В Древнем мире высокая стоимость зерна поощряла апокалиптическое мышление. Даже когда после 1850-х гг. пшеницы стало ощутимо больше, радикалы и реакционеры по обе стороны Атлантического океана, заполненного зерном, постоянно мысленно возвращались к теме апокалипсиса, переосмысливая его. Когда черный конь (голод и высокие цены) приманит бледного коня (смерть)? После 1866 г. новые апокалиптические политические движения, некоторые совсем небольшие, стали пытаться разрушить империи при помощи пистолетов и нитроглицерина. Эти террористические движения, несомненно, представляли угрозу, побудившую имперских лидеров вкладывать средства в секретные службы для выявления мелких заговорщических организаций. Примерно в то же время новые экономические теории, включая пересмотренную версию учения Карла Маркса, возникли в результате попыток математически вычислить причины и пределы сельскохозяйственного изобилия, пришедшего в Европу после 1846 г. В 1871 г. революция в Париже отделила коммунистов от других социал-демократов и побудила секретные службы бросить все силы на ликвидацию этих радикальных групп в поисках угрозы, которая положит конец имперскому правлению. Ни социалисты, ни коммунисты не были террористами, но участившиеся попытки инфильтрации со стороны секретных служб вынудили социалистические движения реагировать укреплением своих границ, охраной порядка и разоблачением тайных агентов, которых империи внедрили в их среду.

В тот же день, когда в Колоне произошел взрыв нитроглицерина, Дмитрий Каракозов, двадцатипятилетний студент университета, вошел в Летний сад императора Александра II в Петербурге, где монарх совершал послеобеденную прогулку. Каракозов замаскировался, под простой красной рубахой крестьянина на нем было тонкое белое белье сына дворянина. Молодой человек, привлек к себе внимание окружающих тем, что потел и дрожал. Когда Александр II повернулся, чтобы сесть в свою карету, Каракозов вдруг достал кремневый пистолет и направил его на императора. Услышав крик полицейского, стоявший рядом шляпник спас императору жизнь, ударив по пистолету в момент выстрела. Когда молодого человека скрутили, Александр II якобы спросил его: «Ты поляк?» Император и его личная охрана полагали, что у Его Величества не может быть врагов среди русского народа и только польский националист, разгневанный жестоким подавлением Российской империей Январского восстания тремя годами ранее[374], мог покуситься на его жизнь.

После нескольких дней пыток Каракозов сломался, и полиция узнала, что ее худшие опасения оправдались. Молодой человек был членом тайной организации, целью которой была реорганизация российского общества в группу автономных коммун, наподобие тех, что описаны в революционном романе Николая Чернышевского «Что делать?» Роман, написанный в 1863 г. бывшим студентом семинарии, главным образом посвящен женщине по имени Вера Павловна, которая сбегает от брака по расчету, отказывается от своих привилегий и посвящает жизнь революции, самоотречению и открытым отношениям с другими членами коммуны. Там также описывается довольно незначительный персонаж, аскетичный революционер по фамилии Рахметов, который исчез, но вернется в Россию в 1866 г. В романе упоминается якобы сделанное Исааком Ньютоном предсказание о том, что 1866 г. станет годом апокалипсиса. Каракозов, прочитавший роман в университете, а затем исключенный за революционную деятельность, видимо, решил исполнить пророчество Ньютона, убив царя и проглотив стрихнин. Таким образом он рассчитывал осуществить коренную реорганизацию общества, о которой мечтал[375].

Предрекал ли Исаак Ньютон апокалипсис и революционные перемены в 1866 г. — вопрос открытый, но к тому времени эту историю рассказывали уже более века. В последние декады жизни Ньютон действительно внимательно читал библейские книги Даниила, Павла и Откровение[376]. Получения года 1866 в качестве предположительной даты апокалипсиса потребовало сомнительной герменевтики, при которой 1260 прибавляется к 606. Получить 1260 — самое простое. В книге Откровения — последней книге католической, православной и протестантской Библий — ангел описывает конец света человеку по имени Павел. В видении Бог держит свиток или книгу с семью печатями, каждая из которых ассоциируется со страданиями или судом, который должен состояться на земле. Белый конь завоевания и рыжий конь войны приведут за собой вороного коня, который затребует непомерно высокую цену за хиникс пшеницы. А пришедший следом бледный конь принесет смерть. Шестая из семи скорбей — правление Вавилонской блудницы, сидящей на коне с семью головами и держащей чашу с кровью мучеников. Во время шестой скорби два очевидца, наделенные Божественной властью, будут свидетельствовать против нее в течение 1260 «дней», однако на них, одетых в мешковину, почти никто не обратит внимания. В книге пророка Даниила в одной из строк упоминается, что день может быть приравнен к году[377].

