В день получки в кабаке было душно и дымно. В грязной большой комнате, которую хозяин заведения называл залом, стоял бессвязный гомон, перемешанный со стуком пивных кружек и обрывками хмельных песен.

В соседнем помещении, поменьше, тоже пили и пели, но здесь было чище и в воздухе не колыхалась сизая пьяная одурь. За длинным столом сидела компания рабочих Харьковского депо. Из-за потертой, измазанной сальными руками занавески, висевшей в дверях, доносилась тоскливая песня. «После-е-е-едний нонешни-и-и-й дене-о-очик гул-я-я-ю с вами я, друзь-я-я…» — тянул кто-то надтреснутым голосом.

Подвыпивший мужик из «зала» прислушался к песне, осовело покачал головой и нетвердой походкой направился к занавеске. Но не успел он прикоснуться к ней, как навстречу из комнаты шагнул Иван Кудель — слесарь депо, про силу которого ходили по Харькову самые невероятные слухи.

— Чего, милый, хочешь? — ласково спросил он.

— А я ничего! — торопливо объяснил мужик и протрезвел. — Ты не серчай… Я песенку послушать! За душу берет!

— А-а-а! — удовлетворенный ответом, протянул Кудель. — Иди, иди к своей кормушке — там и послушаешь. Мы поем громко — услышишь.

Мужик послушно повернул назад, а Иван Кудель внимательно осмотрел «зал» и нырнул за занавеску.

В комнате сидело человек восемь. На столе стояли бутылки, две селедочницы, графин, валялись куски хлеба, головки лука.

Молодой парень продолжал петь: «А за-а-автра рано чуть свито-о-очик запла-ачит вся моя симь-я-а».

Остальные рабочие, понизив голоса, вели под эту заунывную песню свой разговор.

— Сколько ты собрал, Фомич? — спросил Кабаненко, плотный черноволосый мужчина, сидевший за столом на почетном месте.

— Шесть гривен.

— А у тебя? — обратился Кабаненко к другому рабочему.

— Сорок пять копеек.

— А у тебя, Иван?

— Около рубля, — прогудел Кудель, наблюдавший сквозь дырку в занавеске за «залом».

— Значит, два с лишком, — подсчитал Кабаненко. — Хватит… Давайте.

Рабочие выложили деньги на стол. Кудель тоже полез в карман, но вдруг замер.

— Гусь идет, — шепнул он.

В кабак ввалился городовой, которого все в городе звали Гусем — за скрипучий голос и круглые неподвижные глаза. Городовой обвел взглядом дымный «зал», повел носом, посмотрел на задернутую занавеску. Оттуда по-прежнему доносилась песня. Теперь ее пели уже трое, «Ище-о-о запла-а-ачит дарага-а-я-а…»

Гусь направился к занавеске, по-хозяйски отдернул ее. За столом в обнимку сидели деповцы и раскачивались в такт песне.

— Хлеб да соль! — проскрипел Гусь.

— Садись — гостем будешь! — ответил за всех Кабаненко.

Гусь покосился на бутылки, на графин и присел к столу. Ему налили стакан водки. Рабочие наполнили свои стаканы из графина, в котором была вода. После второго стакана городовой захмелел. Глаза его совсем округлились, нос посинел, все лицо налилось пьяным слезливым добродушием.

— Вот не любят меня, — сказал он заплетающимся языком. — А за что? Я никому вреда не делаю. По мне только чтоб все в законе было… А так — пей, гуляй — я помогу!

Ему налили еще и еще. Проглотив четвертый стакан, Гусь встал. На ногах он держался крепко. Только в глазах плескалось безумие да язык не слушался.

— Пос-с-сошок на д-дорожку! — с трудом произнес он.

Ему подали стакан. Он опрокинул его в рот и вышел из комнаты.

— Прорва! — с ненавистью процедил сквозь зубы Кабаненко.

Иван Кудель выложил деньги и занял прежний наблюдательный пост. Рабочие продолжили прерванный разговор.

— Материю я куплю, — сказал Кабаненко. — Лозунг предлагаю такой: «Да здравствует социализм!»

— Правильно! — одобрили предложение рабочие.

— Вышьем или краской напишем, — продолжал Кабаненко. — Знамя пока будет храниться у меня… Теперь такой вопрос: в этом году первое мая — воскресенье. Вот я и думаю: проводить демонстрацию в нерабочий день не стоит. Хозяева не почувствуют. Надо перенести наш рабочий праздник на понедельник.

И с этим предложением деповцы согласились.

— Ну, тогда все! — закончил Кабаненко. — И пусть каждый член нашего подпольного кружка приведет с собой на демонстрацию десяток рабочих.

