28 января, Нью-Йорк

Маркус Гринч

Спокойно добраться до дома не получилось. Чёртова зима в Нью-Йорке и необычайно сильный снегопад привели к образованию пробок на дорогах. Пока шёл пешком, у меня замёрзли ноги — ботинки пропитались влагой. На ближайшей остановке сел в автобус, а тот сразу застрял на светофоре.

Ехать пришлось стоя. На сиденье передо мной сидела бабулька — божий одуванчик. Надев наушники, она врубила звук на максимум. Оттого весь автобус слушал новости от СИ-СИ-ЭНД.

— … Президент Боб Гранд вводит двойные таможенные пошлины на энергоносители. Новые правила вступят в силу с первого числа следующего месяца… К другим новостям! Синоптики сообщают о том, что январь выдался на два градуса холоднее, чем в прошлом году. И на четыре, чем в позапрошлом…

Когда добрался до дома, увидел, как уставший почтальон небрежно бросает посылку под нашей дверью. Коробка только-только на снег легла, а её уже пытаются утащить еноты.

— Пошли вон отсюда! — я влетел в их толпу, аккуратно ногой раскидывая отожравшиеся тушки.

Пара упитанных енотов улетела за забор, где и провалилась в сугробы. С третьим обжорой пришлось чуть ли не подраться. Сверкая глазищами, он зубами и лапами вцепился в коробку и не собирался её отпускать. Пришлось схватить животное за шкирку и оторвать от посылки.

Хрясь

В зубах проигравшего поганца остался только кусок картона. Пнув его под зад, я направил тушку в полёт к двум другим енотам-толстякам.

Зайдя в дом родителей, я сразу разулся. Далеко не у всех американцев в доме ходят без обуви, но у нас именно так. Пол тёплый, с подогревом. На звук дверного колокольчика из кухни выглянула мама.

— Посылку привезли, — кивком указываю на коробку. — Видимо, опять травы из Южной Америки. Пришлось подраться с енотами, чтобы она тут оказалась. И чтобы ты знала! Я победил в той схватке.

Маму зовут Аэлира Гринч, и она химик-фармацевт, создающий эксклюзивную уходовую косметику для дам в возрасте. Стройная красавица — с живым и при этом всегда спокойным взглядом — она в свои пятьдесят выглядит в лучшем случае на сорок. И это я ещё придрался.

Выглянув из кухни, мама прошлась по мне сканирующим взглядом. На разодранную коробку она не потратила и секунды.

— Помой руки. Мы с Эвелин как раз закончили готовить.

Сегодня четверг. Вся семья Гринч собирается за одним столом. Громыхая тапками по ступенькам, со второго этажа спустился мой старший брат Бакки.

— Вот это харя! — с подозрением поглядываю на здоровяка. — Признавайся. Ты вместо чипсов кирпичи ешь? А в миксере по утрам замешиваешь раствор для кладки?

— Да иди ты! — фыркнув, Бакки направился в гостиную.

Парню двадцать пять лет, два метра роста и вес далеко за сто двадцать кило. Вот уж кого боженька здоровьем не обидел, так это Бакки — старшего из трёх сыновей. Потом не обидел ещё раз, дав тому не просто квадратную челюсть, а комбайн по перемалыванию всех съестных припасов в доме. Коренастостью и немногословностью Бакки пошёл в отца. Он не спорит — он делает.

С кухни послышался голос мамы:

— Всем за стол!

Пока ходил мыть руки, со второго этажа спустился Хьюго — утончённый юноша двадцати с хвостиком лет… И таким же длинным хвостиком в штанах. В белой рубашке, с длинными вьющимися волосами и в свободных брюках… Второй брат пошёл красотой в маму и характером в папу.

— Чёртов ловелас, — принюхиваюсь к брату. — От тебя опять бабами разит.

— Что? — Хьюго тоже принюхался к своей рубашке. — Я специально утром в душ ходил.