Вывод о том, что правление Вавилонской блудницы начнется в 606 г. н. э., также требует некоторой умственной гимнастики. Задолго до 1600-х гг. протестанты решили, что католическая церковь и есть Вавилонская блудница, а себя считали свидетелями против нее. На протяжении веков радикалы, включая членов городских гильдий в Германии, мессий-отшельников, Мартина Лютера, Оливера Кромвеля, квакеров, рейнджеров, диггеров, Людей пятой монархии[378] и Исаака Ньютона, говорили о Римско-католической церкви как о Вавилонской блуднице, хотя и расходились во мнениях относительно того, как интерпретировать последовавшие за этим знамения[379]. Русские православные христиане перевели труды некоторых из этих протестантов, в частности Ньютона. Если бы Блудницей была католическая церковь, то можно было бы утверждать, что ее правление началось в 606 г., когда византийский император Фока объявил о главенстве католического Римского папы над православным Константинопольским патриархом, фактически разделив церковь на мощную западную и более слабую восточную ветви[380].

Таким образом, прибавив к 606 г. 1260 лет борьбы некоторые протестанты (а также некоторые члены Русской и Греческой православных церквей), пришли к выводу, что в 1866 г. наступит ужасная кульминация шестой скорби. Согласно книге Откровения, произойдут землетрясения, луна станет красной, звезды упадут, а «всякая гора и остров двинутся с мест своих». Богатые и могущественные люди спрячутся в своих горных «пещерах», призывая скалы сокрыть их, но все они ощутят на себе «гнев Агнца». Подобно тому, как некоторые протестанты увидели конец света в сильных взрывах в Колоне в 1866 г., для русских Каракозов явно был связан с Вавилонской блудницей (католической церковью) через иезуитов и польских националистов. Полученные под пытками признания привели к еще более пугающему открытию: Каракозов входил в тайную революционную организацию под названием «Ад»[381].

Антимонархические движения существовали со времен декабристов (1825), но щедро финансируемая тайная полиция в Российской империи загнала их в подполье. Противники монархии являли собой весьма разношерстную компанию: любопытное сочетание русских православных дворян, старообрядцев, украинских протестантов и русских евреев. Некоторые из тех, кто стоял у истоков этого течения, включая нигилистов, революционных анархистов, народовольцев, а позднее социалистов-революционеров, сформировали подпольные движения, стремившиеся уничтожить монархию путем убийства императора.

После 1871 г. радикально настроенные интеллектуалы узнали, что механик, разбирающийся в химии, следуя подробным инструкциям, может изготовить нитроглицерин не только для углубления каналов и строительства зерновых портов. Он способен создать эффективную портативную бомбу, которая, будучи правильно установленной, может убить императора. Ручные бомбы не были новинкой, но по-настоящему эффективные бомбы были. Сочетание двух элементов — нитроглицерина и революционной ячейки — нашло свое воплощение в серии взрывов в 1870-х и начале 1880-х гг., жертвами которых стали дворяне, члены британского парламента и монархи[382].

Угроза со стороны радикальной интеллигенции всех мастей заставила и империю, и радикалов изменить тактику, когда российская полиция наконец установила, что Каракозов был не поляком, а интеллектуалом с университетским образованием, мечтавшим изменить мир с помощью портативного взрывного устройства. Спецслужбы, тайные имперские трибуналы, убийцы и радикальные интеллектуалы — явления, известные по меньшей мере со времен Второго крестового похода, однако 1866 г. стал свидетелем важных изменений в апокалиптическом мышлении как критиков, так и сторонников империи.

До 1866 г. наибольшую угрозу для империй представляли не интеллектуалы, а карбонарии — тайные члены военных орденов, связанные присягой и способные организовать, спланировать и свергнуть императора[383]. Во время революций 1848 г. тайные ордены подстрекали людей к восстаниям, которые порой были успешными. Благодаря письменным планам и подготовительным мероприятиям заговорщиков было несложно обнаружить. У Джузеппе Мадзини, Юзефа Бема, Лайоша Кошута и Джузеппе Гарибальди всего мира были не только идеологические брошюры, но и военная подготовка, организованные армии и планы (всегда замысловатые и порой причудливые) по свержению императоров. При этом в распоряжении Каракозовых был лишь вдохновивший их роман, миссия и портативное устройство (пистолет или бомба), способное уничтожить одного или несколько глав государств в мгновение ока. Они жаждали немедленного результата — хотели стать свидетелями казни, которая уничтожит верховную власть и станет катализатором перемен. «Цель такой деятельности — подорвать авторитет правительства, — заявляли народовольцы в 1879 г., — и пробудить таким образом революционный дух в сердцах людей»[384]. Империи теперь боялись не князей, а студентов и диссидентских сообществ.