Он подмигнул молодому парню. Тот кашлянул и затянул: «Ищо-о запла-ачит дарага-а-а-я, с като-орой три года гуляа-ал…»

С песней и шумом деповцы прошли по залу к выходу…

* * *

Утром второго мая и в депо, и в железнодорожных мастерских, и на паровозостроительном заводе, и на других предприятиях города начался обычный рабочий день. Ничто не предвещало бури.

А бурю ждали. Весь вчерашний день по улицам расхаживали наряды полицейских. Они появились и сегодня с утра. Но часа через два городовые разошлись. В полицейское управление поступали успокоительные сведения: ни одно предприятие не забастовало.

Гусь, доложив начальству, что на его участке все спокойно, зашел в кабак.

Маевка срывалась. Подвели рабочие железнодорожных мастерских. Они наотрез отказались прекратить работу 2 мая. Но в депо все еще надеялись, что там одумаются. Кабаненко поджидал, не донесется ли оттуда высокий пронзительный гудок, который будил по утрам рабочих. Но гудка не было.

В обеденный перерыв Иван Кудель, посоветовавшись с товарищами, незаметно выскользнул из депо и побежал к мастерским. Его встретили враждебно.

— Ты нас не агитируй! — сказал старик Сухоруков. — Нам с вами не по пути. Вы против царя горланите, а нам политика ни к чему. Заработок побольше, чтобы сыны и внуки не голодали — вот что требуется!

Остальные поддержали старика.

— Катись, катись! — закричали Куделю.

— Дурачье! — обозлился Иван. — За пятак хватаетесь! Нищие! Ждете — авось подадут, а потом шкуру за пятак сдерут!

Сухоруков взял тяжелый гаечный ключ, погрозил:

— Видал? Приложу — навек запомнишь!

— Ах ты, пес старый! — выругался Кудель. — Да я тебя одним пальцем пришибу!

— Дай-ка ему, отец! — крикнул сын Сухорукова. — А я подбавлю!

В цехе зашумели. К Ивану угрожающе придвинулись другие рабочие. Сухоруков крякнул и метнул в Куделя ключ. Иван не ожидал удара и уклониться не успел. Он вскинул руку и на лету у самой груди перехватил ключ. Ему сорвало ноготь с большого пальца. Закапала кровь. Кудель посмотрел на рабочих, на Сухорукова с сыном, швырнул ключ в угол, сплюнул и вышел из мастерской.

Часа в три деповцы решили первыми прекратить работу и пойти к паровозостроительному заводу. Но кто-то успел шепнуть начальству о готовящейся маевке. К депо стали подтягиваться из города полицейские.

Группа рабочих собралась у выхода. Появился Кабаненко с темно-красным знаменем. На тяжелой богатой материи сияли слова: «Да здравствует социализм!», а в центре стояла цифра 1905.

Ворота распахнулись. Знамя заиграло в лучах солнца, перекатываясь на сквозняке тяжелыми складками.

Но рабочие так и не вышли из депо. Черное, закоптелое здание было густо оцеплено полицейскими. Впереди всех торчал Гусь. Когда он увидел знамя, у него от удивления отвисла нижняя челюсть.

Знамя качнулось и уплыло назад за ворота. Кабаненко приказал расходиться по своим местам и добавил:

— Мы еще дождемся своего времени!..

Вечером полицмейстер Бессонов читал сводку о событиях в депо. Гусь писал: «…Знамя то не самодельное. Оформлено по всем статьям. Имею честь обратить ваше внимание на столь печальное обстоятельство. Сие означает, что к забастовке готовились заранее.

Сразу же по обнаружении преступных замыслов мы произвели осмотр депо. Знамя пока не обнаружено. Рабочие возобновили работу, кроме Ивана Куделя, у коего оказался раздробленным большой палец правой руки».

Бессонов, разбрызгивая чернила, вывел на сводке: «Тряпку найти! Зачинщиков выявить!»

Это был первый документ о знамени, которое вскоре в полицейских кругах получило название неуловимого.

Пять месяцев Гусь с тупым упрямством охотился за ним.

Трижды полицейские поднимали депо вверх дном. Перебирали горы угля и шлака, залезали в дымоходы, заглядывали в котлы ремонтировавшихся паровозов. По ночам вламывались в квартиры деповцев. После обыска у Кабаненко его увели в участок. Продержав три дня, отпустили за отсутствием улик.

Знамя исчезло, но ненадолго…

* * *

В семье Сухоруковых маленький Васек был всеобщим любимцем. Особенно баловал его дед. С получки отец покупал сыну бублик или конфету. А дед приносил внуку целую коробку леденцов или даже связку баранок.