По мановению волшебной палочки мама тут же появилась в проходе, ведущем из прихожей на кухню. Конец фразы Хьюго она прекрасно слышала и оттого сейчас метала молнии из глаз. Стоит, смотрит и при этом ничего не говорит. Темой отношений в семье Гринч заведует папа.

Поняв, что спалился, Хьюго закатил глаза.

— Я всё понял, мам. Давай ты в другой раз расскажешь, как плохо быть влюбчивой натурой?

Мама направилась на кухню, сказав напоследок:

— С отцом про отношения поговори. И не забывай пить витамины, которые я готовила специально для тебя.

Поняв, что мама ушла, Хьюго уставился на меня. Лицо братца исказилось, давая выход раздражению.

— Марк! Какого чёрта? Это уже в третий раз за месяц.

— Ты ничем не пахнешь, — пожимаю плечами. — Пора уже перестать попадаться на такие провокации. Девушки куда коварнее меня. Если попадётся подружка с мозгами, тебя подловят в два счёта.

Театрально вздохнув, Хьюго направился в столовую. Он, так-то, нормальный парень и всем сердцем болеет за актёрское искусство и большую сцену. Но девушки — это его слабость… А они к нему липнут, как мухи на мёд.

[Одного не могу понять: как Хьюго на всех их хватает?]

В семье Гринч четверо детей. Бакки помогает папе в букмекерской конторе. Хьюго учится в театральном колледже и мечтает выступать на Бродвее. Эвелин перенимает ремесло мамы в косметологии. На втором этаже дома семейства Гринч есть рабочий кабинет мамы. Там же находится её лаборатория по производству косметики для богатых жительниц Нью-Йорка.

Я же только месяц как окончил школу. Сертификат о её окончании в ускоренном режиме до сих пор не прислали. Я потому и дрался с енотами. Думал, что эти пушистые прохиндеи хотят под шумок стащить документ, присланный мне из старшей школы.

Добравшись до столовой, застал всю семью за столом. По правую руку от отца сидит мама. Слева — Эвелин, пошедшая красотой в маму. За дамами сидят мои старшие братья. Судя по тарелке и столовым приборам, сегодня я сижу рядом с Хьюго. Мама верно рассудила, что он не такой здоровый, как Бакки.

— Опаздываешь, — отец произнёс подчёркнуто холодно.

— Пробки на дорогах.

Взгляд папы прикипел к моим сбитым костяшкам. Сколько себя помню, он всегда первым подмечал такие моменты. Вот и сейчас так получилось. Пробежавшись по мне взглядом, он не стал ничего говорить. Лишь убедился в том, что на мне самом нет синяков. Болезнь Хошинга-Крамера никуда не делась. Гематомы мне противопоказаны, и мы оба об этом знаем.

Глава семейства Рудд Гринч заведует собственной букмекерской конторой. Ростом чуть ниже сыновей, коренастый, с пышной вьющейся бородой и таким же взрывным характером, как у меня. У него не кулаки, а пара кузнечных молотов.

Как и Бакки, отец мало говорит и много делает. Тихо… Поэтому чем тише у нас в доме, тем чётче ощущается приближение неких проблем. Орудуя вилкой и ножом, мама сохраняла идеально ровную осанку. Эвелин пыталась копировать её, но то и дело наклонялась над тарелкой. В такие моменты раздавался тихий звон ножа и вилки. Сестрица тут же выпрямлялась.

[Мама у нас огонь! Всех по струнке водит.]

Короткий, почти неуловимый взгляд Бакки в сторону отца заметил только я один. Все остальные члены семьи Гринч заняты едой. В ответ отец покачал головой. Молча…

Звенели ложки, вилки и тарелки, но никто ничего так и не сказал. Хьюго витает в своих мыслях. Мама боковым зрением поглядывает на папу. Тот увлечён едой и явно где-то головой в своих сделках. Сегодняшний семейный ужин прошёл в непривычной тишине.

Грядёт буря!

— Простите, — сестрица поднялась из-за стола. — У меня аппетит пропал. Уберу пока тарелки.

