Выехали они из Петрограда в один и тот же день — 5 августа 1917 года, даже в один и тот же час, одним и тем же поездом: подполковник Юсупов и потомственный слесарь Путиловского завода Федор Ветров. Подполковник, блеснув лакированными голенищами сапог, важно вошел в тамбур пассажирского вагона и, оглядев набитую солдатами платформу Витебского вокзала, скрылся за дверью. А слесарь, переодетый в рваную солдатскую шинель, дошел до паровоза, незаметно шмыгнул в будку машиниста и, обменявшись с ним коротким приветствием, пробрался в тендер.

Юсупов, облеченный главой Временного правительства Керенским и генералом Корниловым неограниченными полномочиями, ехал на фронт, чтобы отобрать наиболее преданные части и подготовить их для ввода в Петроград. А Ветров выполнял партийное поручение — вез на фронт большевистские брошюры и страстное слово агитатора. Никаких заранее подготовленных речей у него не было. Он всем своим рабочим нутром знал, что надо сказать солдатам.

Два дня назад закрылся шестой съезд партии большевиков. Проходил он нелегально. Делегаты собирались то на Выборгской стороне, то у Нарвских ворот, прячась от ищеек Временного правительства. Слежка за большевиками была такая, что Ленин не смог присутствовать на съезде и руководил работой делегатов из шалаша близ станции Разлив. Помимо других важных вопросов съезд решил готовить партию и народ к вооруженному восстанию.

Эту весть и вез Ветров солдатам.

Отстукав верст пять по пустырям и болотам пригородов, поезд вырвался на простор и пошел отсчитывать столбы.

Тендер потряхивало. Громыхали сырые осиновые поленья. Угля было совсем мало. Сверху из трубы паровоза несло колючую гарь. Чтобы не вымазаться в угольной пыли, Ветров разложил в ряд осиновые плахи и улегся на них, положив под голову котомку. Готовясь к отъезду, он плохо спал две последние ночи. Глаза у него слипались. Федор попытался открыть веки, но их будто залепили тестом. Заснул он почти мгновенно, точно провалился сквозь тряский пол тендера.

Из-за груды поленьев выглянула чумазая голова помощника машиниста. Он посмотрел на спящего и скрылся в паровозной будке.

— Наш-то уже готов! — крикнул он машинисту.

Тот не понял.

— Спит, говорю! — пояснил помощник.

— Прикрой! — сказал машинист и вытащил из-под сиденья обрывок замасленного стеганого одеяла…

Проснулся Ветров оттого, что голова перестала постукивать по осиновым поленьям. Поезд стоял в поле на разъезде. Огромная луна смотрела темными глазницами прямо в лицо Федору. Доносилось переливистое стрекотание кузнечиков и скрип песка под чьими-то неторопливыми шагами. Долетела заключительная фраза разговора.

— Вот так-то, пор-ручик! — произнес приятный баритон, игриво картавя.

Ветров осторожно приподнял голову над бортом тендера. У паровоза по песчаной бровке прогуливались два офицера: молодой поручик и подполковник Юсупов.

Поручик наклонился и сорвал с откоса серебристую в лунном свете ромашку.

— Я предлагаю решить наш спор испытанным дамским способом, — сказал он и начал обрывать лепестки, приговаривая: — Военная диктатура Корнилова, республика Керенского, хаос большевиков… Военная дикта…

Подполковник прервал его:

— Вы упустили из виду еще одну возможность — возвращение на престол Романовых.

— Опять монархия? Надеюсь, ограниченная?

— Конечно!

Поручик снова стал обрывать лепестки ромашки.

— Корнилов, Керенский, большевики, Романов… Корнилов…

Ромашка окончилась на большевиках. Поручик выругался, бросил желтую ощипанную сердцевинку на песок и растер ее каблуком.

— Какой вы еще ребенок, поручик! — с наигранной беззаботностью произнес подполковник, но видно было, что и его покоробило. — Судьбы России — и какая-то ромашка!.. Если хотите знать мое окончательное мнение, то вот оно. Керенского скиньте со счетов — это не сила. Большевиков тоже вычеркните из списка претендентов. Они хоть и сила, но мы их раздавим, как вы ромашку! Что же касается Корнилова и Романовых, то лично я предпочел бы первого — этакую, знаете, железную военную олигархию[42]. Но если при Корнилове будет сидеть на троне какой-нибудь царек, — я возражать не стану.

Ветрову страсть как захотелось схватить осиновую плаху и швырнуть ее с тендера на головы этих франтоватых офицеров, гадающих о судьбе России. Но он сдержал свой порыв.