Вечером, перед тем как ложиться спать, дед обязательно выходил с Васьком на прогулку. Стар и мал шагали по улицам и беседовали, как друзья. Иногда к ним присоединялся и средний Сухоруков — сын старика. Встречные приветливо здоровались с тремя поколениями Сухоруковых. Их уважали. В мастерских все рабочие считали старика и его сына своими вожаками.

— Батя, — сказал как-то на прогулке средний Сухоруков. — Говорят, что сегодня телеграфисты на станции забастовали. Ждут, что завтра и другие не выйдут на работу. А мы как?

— Посмотрим, чего требовать начнут.

— А если опять против царя кричать станут?

— Будут кричать без нас.

Старик почесал бороду.

— Мы — рабочие. Нам что нужно? Хорошую работу и хороший заработок. А остальное — не наше дело. Каждому свое! Царь для того и есть, чтобы управлять. А я есть, чтобы вагоны ремонтировать. Посади меня во дворец — я и шагу шагнуть не смогу, не то что… управлять. А и царя — сунь к нам в мастерскую, он и домкрат в руки взять не сумеет. Вот оно как!

— А стрелять начнут? — спросил сын. — Ходят слухи, что губернатор приказ дал — холостых патронов не тратить.

— В нас не будут!

Васек в это время чуть поотстал и с любопытством прислушивался к далекому цокоту лошадиных копыт. Из-за угла вывернули драгуны. Они скакали в сторону вокзала. Васек догнал отца и деда.

— Куда они? — спросил он.

— Телеграфистов усмирять.

— Это как? — не понял мальчик.

— Кого драть, кого в тюрьму сажать, — пояснил старик.

Васек насупился. Его никогда не драли, но он знал от других ребят, что это и больно, и стыдно.

Отряд миновал Сухоруковых и скрылся. Но сзади снова раздался дробный перестук копыт. Одинокий драгун мчался по улице.

Васек вытянул руку и показал ему кукиш. Всадник заметил. Он криво усмехнулся, попридержал коня и снял с плеча карабин. Выстрел рассек тишину вечернего города.

Васек вздрогнул, опустил руку, потом поднес ее к лицу и с удивлением посмотрел на красную от крови ладонь. Только тут он почувствовал боль и заплакал.

Дед бросился к внуку, белыми от ужаса глазами уставился на искалеченную ручонку и поднял голову на драгуна. Средний Сухоруков уже сцепился с ним. Старик видел, как сын, ухватившись за ствол карабина, пытался вырвать его у драгуна. Но тот держал оружие обеими руками и торопливо вытаскивал ногу из стремени. Это ему удалось. Кованый сапог приподнялся и опустился. Средний Сухоруков упал на мостовую. Драгун передернул затвор, послал в ствол новый патрон. Но кто-то метнулся к нему сбоку, легко выдернул из седла и, вырвав карабин, бросил драгуна на булыжники.

Старик узнал Ивана Куделя.

По улице донесся приближающийся топот. Отряд драгун спешил на выстрел.

— Быстро! — крикнул Кудель, подбежал к Ваську, схватил его на руки, и все четверо завернули в проходной двор…

Произошло это 9 октября 1905 года. А на другой день город захлестнули невиданные события.

Гусь завтракал у себя дома. Только он поднес ко рту очередной ломоть сала, как раздался пронзительный гудок: заревел паровоз. К нему присоединились другие. Казалось, весь Харьков призывно и тревожно закричал на разные голоса.

Гусь кинулся на улицу. Из домов выбегали люди: одни испуганные, другие радостные. Минуту назад пустая улица теперь ожила, задвигалась. А хор паровозных голосов все густел.

Из железнодорожных мастерских вывалила толпа рабочих. Оба Сухоруковых были впереди. Рабочие запрудили Кузинскую улицу. Прекратили работу на паровозоремонтном заводе и в депо. Люди со всех сторон шли на Ващенкову леваду[41].

Гусь метался от одной группы рабочих к другой. Он то угрожал, то упрашивал разойтись. Но на него не обращали внимания.

Из-за угла птицей вылетело кумачовое узловатое полотнище. Глаза городового остеклянели от ярости. Как бык, ринулся он туда, размахивая ножнами шашки. Перед ним расступились. Но, когда Гусь подошел к колонне, в середине которой алело знамя, плотные ряды рабочих не дрогнули. Городовой обнажил шашку.

— Не бойтесь! — крикнул кто-то из колонны. — Пусть только тронет!

Ряды все же смешались. Страх перед полицейскими был еще велик. Образовался проход, и фуражка Гуся с кокардой скоро замелькала у самого знамени. Узловатое полотнище опустилось на вытянутые руки демонстрантов и вдруг распалось, рассыпалось красными кусочками по всей колонне. Голое древко кинули растерявшемуся городовому.