По тому, как посмурнела Эвелин, стало понятно: она тоже уловила некую напряжённость. Один только Хьюго и в ус не дул, вообще ничего странного не замечая.

…

Закончив с едой, сыновья семьи Гринч помогли убрать всё со стола. Опять же — правила нашего дома. После чего я направился в прихожую и снова стал обуваться.

Появление сзади мамы я скорее ощутил, чем увидел. Она двигалась по дому бесшумно. Её можно услышать, только если она сама этого захочет.

Когда я обернулся, наши с мамой взгляды встретились.

— Как у тебя это получается? — в глазах Аэлиры читалось веселье. — Даже твой отец не замечает, когда я подхожу.

— Сам не знаю. Просто чувствую, что ты где-то рядом. Может, чую дух заботы, которым пропитаны все стены дома⁈ Это ведь ты его излучаешь.

К слову, братьев и Эвелин я так не ощущаю. Их проще услышать или увидеть, чем специально ощутить.

Глаза мамы чуть сузились, но она продолжала довольно улыбаться.

— Твоя комната наверху всё ещё свободна.

— Благодарю, но нет, — применяю свою фирменную обезоруживающую улыбку. — Тот домик на отшибе мне вполне подходит.

Мама тихо отвела глаза.

— Как знаешь, сын. Ты, главное, не забывай пить витамины. Я их делала специально для тебя.

Пока мы с мамой говорили о своём, с кухни показалась Эвелин. В руках сестра несла пакет с едой.

— Спасибо, — аккуратно беру поклажу в руки.

Эвелин недовольно фыркнула.

— Мог бы жить здесь, с нами. Тогда не придётся таскать еду туда-сюда.

— Ну-ну, сестричка! — с улыбкой смотрю на эту язву. — Тогда ты останешься без тренировок по уходу за парнями. А я, как младший брат, должен подготовить тебя к замужеству. За кого бы ты ни вышла, это щетинисто-бородатое чудовище надо будет постоянно кормить.

— Хм-м! — задрав свой симпатичный носик, Эвелин направилась на кухню.

Мама с прищуром глянула вслед сестре, а потом перевела взгляд на меня.

— Порой мне кажется, Маркус, что ты, пусть и родился последним, являешься старшим из моих детей.

— Кхе! — шутливо горблюсь и оборачиваюсь на прихожую за моей спиной. — Песочек из меня пока не сыплется. Ты, мам, тоже выглядишь прекрасно. Давай сделаем вид, что я всё ещё самый младший из детей.

Мама, фыркнув, хлопнула по спине.

— Иди уже, шутник! И не забывай следить за своим здоровьем.

Попрощавшись с мамой, я вышел на крыльцо дома семейства Гринч. Еноты при виде меня разразились матерной тирадой. Один из них и вовсе попытался швырнуть в меня снежок.

— Ах так!

Поставив пакет на снег, я сам слепил снежок и швырнул в енотов. Попал! Всё, что касается бросков, мне даётся легче, чем другим. Могу с двадцати метров попасть в мишень размером с крышку от бутылки газировки.

Еноты, перейдя на матерно-звериный язык, ломанулись прочь от дома. Снова подхватив пакет с едой, я обошёл дом и вышел на задний двор. Под ногами похрустывает снег, мороз пощипывает щёки. Наступил вечер, и в Нью-Йорке температура опустилась до нуля.

[Х-холодно, однако!]

Мы живём в пригороде на довольно большом земельном участке. У мамы тут несколько круглогодичных теплиц с овощами. Отдельно стоит целый комплекс по выращиванию трав для её частной косметологии. А вот за ними… Есть парочка хозблоков.

В первом хранятся садовые инструменты. Второй, он же старый хозблок, остался ещё от прошлого владельца участка. Я своими руками его восстановил, переделав под жилой домик. Сам утеплял стены, делал гидроизоляцию и прокладывал трубы. Тайники, скрытый склад и много чего. Это именно МОЙ дом, а не семейства Гринч.