Семафор, у которого стоял поезд, открылся. Прогудел паровоз. Подполковник и поручик заспешили к вагону. А Ветров опять улегся на дрова и уставился на луну…

Дороги Юсупова и Ветрова разошлись у прифронтовой полосы. Подполковник в сопровождении двух офицеров, встретивших его на станции, поехал на гнедом жеребце в штаб дивизии. Ветров положил поближе бумажку, удостоверявшую, что он возвращается в полк из госпиталя после ранения, закинул на плечо котомку и зашагал по разбитой и пыльной дороге.

Держал Федор в памяти пять фамилий верных людей, на которых можно было опереться на первых порах. Но живы ли они? После неудачного июньского наступления особых боев на этом участке не было, но ведь пуля — дура, да и снаряд не умнее: никто из окопных братьев не застрахован от смерти.

Заставы и патрули не попадались Ветрову. Война осточертела солдатам. Караульную службу несли плохо. На передовой дозоры следили за нейтральной полосой и немецкими позициями. А в ближнем тылу, начиная со второй линии окопов, никто не охранял траншеи и тропы, ведущие на фронт. Солдаты рассуждали просто: какой дурак по своей воле сунется на передовую? Шпион? Но какие тайные сведения мог он передать немцам? Что у русских разваливается фронт, что им надоело проливать свою и чужую кровь ради интересов империалистов Антанты? Так об этом прекрасно знали и немецкое командование, и, тем более, немецкие солдаты, которым война надоела не меньше, чем русским.

Чем ближе к передовой, тем чаще попадались землянки. Бугрились земляные крыши, похожие на большие могилы, поросшие травой. Виднелись вздутые трупы лошадей, воронки от снарядов, заплывшие ржавой водой. Сладковато-приторный запах плавал в теплом вечернем воздухе. Над изрытым, израненным полем висела тишина. И только гармошка стонала где-то под землей. Потом Ветров услышал и гармониста. «Да-гарай, дагарай, мая лучи-и-нушка…» — тянул он с невыразимой тоской в хриплом голосе.

Пройдя еще шагов десять, Федор увидел его. Сидел гармонист на обрубке дерева в траншее рядом со входом в землянку, приютившуюся у дороги, и, казалось, не пел, а плакал, прислонив ухо к мехам.

— Кого хоронишь? — крикнул Ветров.

Гармонист не торопясь поднял голову, посмотрел на Федора.

— Может, и тебя, — сказал он, растягивая слова. — Сойди в траншею, пугало! Тут снайпер лютует. Диву даюсь, как ты еще цел!

И сразу же после его слов слева от Федора в дорогу впилась пуля, вскинув облачко пыли. Долетел звук далекого выстрела.

Федор пригнулся и козлом прыгнул в траншею.

Гармонист усмехнулся.

— Знаешь, почему он дырку в тебе не проделал? Больно уж ты дуриком пер, напрямик. Растерялся, видать, немец, увидев такое — пульнул в молоко! А так: палец над землянкой выстави — он тебе в самый ноготь угодит. Востер, собака!.

— Фу, черт! — выругался Федор.

— Испужался? — спросил солдат.

— Не то чтобы испугался, а все-таки умирать, как ты говоришь, дуриком, неохота.

— С госпиталя, небось?

— Оттуда…

— Где лежал?

— В Питере.

— Ну-у? — удивился солдат и привстал с обрубка.

Из темного нутра землянки показались еще двое солдат.

— Из Питера и… сюда вернулся! — недоверчиво сказал один из них. — Я бы ни в жисть так не сделал!

— Воля-то у солдата не своя! — уклончиво ответил Федор. — Пришлось вернуться… Поклоны заодно землякам привез от родственников… Жив Степан Ганькин из саперного батальона?

Солдаты переглянулись. Федор подумал, что Ганькин убит.

— А Марьямов Гаврил?

Солдаты снова переглянулись.

— Ну, а Захар Ломов?

Солдаты молчали. Федор почуял неладное.

— Что у вас — всех покосило, что ли?

— Не всех… по выбору, — ответил гармонист. — И вот что дивно-то: знаю я, кому ты еще поклоны привез. Хватову… Верно? Маслову… А?

Федор в замешательстве потер небритый подбородок. Солдат не ошибся: Хватов и Маслов были в числе товарищей, названных Ветрову в Петрограде.

— Из тебя бы гадалка вышла знатная! — сказал Федор, стараясь выиграть время и придумать правильный ход.

— Это точно! — согласился гармонист. — Хочешь, я отгадаю, что в твоем мешке лежит?

— Валяй!

— «Окопная правда»[43], небось!

— Вот и врешь!

— Ты не юли! Доставай, почитаем… Как твоих земляков сцапали, так и не видали мы газет. Некому носить их стало…

Федор не знал, враги перед ним или друзья. Он понял, что товарищи, с которыми он думал связаться, арестованы и что сам он невольно выдал себя. Запираться было поздно, и он решил рискнуть.

— Газеты у меня нет, — сказал Ветров. — Но кое-что имеется!

