоругвями. Громом отзывался стук копыт казачьих лошадей, поскольку казаки под предлогом охраны порядка нередко возглавляли антиеврейские погромы. Четырехлетний Парвус, окруженный игрушками и семьей, тогда еще не понимал, что происходит. Позже он узнал, что красивые всполохи, которыми он любовался в свой последний вечер в Беларуси, были пожаром, устроенным православными христианами, чтобы изгнать всех евреев, включая его семью.

Родители Парвуса сначала поселились в крестьянской общине на Кубани. Однако, как позже писал Парвус, евреи «преследовались по политическим мотивам…теснились в ограниченном числе разрешенных для заселения городов, их свобода передвижения была сильно ограничена, они были лишены многих гражданских прав»[418]. Семья вскоре покинула Кубань и переехала в одно из немногих мест, доступных еврейским беженцам, — специализировавшийся на торговле зерном город Одессу, где вырос его отец. Отец и старший брат Парвуса, вероятно, при поддержке родственников, занимавшихся торговлей пшеницей, стали зерноторговцами. Поначалу они были скупщиками — мелкими торговцами, которые использовали кредит, полученный от зерновых складов, чтобы ссужать деньги фермерам в глубинке. Они напоминали зерновых комиссионеров, не имевших доступа к фьючерсному рынку, и несли серьезные убытки, если цены падали[419]. В конечном счете Гельфанды (семья Парвуса) устроились работать на одесскую биржу, откуда они в дальнейшем следили за динамикой международного финансирования и распределения зерна.

Жители еврейского района в Одессе уже пережили погром в том же году, когда в Беларуси было совершено нападение на Гельфандов. Одесский погром начался в Вербное воскресенье, 21 марта 1871 г., когда одесские греки, обнаружив пропажу креста из церкви, обвинили в его краже евреев. У этих конфликтов было множество причин, в том числе и связанных с зерном. Еврейские скупщики и владельцы складов с 1860-х гг. вытесняли греков из торговли зерном, даже в условиях падения цен на одесское зерно. Тем не менее греческий погром в Одессе был направлен не против торговцев зерном, а против самых бедных и уязвимых евреев, которые теснились в еврейском квартале Одессы к западу и югу от центра города. В 1870-х гг. произошло еще несколько погромов, о которых Парвус мог слышать в детстве или даже видеть собственными глазами[420].

По словам современников Парвуса, Гельфанды были если не богатыми, то зажиточными. Однако большинство одесских евреев были бедными, а нищие евреи, проживавшие неподалеку от многолюдного центра города, становились главной мишенью погромов. Поскольку евреи были «искусственно изолированы и подвергались суровым гонениям со стороны правительства», писал Парвус позже, они должны были казаться своим врагам единым целым. «Чувство солидарности, — писал он, — должно было казаться нерушимым». Однако Парвус знал, что на самом деле между евреями из рабочего класса и торговцами, такими как его отец, существовали серьезные и глубокие разногласия. С раннего, возможно, еще подросткового возраста Парвус отождествлял себя с еврейскими рабочими, а не со своей семьей. «Среди евреев действительно есть небольшой процент ростовщиков, фабрикантов, купцов, управленцев и других подобных эксплуататоров, — писал Парвус, — однако подавляющее большинство из них — простые пролетарии».

Хотя Парвус, как и его отец, смотрел на мир сквозь призму международной торговли, он отождествлял себя с безземельными рабочими, на которых нападали толпы ортодоксальных христиан, возможно, из-за того, что его собственная семья подвергалась гонениям в Беларуси, или же потому, что его друзья были бедными евреями, а семья когда-то была пролетарской. Как и многие другие радикально настроенные еврейские интеллектуалы, он был выходцем из буржуазии. Парвус наслаждался хорошей жизнью и был высокообразованным человеком, но при этом, как и другие представители радикальной интеллигенции, отождествлял себя с людьми, не похожими на него, — рабочими, страдавшими от рук разъяренной толпы, русскими моряками, которыми помыкали высокомерные дворяне, и крестьянами, обедневшими из-за высоких налогов на землю, установленных империей. Будучи ярым противником монархии, Парвус вскоре стал коммунистом и одним из самых влиятельных интеллектуалов ХХ в.[421]