Пройдя через ряды теплиц, я подошёл к огромных размеров дубу. Отец с мамой его частенько «семейным древом» называют, рассказывая, как они делали качели на его ветвях. Я тогда только родился. Бакки стукнуло шесть лет, Эвелин — четыре, а Хьюго — два. Соблюдая идеальный тайминг, мама родила меня четвёртым.

— Марк! — сзади раздался окрик.

Накинув пуховик, отец спускался по ступенькам со стороны чёрного хода. Дойдя до меня, он кивком указал на скамейку под дубом.

— Давай там присядем, сын. Разговор есть. Как твоё здоровье?

— Нормально, — приглядываюсь к бате. — Есть подвижки. В лучшую или худшую сторону, пока не знаю.

Прошло пять лет с тех пор, как «я» пробудился. Четыре года из них отец в курсе, что я считаю себя кем-то другим. Когда мне стукнуло пятнадцать, у нас состоялся непростой разговор. Доводы в духе «меня зовут иначе» и «мне кажется, это не мой мир» он пропустил мимо ушей.

[Чего ещё ожидать от сына, которому едва исполнилось пятнадцать?]

Мы договорились не рассказывать об этом маме, сестре и братьям.

[Впрочем, мама наверняка в курсе. Папа её слишком сильно любит.]

В пятнадцать лет я попросил возможности съехать из дома Гринч. Жить с ними и дальше — нечестно по отношению к себе и к ним. Мама, братья, сестра, отец — они любят меня и принимают, как часть семьи, а меня душа зовёт отправиться на поиски правды о себе.

Дойдя до скамейки, отец оглянулся, проверяя, нет ли рядом посторонних.

— Марк, ты всё ещё чувствуешь, что кого-то любишь?

— Да, — ответил я без сомнений.

В моей груди разлилось тепло, а губы сами собой растянулись в улыбке.

Не дожидаясь вопроса от отца, я добавил:

— Мне всё ещё неприятно спать на односпальной кровати. Каждый раз ощущение, что я о ком-то не подумал. Поэтому я кладу рядом второй матрац. Мне хочется дарить ЕЙ цветы, хотя я её не вижу. Хочется рассказать, какого необычного типа я сегодня встретил… Хочется подарить ей надежду и сказать, что обязательно выкарабкаюсь и решу проблемы со здоровьем.

Отец, не садясь на скамейку, оглянулся ещё раз.

— Поэтому я тебе и верю, сын, — взгляд папы потеплел. — Любовь — штука сильная. Она взращивается годами, и её не забыть, как бы сильно ты ни старался. Сказки про «меня зовут иначе» и «это не мой мир» я ещё могу списать на переходный возраст. Другое дело — трепетная любовь к той, кого ты не помнишь, но тянешься всем сердцем… И то, как ты фанатично ищешь ответ на вопрос «кто я и откуда», говорят мне о том, что зерно истины здесь всё же есть.

На секунду мне почудилось присутствие мамы где-то рядом. Я резко обернулся и увидел, как в доме дёрнулась шторка на первом этаже.

— Маму я тоже чувствую.

— Значит, любовь, — отец кивнул каким-то своим мыслям, но на скамейку не садился. — Кстати, а что за странный тип, с которым ты познакомился? Это ты на него вышел или он на тебя?

— Я на него…

Стоило это произнести, как язык онемел. Заметив заминку, отец с прищуром глянул на меня. Повисла немая пауза. Когда ко мне вернулась возможность говорить, я продолжил.

— Пап, мне надо уехать. Примерно на три с половиной месяца. Не могу сказать куда, насколько это опасно, но у меня впервые появился шанс узнать о себе хоть что-то.

Отец молча на меня смотрел, ожидая продолжения. Мне снова почудился всплеск активности в доме. Стоило повернуться, как штора снова дёрнулась. Видимо, мама нас как-то слышит. Возможно, у папы в кармане куртки телефон, и мама на линии висит.

— … Мне показали доказательства.