Знамя было связано из десятка носовых платков. В те годы многие носили с собой красные носовые платки.

Гусь крутил головой во все стороны. В толпе хохотали. Увидев вблизи себя рабочего с красным платком в руке, городовой схватил его за рукав.

— А ну, пойдем! Я тебе покажу, как с флагом по улице шастать!

— Ослеп, что ли? — вызывающе ответил рабочий. — Не видишь? Это платок.

Гусь не знал, как поступить: в инструкции такие сложные вопросы не разъяснялись. Он плюнул и сунул шашку в ножны. А колонна двинулась дальше. Через несколько минут рабочие опять связали платки и знамя снова взмыло над толпой.

Вокруг левады суетливо сновали полицейские. Они боялись сунуться в гущу. Гусь забрался на какое-то крыльцо и, выпучив глаза, смотрел на собравшихся.

Среди наспех сшитых красных полотнищ вздымалось нарядное, праздничное знамя деповцев. Гусь уставился на него. В бессильной ярости он постукивал ножнами по голенищу сапога и старался узнать и запомнить всех, кто стоял рядом со знаменем. Но на таком расстоянии лица сливались в единую многоликую движущуюся массу.

Митинг еще не начинался — не было трибуны. Кабаненко подозвал Ивана Куделя, тот снял пояс, взял два ремня у других рабочих и, связав их вместе, подбежал к высокой деревянной тумбе с афишами. Захлестнув ее ремнями, он под восторженные крики сдернул ее с места, поднатужился, взвалил на спину и пошел к центру левады. С барабанным гулом упал на землю пустой деревянный кругляк. Чтобы он не перекатывался, под него подсунули камни. И первый оратор показался над морем человеческих голов. Левада приутихла. Голос оратора долетал даже до полицейских.

— Прежде всего, — кричал оратор, — давайте решим, какую забастовку объявляем мы сегодня: экономическую или политическую?

Тысячи голосов дружно выдохнули:

— Полити-ическую!

— Да! — подтвердил оратор. — Политическую! Это, впрочем, не значит, что мы не хотим экономических улучшений. Но большевики считают, что, только завоевав политические права, народ сможет добиться экономических улучшений. Пока мы не получим политических прав, всякая уступка капиталистов будет временной. За ней последует еще более зверская эксплуатация.

Нам предстоят тяжелые битвы. Завоевать власть в России можно лишь силой. Вот почему большевики призывают: «К оружию, товарищи!» На расстрелы, учиненные царским правительством 9 января в Петербурге, на кровавые расправы с майскими демонстрациями в Варшаве и Лодзи, на зверские убийства иваново-вознесенских рабочих ответим революционными залпами по врагам трудового народа!

Пока длился митинг, к леваде подошли войска, но, увидев многотысячную толпу, командование не решилось ни стрелять, ни разгонять рабочих.

После митинга харьковчане организованной колонной двинулись к центру города. Гусь, прижимаясь к домам, старался не упустить из вида знамя деповцев. Но улицы были так тесно забиты народом, что он все больше и больше отставал от колонны. А когда городовой попытался бежать, распихивая людей, какой-то рабочий, которого он грубо толкнул в бок, схватил его за плечо и остановил:

— Ты, кокарда! Поосторожней!

Гусь ощетинился. Но вокруг него мигом образовался плотный круг. Кто-то нахлобучил ему на глаза полицейскую фуражку.

— Иди, пока цел!

Гусь вильнул в первую попавшуюся парадную…

Городом овладел трудовой люд. Никто не работал в этот день. Остановились конки. Замерли машины на фабриках. Паровозы выпустили пары. Закрылись типографии.

Царские войска расположились около складов оружия и оружейных магазинов, чтобы забастовавшие не смогли завладеть ружьями и наганами. Но группа рабочих во главе с Иваном Куделем пробралась задворками к магазину Тарновского, взломала двери и вынесла оружие. В городе к вечеру были сформированы первые боевые дружины.

Ночь прошла в подготовке. Генерал-губернатор вызвал новые войска. В его кабинете разрабатывали план наступления на Панасовку и Ивановку, где концентрировались стачечники. А рабочие строили баррикады. Вокруг университета с помощью студентов вырос высокий оборонительный вал из телеграфных столбов, перевернутых конок, камней и сорванных с петель ворот. Другая баррикада пересекала Соборную площадь с высокой колокольней в центре.

Утро застало город настороженным, замершим. Обе стороны выжидали. Где-то у паровозостроительного завода шел митинг. А на улицах было пустынно.