Когда Гельфанды приехали в Одессу, они своими глазами увидели, какой хаос на международных зерновых путях, ведущих из Одессы в мир, учинили новые американские железнодорожные коридоры и изобретение нитроглицерина. Эти глобальные перемены стали краеугольным камнем понимания Парвусом международной экономики. Адаптация к конкуренции со стороны Америки требовала тщательного анализа того, как и когда продавать зерно в другие страны мира, как перевозить его дешевле, как оперативно реагировать на малейшие колебания цен и как взять достаточно кредитов, чтобы продать такое количество зерна, которое позволит разбогатеть в условиях двухпроцентной маржи. Как Дэвид Доус и Питер Х. Уотсон в Соединенных Штатах, отец Парвуса сумел воспользоваться ситуацией, сделал удачные ставки на будущий урожай и преуспел. Однако политическая система России сильно отличалась от американской, и стремление Парвуса к радикальным переменам наткнулось на стену совершенно иных представлений о мире.

Раннее образование Парвус получил в гимназии (подготовительной школе). Но после того как «Народная воля» убила Александра II, так называемые майские законы, принятые в 1882 г., лишили почти всех евреев возможности учиться в российских школах. Родственники Парвуса все силы бросили на поиски преподавателей с университетским образованием, чтобы обучить его истории, литературе, древним языкам и математике[422]. Примерно в то же время, будучи еще подростком, Парвус присоединился к отколовшейся от народовольческого движения группе под названием «Черный передел»[423]. Слово «черный» в названии означало чернозем к северу от Одессы, а «передел» — обещание Николая I раздать землю крестьянам. «Черный передел» утверждал, что министры царя Александра II решили не выполнять обещание Николая I отменить крепостное право, отредактировав его последнюю прокламацию таким образом, чтобы сократить крестьянские земельные наделы и увеличить их выкупные платежи. Теперь мы знаем, что так оно и было[424].

После 1883 г. Парвус, которому тогда было шестнадцать лет, получал образование по классическим предметам и экономике на дому. Своих преподавателей он называл академическими наставниками[425]. Писатель, знавший его в 1880-х гг., отметил, что семья Гельфандов к тому времени уже сколотила состояние на спекуляции зерном и салом, которые экспортировались из Одессы[426]. Парвус всеми силами пытался скрыть правду о своем происхождении. Позже он признался, что был родом из буржуазной среды, однако не уточнил, чем именно занимался его отец[427]. Самым ярким его воспоминанием об Одессе, писал он в дальнейшем, был типичный одесский купец, который носил кафтан, стригся под горшок, смазывал волосы льняным маслом и пах юфтью (выделанной кожей с очень приятным специфическим запахом[428]) — этот аромат в городе считался своего рода духами. Проведя не один год среди таких купцов, как его отец, он, вероятно, получил от них первые уроки по ведению международной торговли[429].

Революционеры, к которым присоединился Парвус, стремились вовлечь рабочих в антимонархическое движение. В 1885 г. Парвусу было поручено привлечь к участию в митинге на одесской набережной квалифицированных рабочих, он выступил перед ними с революционно-анархистской речью, банальность которой резала ему слух. Репрессии в отношении революционеров в декабре 1887 г. вынудили Парвуса и многих других бежать из города. В возрасте двадцати лет он пересек границу Германии, и чтобы, по его словам, «разрешить свои политические сомнения», посвятил себя чтению и анализу окружающего его экономического мира. Отказавшись от ориентированной на сельскую местность политики «Черного передела», он стал марксистом и коммунистом. Годы, проведенные в Одессе, натолкнули его на мысль сопоставить знакомую ему по книгам абстрактную марксистскую экономику с миром одесских купцов, которые внимательно следили за новостями мира торговли и проверяли свои знания на маршрутах, ведущих к российскому зерну, а также на зерновых биржах и складах, где торговцы всегда были в курсе малейших колебаний мировых цен на зерно[430].