Чтобы справиться с угрозой террористов-одиночек вроде Каракозова, империи создавали крупные и дорогостоящие разведывательные службы, занимавшиеся чтением романов, памфлетов и статей, написанных критиками империи. Они вскрывали чужие письма, посылали шпионов на встречи, составляли длинные и сложные досье на потенциальных Рахметовых, а также субсидировали контрреволюционные романы таких бывших радикалов, как Федор Достоевский. Секретные службы испытывали на интеллектуалах все более совершенные методы выявления угроз. Кто способен придумать новый вид революционного насилия? Чьи романы и статьи нужно изъять из печати? Кого следует подкупить? На протяжении следующих пятидесяти лет взаимоотношения радикалов и империй напоминали замысловатый танец. Империи разрабатывали специальные стратегии чтения для выявления угроз. Секретные агенты и детективы следили за интеллектуалами и их окружением — интеллигенцией. Европейские писатели превращали выявителей угроз в героев наподобие Шерлока Холмса. Секретные службы следили за радикалами по всему миру, считая себя белыми кровяными тельцами, способными сдержать вирус анархии, цель которого — осуществить апокалиптические миссии, которые анархисты называли пропагандой делом[385].

После 1866 г. апокалипсис стал означать нечто иное. Существует версия, что пророчество о четырех всадниках — это история о нехватке хлеба, поскольку завоевания ведут к войне, высоким ценам на зерно и, наконец, к смерти от голода. Однако к 1850-м гг. страх перед голодом в Европе и Северной Америке уменьшился. Тем не менее апокалиптические угрозы захватили воображение как революционеров, так и империй, стремившихся предотвратить революцию. Различные радикальные группы взяли на вооружение апокалиптический язык как способ мобилизации крестьян, фермеров и рабочих для уничтожения Вавилона. А империям повсюду мерещились всадники, сломанные печати и демонические заговоры.

Между 1848 и 1870-ми годами. Карл Маркс и другие социал-демократы казались меньшей угрозой для империй, чем анархисты, националисты и сельские революционеры. Сообщество радикально настроенных студентов, профессионалов и ремесленников, формированию которого способствовал Маркс и его последователи, казалось редакторам газет и книгоиздателям респектабельным, хотя русский император и его приближенные этих людей презирали. В конце концов это была группа интеллектуалов, которые отвергали национализм, выступали за свободную торговлю и сокращение рабочего дня. Наибольшую опасность представляло их отношение к женщинам. Подобно героям романа «Что делать?», марксисты отвергали традиционную семейную жизнь за ее порабощение женщин. Будучи разнородной и постоянно конфликтующей группой, они внедрились в сообщества рабочего класса, прежде всего в среду квалифицированных рабочих и специалистов. Маркс в своей амбициозной, охватывающих весь мир теории надеялся создать модель мировой экономики, которая решала бы целый ряд проблем: отчужденность рабочих, тиранию мужей, классовую ненависть элит, несостоятельность религии, бедность, жестокость государств и империй, несправедливость детского труда и рабства.

Понимание Марксом мира и будущего проистекало из его понимания парадокса Рикардо. Давид Рикардо, представитель классической школы экономики и член партии вигов, восхищался прогрессом в сфере производства зерна. В 1820-х гг. Рикардо попытался вывести математическую формулу для объяснения этих изменений. Некоторые усовершенствования, такие как более интенсивный севооборот и использование навоза, позволили увеличить урожайность на меньшей площади. Другие улучшения, например, более совершенные плуги и молотилки, уменьшали трудозатраты[386]. Однако Рикардо столкнулся с парадоксом. По его словам, землевладельцы использовали эти нововведения, однако повышение эффективности наносило им коллективный ущерб. Землесберегающие улучшения означали, что для выращивания продовольствия потребуется меньше земли. При прочих равных условиях это приводило к снижению ренты. Трудосберегающая модернизация тоже вредна. Рабочих требовалось меньше, а значит, хозяевам не нужно было занимать деньги, чтобы их нанять, в результате чего снижались процентные ставки (денежная рента в его терминологии). Вот тут-то и возникали проблемы. Улучшения в сельском хозяйстве могли принести краткосрочную выгоду отдельному землевладельцу, но наносили ущерб классу землевладельцев в целом, как арендаторам и кредиторам.