Первыми приступили к боевым действиям правительственные войска. Усиленные патрули двинулись к баррикадам. На колокольне ударили в набат. Иван Кудель ловко раскачивал тяжелый язык колокола. Тревожный звон медленно плыл по Харькову. Красный деповский флаг свешивался с окна колокольни и ярким пятном рдел над баррикадами.

Переодетый в штатское Гусь заметил его издали. С тех пор как в день неудавшейся маевки тугоумный и по-бульдожьи упрямый городовой увидел полотнище деповцев, все его мысли сосредоточились на этом знамени. Гусю казалось, что стоит захватить его, и беспорядки в Харькове прекратятся. Подогревал рвение городового и приказ полицмейстера, написанный на сводке о майских событиях в депо. Бессонов удостоил Гуся личным разговором и обещал при удаче вознаградить его. И Гусь старался.

Увидев на колокольне знамя, он три раза обошел вокруг площади. А колокол все гудел и гудел. К баррикадам бежали рабочие. Но Гусь не рискнул присоединиться к ним: он боялся быть опознанным.

От университета долетели выстрелы. Вскоре и у Соборной площади появились патрули. Укрываясь за домами, солдаты дали два залпа. Баррикада ответила частым, торопливым огнем. Стреляли и с колокольни.

Весь день, то утихая, то опять разгораясь, продолжалась перестрелка. Ни та, ни другая сторона не переходила в наступление.

Под вечер к солдатам подъехала полевая кухня. Запахло борщом. За баррикадой вспыхнул костер. Но ужин восставших был скудный. В районе баррикад продовольственных магазинов не оказалось, а с собой почти никто не догадался захватить пищу. Пришлось ограничиться кипятком и случайно найденными сухарями.

Стемнело. Иван Кудель, выпив кружку горячей воды, отошел от костра и присел у баррикады, прислонившись спиной к столбу. Живот подтянуло. Чтобы заглушить голод, он вынул кисет и скрутил длинную «козью ножку». Вспыхнула спичка.

— Дай огоньку, товарищ! — попросил кто-то справа.

Кудель протянул спичку, прикрыв ее от ветра огромной, как ковш, ладонью. Сосед, вытянув губы с самокруткой, приблизил лицо к огоньку, прикурил и заметил кривой и толстый ноготь на большом пальце Ивана.

— Зла не имеешь? — услышал Кудель.

— За что?

— А вот за это копыто? — сосед щелкнул пальцем по уродливому ногтю.

Иван пригнулся к человеку и узнал среднего Сухорукова.

— Была обида, а как вчера увидел ваших на леваде, так и отлегло, — добродушно ответил Кудель. — Недаром, значит, ноготь пострадал — дошло до вас.

— Ноготь — что! А вот за внука батя мой озверел совсем. Был, говорит, мирный экономист, а теперь больше большевиков требовать начну!

— А мальчишка-то как? — спросил Иван.

— Ваську́ повезло! Пуля ни одной косточки не задела — по мякоти проехала. Зажило… Спасибо тебе, а то бы этот прохвост всех нас порешил!

Ночь наступала холодная, мозглая. Разожгли еще несколько костров. Притащили огромные связки архивных бумаг, тюки сена. Бумаги полетели в костер. Туда же хотели отправить и сено. Но кто-то возразил:

— Зачем добро переводить?

Сено оттащили к колокольне, набросали у стены большую кучу.

— А что дальше делать будем? — спросил Сухоруков у Ивана. — Оружия у нас мало, да и народу не густо. А солдат нагнали полный город! Задушат…

— Может, и так! — согласился Кудель. — А ты с другой стороны старайся смотреть. Кого в России больше: солдат или народу?

— Народу!

— То-то и оно! Вот и выходит, если повсюду разом народ подымется — солдат и не хватит! А забастовка-то, слыхал, общероссийская!.. И потом — войди в солдатскую душу! Кто он такой? А тот же мужик работящий! Раз послушается приказу, два, а на третий, глядишь, и на нашу сторону станет! Вот она какая политика получается… В общем, не сегодня, так завтра, а спихнем мы царя. Народ в ярость вошел!

— А потом?

— Потом свое правительство изберем.

— Ну?

— Вот тебе и ну! Так и в комитете РСДРП говорят!

Над баррикадой летели черные хлопья сгоревших бумаг. В костры валили все новые и новые стопки судебных дел, исков, протоколов. Пламя ликовало, освещая собор, колокольню и знамя высоко в темном небе.

Иван посмотрел на полотнище, хотел что-то добавить, чтобы окончательно убедить Сухорукова, но знамя вдруг шевельнулось и стало уползать в проём стены. Кудель вскочил.