Хотел рассказать про интерфейс и сообщение, но язык снова онемел. Заметив это, отец коротко кивнул. Вместо ожидаемых в такой ситуации вопросов он вдруг задрал голову и уставился на небо. Снегопад шёл третий день подряд.

— Знаешь, как устроено небо? — Не дожидаясь ответа, он продолжил: — Ближе всего к поверхности находятся дождевые облака. В них больше всего влаги. Потом слоистые. Выше них — перьевые. Примерно шесть тысяч метров. Если по какой-то причине состав атмосферы меняется, меняется и количество слоёв. Атмосфера становится толще… В античные времена говорили: «Небо становится толще».

— Ты это к чему? — смотрю с непониманием на облака. — Там же физика процесса совсем другая.

Отец хмуро глянул на меня.

— Дослушай, сын. Знаю, ты у меня учёный. Прочитал больше всех других детей. Всё те же дикари в античности называли небо миром небожителей. Теперь подумай, что будет, если у этих, тьфу ты… Небожителей… Тоже будет небо. Как его называть?

— Второе небо?

Улыбаясь в бороду, отец кивнул и снова перевёл взгляд на облака.

— Если и там есть небожители, то как они будут звать своё небо?

— Эм-м… Третье небо? — в памяти всплыли воспоминания об одной из тысяч прочитанных мной книг. — Потом четвёртое, пятое и, кажется, счёт заканчивается на седьмом.

Продолжая наблюдать за падающим снегом, отец медленно кивнул.

— Верно. Вот только для каждого следующего неба условия для обитателей земли будут меняться. На них и сверху давят, и снизу подпирают. Про небо, идущее после третьего, ты хорошо сказал! Просто запомни, сын, эту фразу и цифру. Фамилию нашу никогда не забывай.

Не знаю, что именно отец услышал, но он резко дёрнул головой и посмотрел куда-то за ограду. Секунду ничего не происходило. На ощущение мамы где-то далеко я в этот раз не обратил никакого внимания.

— Из школы звонили, — вдруг произнёс отец, продолжая смотреть за ограду. — Сказали, ты вчера утром заходил подписать документы о досрочной сдаче выпускных экзаменов. Говорят над тобой смеялись одноклассники, и ты их всех побил…

На этих словах осанка отца стала гордой, а улыбка проступила сквозь бороду.

— … Пришли друзья какого-то одноклассника. Их ты тоже побил, — на этих словах отец тихо хохотнул, но сразу взял себя в руки. — Учительница, как увидела всё это, пыталась дозвониться до меня… Номер почему-то оказался неправильным. Ни мой, ни мамин, ни брокерской фирмы.

Отведя взгляд от ограды, отец шумно выдохнул.

— … Я так и не понял, зачем мне вообще из школы позвонили. Похвалить тебя или поругать? Короче, — отец демонстративно расстегнул пуховик, снял ремень со своих штанов и протянул мне. — Бери! Считай, что ты сдал свой личный тест на взрослость. Твоим братьям-оболтусам я ещё не скоро ремень отдам. Рано им в свободное плавание уходить.

Я принял ремень, как фамильную реликвию. Сейчас отец официально признал меня взрослым и достойным отправиться в свободное плавание. Момент хоть и торжественный, но отдавал горчинкой.

Убрав ремень в карман, я перевёл взгляд на отца.

— Всё в порядке?

— Пока да, — он развернулся к дому и собрался уйти, но вдруг остановился. — Сын, ты теперь взрослый. Не забывай этот разговор! Всегда помни про наше фамильное дерево и эту скамейку. Если меня не окажется рядом, приходи сюда подумать.

Оставив меня в полнейшем недоумении, отец зашагал в сторону дома. Снова достав из кармана подаренный ремень, я не без удивления увидел выгравированную надпись на тыльной стороне.

«Теперь ты официально взрослый, Маркус».

На лицо наползла улыбка. Текст говорил о том, что отец давно приготовил для меня ремень. Только сегодня я стал достойным его носить.