Хотя математические расчеты и вызывают сомнения, Рикардо сделал важное наблюдение. Технические инновации в области сельского хозяйства, хранения и доставки зерна привели к снижению ренты на сельскохозяйственные угодья в Великобритании и большей части Европы после отмены зерновых законов. Впрочем, у теории Рикардо были и свои недостатки, потому что по мере того как после 1845 г. рабочие стекались в города с дешевой пищей, рента снижалась не везде. Например, недвижимость в портах и городах, как правило, дорожала. Экономисты из Либеральной партии, выступавшие за повышение налогов на землю, считали рост арендной платы в городах доказательством того, что в модели Рикардо что-то не так[387].

В то время как другие экономисты отвергали опасения Рикардо, Маркс выстроил целую теорию на основе выявленного им парадокса. Радикальные изменения, улучшавшие жизнь людей, — а они были повсюду — могли мотивировать отдельных землевладельцев и капиталистов. Но в конечном счете, по мнению Маркса, помещики останутся помещиками. Новые технологии угрожали классу рантье, который зарабатывал на ренте. Затем Маркс пришел к весьма любопытному умозаключению: парадокс Рикардо определяет историю человечества. На каждом этапе эволюции общества доминировал определенный тип землевладельцев. В древних обществах это был рабовладелец, при крепостном праве — помещик, при капитализме — капиталист. Производительные силы, согласно Марксу, совершенствовались на каждом этапе поступательного развития общества: древнее рабство превратилось в средневековое крепостное право, которое стало современным капитализмом. Всякий раз, когда производительные силы достигали своего пика, существующие имущественные отношения приобретали деспотичный характер, а катализаторами социальных изменений становились противоречия: восстания рабов, крестьянские бунты, выступления рабочих против работодателей. Если производительные силы — это новые технологии, улучшающие жизнь каждого, то производственные отношения — это иерархия и грабеж (рента), лежащие в основе каждой социальной формы. Как бы то ни было, новое, более высокотехнологичное общество ждало своего часа на протяжении всей истории человечества. Протесты трудящихся приводили к переменам, влекущим за собой крах одного общества и зарождение другого. Последняя социальная форма окончательно устранит необходимость в капиталистах и классе рантье.

Растущее влияние дешевого американского продовольствия в Европе, казалось бы, соответствовало модели Маркса, поскольку новые формы производства и доставки продовольствия действительно обещали избавить человечество от нужды. Примерно после 1860 г. положение рабочих улучшилось во многом благодаря тому, что стоимость хлеба снизилась, и у них появились средства для приобретения большего количества товаров. До самой своей смерти в 1883 г. Маркс был убежден, что снижение ренты (падение нормы прибыли) приведет к кризису. Революционные преобразования, принесшие в Европу дешевую еду, казалось, задавали верный курс. Маркс писал как о Крымской, так и Гражданской войне в Америке, каждую из которых считал победой рационализирующей буржуазии над реакционным классом. Екатерина Великая и Томас Джефферсон, безусловно, имели утопические представления о будущем семейного производства пшеницы, как, впрочем, и Маркс и его последователи. Они рассматривали Гражданскую войну в Америке как великую революционную борьбу праведной, устремленной в будущее буржуазии против укоренившегося полуфеодального класса рабовладельцев. Многие марксисты идеализировали Соединенные Штаты как развивающееся общество семейных ферм[388]. Мало кто осознавал, что самые продуктивные американские пшеничные фермы были огромными поместьями площадью от пятисот до тысячи акров, где во время сбора урожая трудились миллионы сезонных рабочих[389]. Мало кто проводил параллель между захватом земель во время расширения Америки на запад, на территорию индейцев и агрессивным захватом степных земель казахов и калмыков к северу от Черного моря в ходе экспансии России на юг и восток. Мало кому пришло в голову сравнить принудительное переселение и притеснения Российской империей черкесов-мусульман в 1862 г.[390] с «Дорогой слез» — этническими чистками и насильственным переселением индейцев американцами между 1830 и 1850 гг. Маркс признавал разграбление родных земель, называя это «примитивным накоплением капитала», но был склонен идеализировать производство зерна, особенно в своих ранних работах[391].