— Кто там балует со знаменем? — заорал он на всю площадь.

Сотни голов вскинулись вверх. Знамя уже почти все исчезло в темном провале колокольни. Иван бросился вперед. За ним — Сухоруков. По булыжнику затопало еще с десяток ног.

На крутую лестницу Кудель вбежал первый. Вначале он слышал, как навстречу ему сверху приближались тяжелые шаги. Потом они стихли, а через секунду стали удаляться вверх.

— Не уйдешь! — кричал Иван, прыгая через три ступеньки.

Он настиг человека на площадке у колоколов. Костры отбрасывали снизу фантастические тени. Стоял полумрак. Человек кинул знамя в сторону, полез в карман. Иван уловил это движение, прыгнул вперед, сжал у локтя чужую руку, левой рукой приподнял по-бычьи опущенную голову противника, подтолкнул его к проёму на свет.

— A-а! Гусь! — удивился Кудель.

Городовой с силой дернулся назад, вырвался из рук и по инерции перевалился через низкие перила.

У костров видели, как от колокольни отделилось собранное в комок тело. Оно распрямилось, цепляясь руками за воздух, и рухнуло вниз.

Люди метнулись туда. С высокой груды тюков сена съехал на спине живой и целехонький Гусь. Это было настолько удивительно, что все растерялись. Кое-кто узнал городового. Послышались насмешливые выкрики:

— Настоящий Гусь — с крыльями!

— Что же ты до своих не долетел? Крылья о знамя опалил, что ли?

— А разрядился-то как! Шел будто на праздник!

Невидящими, остановившимися глазами городовой посмотрел вокруг и очумело пошел прямо на костер. Его остановили, с насмешками вывели за баррикаду. Гусь деревянно зашагал через пустынную площадь в сторону занятой солдатами улицы. Кто-то выстрелил в воздух. Городовой зашагал быстрее, потом, очнувшись, побежал.

Баррикада гоготала.

Знамя опять заалело на колокольне в неярких отблесках костров.

Утро пришло не радостное. Войска полностью отрезали баррикады от города. У восставших кончались патроны, не было еды.

У собора собрались на короткое совещание командиры боевых дружин. Как раз в это время с баррикады сообщили, что по площади идет офицер с белым флагом. Парламентер попал прямо на совещание. Переговоры с ним вел Кабаненко.

Военное командование, испуганное размахом событий, предлагало прекратить боевые действия и покинуть баррикады. Губернатор дал слово не возбуждать против участников восстания никаких преследований. Восставшим предъявляли требование — оставить оружие на баррикадах.

Другого выхода не было. Рабочие приняли условия.

Днем баррикады опустели. Дворники навешивали на место снятые с петель ворота. Попы торопливо семенили по гулким церковным переходам и удивлялись, что все осталось нетронутым: и позолота икон, и серебряные кадильницы, и набор крестов, украшенных драгоценными камнями. Церковный сторож перетаскивал в свой сарай тюки сена, спасшие Гуся. А по площади густо летали хлопья жженой бумаги.

Губернатор не сдержал свое слово. Начались аресты. Глухой ночью забрали Кабаненко. В тот же час Гусь с тремя полицейскими подошел к квартире Куделя. Дверь открыла его жена. Иван стоял рядом. Увидев Гуся, он улыбнулся.

— Прилетел, значит?

Не отвечая, городовой прошел в комнату. Двое полицейских последовали за ним. Третий остался у дверей. Это была их ошибка. Кудель одним движением смахнул полицейского в сторону, хлопнул дверью и исчез в ночи…

Кабаненко сослали в Сибирь. Кудель долгое время скрывался у своих стариков на хуторе. А знамя лежало в тайнике — в стене квартиры Кабаненко.

* * *

Многое испытал Харьков за те двенадцать лет, которые отделяют 1905 год от 1917-го. Да и после победы Великого Октября испытания не окончились. Не успели харьковчане забыть ужасы гайдамацко-немецкого нашествия, как новая беда обрушилась на город. Харьков захватили деникинские войска.

В одном из особняков расположилась деникинская контрразведка. Молодой бледнолицый, офицер с английскими усиками сидел в роскошном кабинете и перелистывал груду дел, принесенных ему из архива бывшего полицейского управления. Офицер имел точные инструкции — выявить в городе всех, кто участвовал в революционном движении, начиная с 1905 года.

В его руки попала папка с донесениями Гуся. Офицер внимательно прочитал документы 1905 года, выписал с десяток фамилий. Стал листать дальше. Гусь подробно излагал все последующие события.