Парвус некоторое время жил в Цюрихе, а затем в возрасте двадцати одного года поступил в университет в Берне. Будучи аспирантом, он начал защищать диссертацию по политэкономии в Базельском университете под руководством Карла Бюхера — немецкого исследователя древней истории, публицистики, общественной жизни и политэкономии. К тому времени двадцатидвухлетний Парвус стал членом кружка Плеханова — группы революционеров-марксистов, веривших в то, что российский рабочий класс, хотя в сельской местности он был совсем малочисленным, является ключом к свержению императора. В Швейцарии Парвус прочел все революционные памфлеты и книги, которые смог найти[431], и обнаружил, что его понимание мировой экономики несколько отличается от видения Карла Маркса. В своем незаконченном многотомном «Капитале» немецкий коммунист Маркс создал математическую модель экономики с одним капиталистом, одним цехом и десятками рабочих, объединенных для производства товара. Маркс подсчитал, что за половину дня или чуть более рабочий производит достаточно ценностей, чтобы прокормить свою семью, а прибыль от оставшейся части рабочего дня присваивает себе капиталист. Власть капиталиста проистекает из владения средствами производства, в частности фабрикой. С этим Парвус по большей части был согласен[432].

И все же Парвус считал модель Маркса неполной. Докеры, которых он знал в Одессе, переносили товары — как правило, мешки с просушенным зерном — со складов на корабли. В одесском порту доставка товаров вообще была основным занятием большинства рабочих, в том числе и тех, которые изготавливали или чинили замки, строили склады и ремонтировали корабли. Докеры скептически отнеслись бы к утверждениям Маркса о единой фабрике, поскольку они не понаслышке знали, что стоимость доставки может составлять половину или более конечной цены товаров на международном рынке, особенно дешевых и громоздких товаров, таких как зерно. Наибольший вклад в себестоимость товара вносили караваны чумаков — людей, чьи волы везли зерно по древним черным тропам из сельских районов Херсонской, Екатеринославской и Таврической губерний на склады Одессы. Как марксист Парвус был привержен реорганизации российского общества, но как партийный организатор и наблюдатель мира он был вынужден из-за своих политических сомнений пересмотреть модель единой фабрики Маркса.

Спустя четыре года после отъезда из Одессы в возрасте двадцати трех лет Парвус наконец представил свою докторскую диссертацию. Он с дерзкой уверенностью заявил, что мир труда пространственно организован вокруг торговых путей. По его мнению, рабочие производят сотни товаров, а предприниматели выискивают наиболее востребованные из этих разнородных предметов (membra disjecta, как он их называл), чтобы переправить их в портовые города. Объекты аккумулируются как можно ближе к кругам потребления (Consumptionkreise). Кровати из чугуна продаются у сталелитейных заводов; швейные мастерские открывают в деловых районах; пекарни торгуют булочками у ворот фабрик. Рабочие действительно собирают товары на фабрике, но создание там предметов для продажи — это зачастую лишь первый этап их дистрибуции по всему миру. По словам Парвуса, хотя Маркс и признал, что товарное производство — это глобальный процесс, он не включил в свою модель транспортную логистику, а без нее модель не работает[433].

Предприниматели, собирающие товары, по утверждению Парвуса, могут найти новые способы удешевления организации или доставки товаров на большие расстояния. Он самостоятельно разработал теорию о том, что я назвал тальей, а Организация Объединенных Наций и Всемирный банк измеряют в центах за тонно-километр. Чтобы обосновать свою точку зрения, он использовал в качестве примера описание порабощенных рабочих в контролируемом Османской империей Судане. Антрополог, на доводы которого сослался Парвус, привел такой пример: Мохаммед, египетский рабовладелец, был обязан платить зерновой налог, чтобы кормить османские войска в Хартуме, находящемся в сотнях миль к северу от его зернохранилища. Чтобы уплатить налог, Мохаммед отправил караван с зерном, состоящий из более чем двадцати рабов и волов. Чтобы выжить, они ели в пути пшеницу, которую везли, и рано или поздно, как отмечает Парвус, она должна была закончиться. Труд в Судане был дешевым, но доставка зерна от поля до мукомольного завода была очень дорогой из-за пошлин имперских чиновников в Хартуме. Огромные дорожные сборы на территории Османской империи вынуждали рабовладельцев отправлять в Хартум значительно больше зерна, чем производили их рабы, лишь для того, чтобы рабочие и волы смогли доставить туда товар и вернуться обратно[434].