Маркс и многие марксисты жили в городах и потому мало что знали о сельском хозяйстве. Они понимали, что революция в производстве зерна преобразила равнины России и США, но не смогли предугадать, что тот же процесс вскоре изменит Аргентину, Австралию и Индию. Тем не менее они ощущали витающие в воздухе революционные настроения, принесенные в города дешевым зерном. Снижение цен на продукты питания привлекло семьи фермеров в городские центры и сделало возможной индустриализацию. Европейские города потребления-накопления, где проживали рабочие из разных стран, стали идеальной средой для распространения марксистской мысли. Снижение стоимости жизни после 1860 г. позволило рабочим объединиться в профсоюзы и бороться за сокращение рабочего дня. Для пролетариев Британии и индустриальной Европы период примерно с 1860 по 1890 г. действительно был золотым веком[392]. Сокращение трудового дня дало рабочим время для чтения и помогло создать в городах потребления-накопления класс автодидактов (самоучек). Нормированный рабочий день давал рабочим возможность объединяться в коллективы и видеть, как зарождается новый мир, который не был очередной кровавой империей или государством, основанным на принципе расовой исключительности. Когерентность марксистской теории как модели истории мира и его будущего привлекала демократов, социалистов, утопистов, инженеров и беженцев из разрушенных империй, причем как женщин, так и мужчин. Хотя Маркс и осуждал террор, он предполагал, что для ликвидации изживших себя институтов потребуется катаклизм, и здесь напрашивается аналогия с книгами Даниила, Павла и Откровением. Сама последовательность марксистской теории заставляла хрупкие империи видеть в марксизме экзистенциальную угрозу.

После 1871 г. некоторые из социал-демократов, называвших себя марксистами, стали представлять еще большую угрозу для империй. Капитуляция Луи Наполеона в сентябре 1870 г. в ходе Франко-прусской войны положила конец Второй империи, но не завершила войну. Франция стала республикой, правительство которой выдержало четырехмесячную осаду Парижа. Главной проблемой для Парижа было обеспечение хлебом. Отрезанные прусской армией от сельской местности, парижане столкнулись с той же проблемой, что и древние общества во время осад: где взять зерно? Оставшись без хлеба, парижане были вынуждены есть своих лошадей, животных из зоопарка и даже стремительно сокращающуюся популяцию городских крыс. Французская Третья республика была вынуждена капитулировать под натиском прусских войск в январе 1871 г.

После капитуляции республики война не закончилась, и это стало причиной серьезного раскола в рядах марксистов. Парижская национальная гвардия, радикализованная конфликтом, объединилась с рабочими (мужчинами и женщинами) Парижа и образовала Парижскую коммуну. Они заняли дворец Тюильри и большую часть центра Парижа. Однако Коммуна, контролировавшая столицу, лишенную продовольствия, продержалась недолго. Радикально настроенная национальная гвардия, попав в окружение французских и немецких войск в мае 1871 г., совершила свой последний дерзкий акт вандализма — разрушила Тюильри при помощи жидкой смолы, скипидара и пороха. Всего за неделю после капитуляции тысячи коммунаров были поставлены к стене на кладбище и расстреляны под аплодисменты либералов. Легенда о Коммуне и мученическая смерть коммунаров способствовали формированию новой группы радикальных социал-демократов — последователей Маркса, которые называли себя коммунистами.

Это наследие сохранилось до наших дней. Парвус решил перевезти колонну из сгоревшего Тюильри во двор своего дома в районе Ванзее под Берлином. Разрушенная колонна одновременно символизировала конец французской монархии, мученическую смерть революционеров Коммуны и рождение нового вида политики. Парвус верил, что высокая концентрация талантливых интеллектуалов на мировом капиталистическом рынке может привести к мировой революции и краху империй. Владимир Ленин на смертном одре тоже просил, чтобы его тело завернули в саван из флага французских коммунаров.

Опасные и разрушительные действия российской тайной полиции (которая сначала называлась Третьим отделением, а затем была переименована в Охранное отделение) способствовали развитию радикальных организации, даже тех, которые презирали террор, поскольку каждый критик империи мог быть задержан, сослан или убит. Выжившие радикалы объединились в ячейки и использовали кодовые имена, тайники, секретные сообщения и невидимые чернила. К 1880-м гг. большинство революционеров отказались от терроризма, но длинная апокалиптическая тень анархистов и российских социалистов-революционеров (эсеров) вынудила их уйти в подполье. Они разбились на отдельные ячейки, каждая из которых знала только часть большого плана и лишь некоторых соратников.