В полиции отметили точную дату возвращения из ссылки Кабаненко. Записали день и час, когда впервые после 1905 года встретили в Харькове Ивана Куделя. Тут же хранился запрос в отношении ареста «сего преступника». Запрос был подан в марте 1917 года, когда формально полиции уже не существовало. Поэтому он остался без резолюции.

Последний документ гласил: «Деповцы маршировали сегодня по городу со знаменем, о котором я уже не раз имел честь сообщать и которое по ряду прискорбных обстоятельств получило название неуловимого. Не имея никаких полномочий, оставшись не у дел, как, впрочем, и все чины полиции, я все же не бросаю своих наблюдений, ибо бог милостив и они могут понадобиться».

Офицер захлопнул папку, звякнул колокольчиком. В кабинет вошел вестовой. Офицер подал ему бумажку с адресом Гуся.

— Вызвать!..

Гусь пришел через полчаса. Лицо его сияло. Седые усы воинственно торчали в стороны. Он вытянулся у дверей. Офицер пригласил его к столу.

— Если бы все исполняли свой долг, как вы, — сказал он, — Россия не заболела бы красной холерой. Но бог, как вы изволили заметить, милостив. В лице генерала Деникина мы нашли блестящего врача. Ему сейчас очень нужны наблюдения за ходом болезни. Те наблюдения, которые вы вот в этом документе обещали не прерывать.

Офицер открыл папку и придвинул ее к Гусю.

— Надеюсь, вы честно выполнили свое обещание?

— Старался!

И Гусь выложил офицеру накопившиеся за это время сведения. К сожалению деникинца, бывший городовой ограничился в своих наблюдениях узким кругом людей, судьба которых, по его мнению, была связана со знаменем. Но зато о них и о знамени он знал все подробности.

10 ноября 1917 года — в день установления в Харькове советской власти — Иван Кудель укрепил его на флагштоке вокзала. Знамя деповцев участвовало в боях с Петлюрой и корниловцами. В 1918 году за несколько часов до входа немецких войск в город знамя покинуло родной Харьков. И в том же году 1 мая смешалось с алыми полотнищами своих собратьев, реявших над колоннами демонстрантов на Красной площади в Москве.

Когда немцы были разгромлены и отступили, знамя вернулось в освобожденный город. Нес его все тот же Иван Кудель.

— Осмелюсь доложить, знамя и сейчас в городе! — закончил Гусь. — Кудель — тоже. Не успел скрыться.

Офицер вырвал из папки старый запрос об аресте Ивана Куделя, написал на нем синим карандашом «Разрешаю» и протянул Гусю.

* * *

Перед вступлением деникинских войск в Харьков Ивану Куделю поручили организовать эвакуацию из города партийного и советского актива. Кроме того, он должен был позаботиться о сохранности знамен, которые оставались в Харькове.

Иван двое суток не уходил со станции, где срочно формировались составы. Набитые до отказа вагоны двигались на север. А с юга к городу рвались части деникинцев.

Последний эшелон, в котором ехал и Кудель, не успел прорваться. Путь уже перерезали. Так Иван оказался в занятом белыми Харькове.

Первое, о чем он подумал, были знамена. Хорошо ли он выполнил партийное задание? Надежно ли укрыты славные боевые полотнища?

Вместе с двумя верными товарищами Кудель уложил их в токарной мастерской на тавровых балках под крышей. Тогда это место казалось надежным тайником, а сейчас на Ивана нашло сомнение. Конечно, он сглупил! Надо было прятать знамена в отдельности, а не все вместе! Какой-нибудь нелепый случай — и они пропадут навсегда! И решил Кудель исправить свою ошибку.

Дождавшись в железнодорожной будке темноты, он пробрался в токарную. В цехах непривычная пустота. Только у поворотного круга за мастерской возились темные человеческие фигуры. Там под охраной часовых работали собранные наспех железнодорожники. Деникинцы торопились восстановить жизнь железнодорожного узла. Где-то тяжело вздохнул паровоз и выкинул из трубы сноп искр. Из города долетали выстрелы — это хозяйничали скорые на расправу белые офицеры.

Кудель забрался на балки. Зашитые в клеенку знамена лежали на месте. Вспоров шов, Иван осторожно перебрал тяжелые холодные полотнища. Их было семь штук. «Успею ли перепрятать за ночь?» — подумал он и, нащупав материю родного деповского знамени, засунул его под тужурку…

У Гуся был удивительный нюх. Какое-то чувство подсказывало ему, где надо искать Куделя. Растянувшись цепочкой поперек путей, наряд солдат, которых послал с Гусем офицер контрразведки, прочесывал подъезды к депо и мастерским. Ивана захватили у самого выхода из токарной. Кудель не сопротивлялся, потому что в схватке знамя обязательно выпало бы из-под тужурки. А он все еще не терял надежду спасти реликвию деповских рабочих.