Если удастся снизить стоимость провоза груза по путям, соединяющим промежуточные товары (с помощью более прочных телег, качественных дорог, менее дорогого корабля, более глубоководного причала или короткого пути через континент), то существенно расширится ассортимент ценных товаров, доступных обществу в целом. Это удешевление платы за проезд могло повлиять на доставку товаров на фабрики или мельницы, но не изменить трудовой процесс на них. Однако если бы международные торговые пути можно было сократить или выпрямить, то мастерские по модели Маркса могли бы расшириться, разделение труда ускорилось бы, а производительность возросла. Вопрос оставался все тем же: кому это выгодно? И Парвус, как и Маркс, считал, что рабочие не получат причитавшейся им по праву доли[435].

Вот почему Парвус полагал, что торговые пути крайне важны. Если бы пшеницу — пищу рабочих классов Европы и основную статью их расходов — можно было за меньшую стоимость доставлять с имперских границ (будь то степи Украины, болота Южного Судана или равнины Канзаса), то выиграло бы общество в целом. Дорожные сборы за доставку зерна до мельниц и пекарен можно свести к минимуму, используя элеваторы, железные дороги, глубоководные порты или пути, проложенные через горы при помощи нитроглицерина. Сокращение срока доставки товаров принесет огромную социальную выгоду, которая может спасти миллионы от трагической однофабричной модели Маркса, в которой интенсификация капиталистического производства приводит к обнищанию рабочих.

Иными словами, Парвус был марксистом нового типа, который изучал глобальную систему товарных путей. Он считал, что эта система старше капитализма, и что в сужении мира, будь то посредством снижения тарифов, совершенствования методов сушки зерна, строительства элеваторов или углубления гаваней, есть выгода для всех. Более дешевый хлеб, если бы выгода была действительно всеобщей, мог бы спасти миллионы рабочих от нескончаемого тяжелого труда. Пытаясь создать организованное движение рабочих в Одессе, он знал, что время имеет для них чуть ли не большее значение, чем деньги. Парвус утверждал, что снижение дорожных сборов при распределении зерна будет выгодно для всех как в материальном, так и во временном плане. Более короткие маршруты доставки могли сократить стандартный рабочий день с двенадцати до десяти, а затем и восьми часов. Международный размах модели Парвуса был обширным, как степь, и глубоким, как океан. При наличии четких пояснений она вполне могла бы побудить рабочих присоединиться к международному движению, которое было обязательным условием ее полноценного функционирования; в противном случае трудящиеся одной страны (в мастерских, связанных между собой торговыми путями) могли начать конкурировать с рабочими за десять тысяч миль от них.

Взгляды Парвуса на сельское хозяйство отличались от взглядов многих марксистов. Как и члены «Черного передела», он считал, что российское дворянство следует лишить земли, но сомневался в том, что коллективное владение землей крестьянами решит проблемы России. Зато он не понаслышке знал, что на Кубани, где он жил в детстве, наиболее продуктивными были земли, обрабатываемые крестьянскими семьями. То же было верно и в отношении Восточной Пруссии, где Парвус жил в юности. Фермы площадью более ста акров могли использовать механическое оборудование для удешевления процесса сбора урожая, и это революционизировало международные рынки. Будучи марксистом, Парвус верил в коллективное владение фабриками, но утверждал, что, когда речь идет о зерне, семейный труд на относительно небольшом земельном участке будет более эффективным, чем на земле, принадлежащей помещику или коллективу[436]. С одной стороны, Парвусу были не чужды идеи сторонников революционного популизма из «Черного Передела», с другой — он чувствовал, что коллективное сельское хозяйство не является эффективным способом производства зерна, а в этом он, вероятно, разбирался лучше, чем любой другой марксист его поколения.

Прибыв в Германию летом 1891 г., Парвус привез с собой кипу вырезок из швейцарских газет и журналов. Он хотел работать редактором революционной газеты. И летом 1894 г. ему это удалось. Он стал редактором популярной газеты рабочего класса в Лейпциге, взяв себе псевдоним Парвус, что в переводе с латыни означает «бедный» или «маленький». Возможно, его вдохновением стало Парвус Йохан — средневековое имя Маленького Джона, грузного ученого монаха, который присоединился к банде весельчаков-революционеров под предводительством Робина Гуда. Парвус, как и Маленький Джон, был крупным, а в преклонных годах даже тучным мужчиной и конечно же ученым, читавшим на русском, немецком, украинском, латыни, немного на греческом и даже на старославянском. Он понимал идиш и, возможно, знал иврит. По словам его друзей, он также был беден между двадцатью и тридцатью годами. Каким бы ни был источник имени, Парвус посвятил всю жизнь исполнению миссии, которая сочетала в себе понимание того, как зерно перемещается по миру, и вдохновление рабочих на уничтожение империй и капитализма. Мало кто за пределами профсоюзного движения знал, кем Парвус был на самом деле.