Российские империалисты считали всех социал-демократов (коммунистических или иных) угрозой, поскольку они исповедовали доктрину, отвергавшую основы самодержавия и предрекавшую его скорый крах. Из-за постоянной инфильтрации имперских агентов, которые выявляли, арестовывали и либо казнили, либо ссылали российских социал-демократов, последним пришлось выработать уникальный язык, позволявший мгновенно отличить своих от чужих. Этим тайным языком стала специализированная терминология марксизма: противоречия, диалектика, производительные силы, производственные отношения, органическое строение капитала. Регулярные чистки организации с целью выявления шпионов нагнетали тревожное ощущение угрозы, которое могло подорвать основы демократического братства социалистов и усилить тенденцию к защите автономного авангарда.

Ленин считал, что небольшая сплоченная саморазвивающаяся группа интеллигентов должна заниматься просвещением рабочих, постепенно преобразуя их профсоюзное сознание в политическое. Он изложил это в памфлете 1902 г., получившем название знаменитого революционного романа «Что делать?» Интеллектуалы, обладавшие достаточными ресурсами, могли стать «вирусом», способным разрушить империю изнутри и заменить ее рабочим движением, а затем передать бразды правления пролетариям после установления временной диктатуры. Диктатура должна была просуществовать достаточно долго, чтобы удостовериться в том, что аналогично организованное собрание монархистов, владельцев фабрик, генералов или контрреволюционеров не воспользуется нестабильностью, чтобы помешать формированию и развитию рабочего Интернационала. Лев Троцкий выдвинул несколько иную модель выживания революционной ячейки — теорию перманентной революции, утверждая, что международная пролетарская революция может быть успешной лишь при условии постоянного распространения идеологии интернационализма во всех соседних империях. Цель революции — низвержение империи, но для выживания ей необходимо постоянно расширяться.

Коммунистическая модель распространения революции отличалась от анархистской. Марксисты стремились познакомить рабочих с теорией Маркса о том, как прогрессивные производительные силы (такие как динамит, глубоководные порты и пароходы) могут дестабилизировать существующие имущественные отношения, помочь революционерам их разрушить и положить конец империям. Например, Роза Люксембург, которая, как и многие русские и польские радикалы, наблюдала за тем, как стремительно меняется мир вокруг нее, начала с той же популистской основы, что и анархисты, социалисты и социалисты-революционеры — с романа «Что делать?» Для нее этот роман был о женщине, которая отвергла буржуазные условности, чтобы создать радикальную коммуну и коммунистическую семью. Категорически отвергая террор, она и тысячи ее единомышленников присоединились к социал-демократическому движению. Популистское движение анархистов-революционеров, в свою очередь, не одобряло социалистическое политическое движение, стремившееся к просвещению рабочих. «Социализм отскакивает от людей, как горох от стены, — писал террорист Степняк-Кравчинский Вере Засулич. — Они слушают наш народ как священника»[393]. Хотя коммунисты и анархисты шли разными путями, и те и другие были вынуждены уйти в подполье из-за угрозы, которую террористы представляли для империй.

В марте 1881 г. одной из фракций российского народнического движения «Народная воля» наконец удалось убить царя Александра II, воплотив в жизнь апокалиптический сценарий Каракозова. Однако это не стало отправной точкой революции, а, напротив, имело обратный эффект. Охранное отделение, пообещавшее ликвидировать радикальные ячейки по всему миру, становилось все более и более могущественным. Примерно в 1883 г. студент-революционер Парвус присоединился к конкурирующей фракции движения «Народная воля», стремившейся свергнуть монархию путем просвещения и организации трудящихся, а не террора. Однако поскольку убийцы и империи развивались параллельно, агенты императора пытались ликвидировать Парвуса до последнего дня его жизни.

Апокалипсис 1866 г., предсказанный протестантами и православными христианами, так и не наступил. Ньютон был прав относительно гравитации, но не Откровения. Небольшой ячейке революционеров удалось убить Александра II, однако более долгосрочная угроза империи с сердцем в Санкт-Петербурге исходила не от человека с пистолетом, а от взрыва за тысячи миль от него. Мощный взрыв в Колоне показал, что ни одна скала или участок земли не защищены от радикального терраформирования. Сокращение маршрутов между мировыми портами лишит Россию власти над мировыми рынками зерна. Горы содрогнутся, острова сдвинутся со своих мест, и тогда начнутся великие испытания.