— Здоро́во, Гусь! — бодро сказал Кудель, когда увидел среди солдат знакомую мешковатую в штатском костюме фигуру старого городового. — Все летаешь? Когда только тебе крылья обломают?

— Я-то летаю, — проскрипел Гусь. — А вот ты отбегал!

— Ну, пошли! — небрежно предложил Иван.

Двое солдат вышли вперед, остальные встали сзади Куделя. Гусь пристроился сбоку.

Коротко проревел у поворотного круга паровоз. И будто по сигналу, конвой двинулся к городу. Сапоги деникинцев глухо постукивали по шпалам. Гусь довольно сопел.

— Принять вправо! — приказал он, когда к ним, пофыркивая, стал приближаться паровоз с пятью вагонами.

Иван напружинился. Он еще не знал, как будет действовать, но чувствовал, что наступает момент, когда смелость и ловкость могут выручить его.

Паровоз набирал скорость. Мелко подрагивали рельсы. Темная масса локомотива почти поравнялась с солдатами, шагавшими впереди. В это мгновение Кудель прыгнул влево, через рельсы. С хриплым криком бросился за ним и Гусь. Паровоз заслонил Ивана и подмял под себя бывшего городового.

Услышав беспорядочную стрельбу и крики, машинист дал тормоз. А Иван несся темными тупиками путей к городу. Он не знал, что Гусь уже не будет больше преследовать его. Кудель решил в ту же ночь попытаться пройти к своим сквозь деникинские заслоны.

— Только бы спрятать знамя! — шептал он пересохшими губами, взбираясь на высокий откос, за которым начинались жилые дома.

Сзади все еще потрескивали выстрелы. Иван перебежал улицу, прыгнул через забор, миновал несколько дворов и присел под сараем, стараясь припомнить, в котором из этих домов живут Сухоруковы. Когда-то он принес сюда раненого Васька́. Но это было так давно, что в памяти почти ничего не сохранилось.

К нему подбежал старый лохматый пес, обнюхал и гавкнул не злобно, для приличия.

— Ты с кем там здороваешься, Юшка? — спросил из темноты старческий голос. — В городе ни одного порядочного человека не осталось, а ты вежливость свою показываешь!

Иван затаился, хотя и узнал старика Сухорукова. Опираясь на палку, тот сошел с крыльца. Остановился в двух шагах от Куделя, прислушался.

— Ну, кто тут? — недовольно спросил старик. — Я хоть и слеп, а слуха не потерял — слышу!

— Это я, Кудель! — сказал Иван.

— Что? Опять агитировать? Без толку, брат, без толку! Я и так стал красный до кишок. Краснее некуда! И сына и внука против Деникина послал, и сам бы пошел, если б глаза не сдали!.. А ты чего здесь околачиваешься?

— Не кричи, отец! Услышат еще… Пойдем в дом.

— Пугливый какой стал! — проворчал старик и пошел к крыльцу.

* * *

Под ударами Красной армии откатилась на юг грозная волна деникинщины.

Мимо домика, в котором жил Сухоруков, прошагал с песней первый отряд красноармейцев. Старик вышел на крыльцо. Полуслепой, с седыми всклокоченными волосами, он дрожащей рукой держался за деревянные перильца и, выпрямившись, насколько позволяла старая, натруженная спина, смотрел на улицу. Он не увидел, как с двуколки, нагруженной патронными ящиками, спрыгнул Васек в длинной шинели.

— Дедок! — услышал старик и от волнения опустился на ступеньку.

Внук присел рядом. Сухоруков провел ладонью по щеке Васька, по мягким первым усинкам, пробившимся на верхней губе.

— Сохранил? — спросил Васек. — Мне Кудель все рассказал… Встретились мы под Харьковом.

— А где он? — ответил осторожный старик.

— В особой бригаде. И батя тоже… Там много наших, харьковских. Помнишь Кабаненко? Так он командиром стал! Они пошли на юг — деникинцев добивать.

Сухоруков помолчал, подумал. Снял пальто.

— Дери по шву!

Васек медлил.

— Дери, говорю! Все равно распарывать!

Сухо затрещали нитки. Заискрилась золотом цифра 1905. Васек свистнул. Стоявшая в стороне патронная двуколка подъехала к крыльцу.

— Садись, деду!

Старик замотал головой.

— Езжай один. Я уж дома тебя подожду…

— Ладно! Жди к вечеру!

Васек вспрыгнул на телегу. Лошади тронулись. Зажатое в руке Васька знамя развернулось и вместе с песней взвилось над красноармейцами.