Подобно Маленькому Джону из легенды о Робин Гуде, Парвус большую часть жизни провел в бегах. Охранное отделение (сокр. охранка) — российская тайная полиция — узнала о его побеге из Одессы в 1887 г., но либеральная Швейцария отказалась преследовать Парвуса за то, что он покинул Россию и поступил в университет, независимо от его политических взглядов. Однако когда Парвус переехал в Германию, охранка поделилась своим и без того обширным досье на него с Департаментом V — отделением тайной полиции Берлина, занимавшимся очисткой города от радикалов. Цензоры Департамента V заклеймили Парвуса литературным хулиганом (literarischer Raufbold) и вскоре изгнали из Лейпцига, Саксонии, Дрездена, Баварии и, наконец, Берлина[437].

Примеру Парвуса последовал целый ряд публицистов. Бежав из Российской империи, где их постоянно преследовали агенты Охранного отделения, они тоже взяли себе псевдонимы. И эти псевдонимы у всех на слуху. Роза Люксембург («Юниус»), Лев Давидович Бронштейн («Троцкий») и Владимир Ильич Ульянов («Ленин») были ближайшими соратниками Парвуса с 1891 по 1917 г. Когда немецкая полиция выслала Парвуса из Лейпцига, он предложил своей близкой подруге — марксистке польского происхождения Розе Люксембург занять его должность. Она начала свою литературную карьеру в Лейпциге как интернационалист, критиковавший польский национализм. В 1890-х гг. они с Парвусом посещали собрания Социал-демократической партии Германии, первоначально как левые аутсайдеры движения. Как и Парвус, Роза Люксембург сделала себе имя как трактователь новостей. Сторонники считали их интеллектуалами, а критики называли пропагандистами. Парвус признавал, что и те и другие по-своему правы[438].

Вскоре после своего приезда в Германию Парвус прочитал работы Эдуарда Бернштейна — немецкого марксиста и близкого друга Карла Маркса и Фридриха Энгельса. Парвус считал, что как только Социал-демократическая партия Германии вновь стала легальной, Бернштейн исказил труды Маркса, чтобы подтолкнуть партию к объединению с немецкими либералами и националистами в вопросе государственных реформ. Бернштейн считал, что рабочие могут получить контроль над государственным аппаратом путем голосования. Осознав, что Бернштейн придерживается националистических взглядов, которые они считали губительными для международного движения, Парвус и Роза Люксембург подвергли его критике в печати. В 1890-х гг. Парвус ввел термин «ревизионист», чтобы критиковать Бернштейна и всех тех, кто, по мнению Парвуса, отклонился от приверженности Маркса делу революции и был не в состоянии увидеть тесного переплетения международных интересов при торговле зерном, которое Парвус наблюдал в Одессе. Немецкий политик-социалист Август Бебель описал другу реакцию на их резкую критику: «Парвус для них словно кость в горле… Вы даже представить себе не можете, как члены партии ненавидят Парвуса и Ла Розу»[439].

Ленин, который был на три года моложе Парвуса, впервые узнал о его работе благодаря резким нападкам на Бернштейна. В 1899 г. Ленин подчеркнул, что социал-демократам следовало бы обратить внимание на описание Парвусом того, как дешевое зерно создает новые виды европейских портовых городов, а также на его вывод о том, что сельскохозяйственные проблемы России могут быть поняты лишь в контексте «общего развития мирового капитализма»[440]. Таким образом, Парвус, а затем Люксембург, Ленин и наконец Троцкий отошли от учения Маркса, утверждая, что наибольшую угрозу миру представляет не просто капитализм, а капитализм в сочетании с империей.

Марксисты пошли по стопам экономических либералов в использовании и трансформации слова «империализм». До 1872 г. империализмом называли военный захват власти деспотом. Так, в 1848 г. английские журналисты назвали захват власти Луи Наполеоном империалистическим актом. В 1872 г. после речи премьер-министра Великобритании Бенджамина Дизраэли в Хрустальном дворце, в которой он восхвалял далеко простирающуюся Британскую империю, английские либералы использовали слово «империализм», чтобы раскритиковать его и тори за их одержимость дорогостоящими и непродуктивными имперскими владениями за океаном. Британские колонии в Индии и Карибском бассейне, к примеру, были «империалистической» авантюрой, которая не могла окупиться[441].

Империализм, по мнению либералов, придумавших этот термин, описывал способы, которыми общества XIX в. заимствовали атрибуты древних империй, не действуя при этом как империи. Это не имело никакого фискального смысла. Зерно в конце концов больше не собирали во внутреннем кольце империи, чтобы прокормить имперскую столицу и ее армии. Свободная торговля положила этому конец. Всемирное капиталистическое разделение труда в сельском хозяйстве гарантировало, что продовольствие в мире будет общим.

Парвус и его единомышленники-неомарксисты относились к империализму еще критичнее, чем либералы, утверждая, что рабочие выигрывают от международной торговли зерном. Конкуренция между империями за зависимые колонии за океанами становилась неестественной, сливаясь со стремлением капиталистов взять под свой контроль иностранные рынки. Слияние капитализма и империи (империализма) привело к бессмысленным и дорогостоящим войнам, включая, например, войны против зулусов, а затем буров в Южной Африке. Их марксистский оппонент Бернштейн оспорил этот аргумент, осуждающий ужасы европейских имперских авантюр в Африке, заявив, что «цивилизованные народы» обязаны помогать «нецивилизованным» по всему миру[442].

Рассказ Парвуса о международной зерновой экономике также вдохновил Троцкого, который изначально был аутсайдером среди русских социал-демократов. Троцкий тоже был выходцем с Украины и, как и Парвус, начал политическую карьеру с должности парторга в динамичном зерновом порту Одессы. Будучи на десять лет моложе Ленина и на тринадцать — Парвуса, он влился в среду российских социал-демократов в 1902 г., через год после того, как они сплотились вокруг газеты, печатавшейся в квартире Парвуса. Изучив анализ сельского хозяйства Парвуса, Троцкий сделал себе имя, утверждая, что прогресс капитализма коренным образом сменил курс в ходе борьбы европейских государств за статус империи и интенсивной капитализации сельского хозяйства на Черном море. Маркс ошибался, рассуждая о системе восточного деспотизма, в которой монархи железной рукой управляли Россией и Китаем. На самом деле Россия, Китай, Африка и Ближний Восток шли по пути «смешанного и неравномерного развития». Слияние империализма и капитализма могло породить регионы с развитым товарным производством, созревшие для революции, такие как Украина и отсталые сельские регионы, почти не изменившиеся со времен Средневековья, например, район вокруг Волги[443].

Какими бы ни были их разногласия по поводу того, как меняется мир, Парвус был экономистом, которым Люксембург, Ленин и Троцкий безмерно восхищались и на выводы которого опирались, разрабатывая собственные теории. Самым прозорливым его доводом было то, что европейские социал-демократы должны перестать конфликтовать между собой, поскольку в мире дешевого зерна будет легче жить всем без исключения. Агрессивные европейские государства будут вести войны за контроль над путями, ведущими к стратегическим активам, таким как зерно, нефть и другие товары. Как и Парвус, Люксембург, Ленин и Троцкий внимательно следили за односторонними имперскими войнами, которые вели Великобритания, Франция, Голландия и Бельгия в середине и конце XIX в. Европейские империи создавали зоны своего влияния в Африке, Османской империи и Китае. Будучи коммунистами, они считали это предтечей глобального катастрофического столкновения между этими империями[444].

Парвус надеялся, что его понимание революционных последствий мировой торговли зерном и паники 1873 г. будет способствовать разрушению Российской империи и формированию на ее пепелище новых революционных государств (в том числе современного турецкого и социал-демократических государств). Парвус пересмотрел учение Маркса, однако коммунисты всего мира стали считать этот пересмотр ортодоксальным марксизмом отчасти потому, что официальная идеологическая доктрина Советского Союза позже впитала ленинскую интерпретацию и дальнейшее развитие идей Парвуса. Понимание Парвусом аграрного кризиса 1873 г. легло в основу того, что стало марксистской теорией, теорией мировых систем и теорией империализма. Ему удалось добиться перемен в политической сфере, хотя и не совсем так, как он себе представлял.