Он ослабил петлю на мешке, вытащил первую попавшуюся под руку брошюру и протянул ее солдату.

— Так я и знал! — удовлетворенно произнес гармонист, увидев на обложке шесть букв: «РСДРП(б)»[44], и добавил: — Иди в землянку! Ты и здесь дуриком ходишь. А у нас свои снайперы имеются. Увидят такую книжицу — и попадешь ты в тюрьмягу к своим землякам!..

Когда стемнело, в землянку заглянул толстый, с одутловатым лицом фельдфебель. Федор Ветров лежал под нарами, вдыхая зловонный запах застоявшейся под деревянным настилом воды.

— Все на месте? — зычно крикнул фельдфебель.

— Все! — ответил гармонист.

— Почиститься к утру, побриться, чтоб блестели! — приказал фельдфебель и объяснил: — Начальство прикатит!..

— Это не про тебя? — шутливо сказал солдат Ветрову, когда грузные шаги фельдфебеля удалились.

— Где уж нам уж, — проворчал Федор, вылезая из-под нар.

Три солдата, с которыми он случайно познакомился, хотя и не состояли в партии большевиков, но были людьми думающими и разбирающимися в том, что к чему. С ними и провел Федор первую беседу. А наутро в старом артиллерийском окопе собрались солдаты соседних землянок, чтобы послушать человека из Питера.

В воздухе плавала легкая дымка. Вставало за спиной солнце. Небо было удивительно глубоким и лазурным. Никакие военные невзгоды не отражались на нем. Зато земля морщилась складками брустверов, щетинилась рядами колючей проволоки. Покрытая тифозной сыпью воронок, земля просыпалась, сожженная и безрадостная.

Такие же хмурые, безрадостные, землистые лица солдат окружали Федора. Он сидел на стакане из-под артиллерийского снаряда и слышал, как обнаглевшие крысы возились за дощатой обшивкой траншей.

— А что, товарищи? — спросил Федор. — Долго вы еще собираетесь кормить вшей и крыс?

— Ты не умничай, а выкладывай, что в Питере делается! — негромко, но веско сказал солдат с георгиевским крестом на груди.

— Делается вот что! — ответил Федор. — Керенский готовит новое наступление на фронте, чтобы выслужиться перед капиталистами Англии и Франции. А большевики выпустили манифест! И говорится в нем: конец войне, хватит солдатскую кровь проливать! Пришла пора скинуть Временное правительство! Скинуть силой! Скинуть оружием!

— Это что же? Одну войну кончать — другую начинать? — спросил тот же солдат с крестом. — Что в лоб, что по лбу получается!

— Нет, не получается, дорогой товарищ! Когда ты свой штык с запада на восток повернешь да всю страну прочешешь, да всяких гнид подавишь, — тут и конец войне! А в этих окопах конец один — в землю! И прикинь еще — за кого ты здесь воюешь?.. А там — за себя, за свою семью, за жизнь! Мира ты хочешь? Земли ты хочешь? Не на могилу, а под плуг, под огород твой! Вот на какую войну зовут тебя большевики!

— А с немцами что прикажешь делать? — продолжал спрашивать солдат. — Штык-то повернешь назад, а немец тебе промеж лопаток!.. В спину-то оно бить куда удобнее!

— Брататься надо, товарищи! — ответил Федор. — В тех окопах тоже рабочие и крестьяне сидят. Поймут!

— А ты им скажи, если язык знаешь! — ехидно предложил солдат. — Есть там у них снайпер, он с удовольствием с тобой побалакает!

— Язык я знаю один — пролетарский! — отрезал Федор. — Он всем угнетенным на земле понятен. Вот он, наш язык! — И Ветров выдернул из котомки кумачовое полотнище с белыми буквами. На флаге было написано по-русски и по-немецки: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

Солдаты внимательно осмотрели флаг, шевеля губами, по складам прочитали надпись.

— Ты не нам, ты немцу покажи! — не унимался солдат с крестом. — С немцем сподручнее через винтовку толковать.

Вокруг Федора зашумели. Он пока не понимал, кого поддерживают солдаты.

Вдруг сзади артиллерийского окопа из траншеи послышался спокойный баритон:

— Браво, георгиевский кавалер! Ответ, достойный русского солдата.

У входа в окоп стоял подполковник. Федор узнал в нем офицера, которого видел ночью с тендера паровоза. За подполковником появились пять — шесть штабистов и несколько солдат из охраны.

У Федора налились скулы, напряглись руки и ноги, но он не тронулся с места, даже не прикоснулся к раскинутому во всю длину флагу. Не двигались и солдаты. Ветров не рассчитывал на их помощь. Он не сомневался, что его схватят.

— Что ж, товарищ большевик, не повезло! — с расстановкой сказал подполковник и подошел поближе. Сопровождающие тоже шагнули в окоп. — Слава богу, смертная казнь снова существует в армии, — продолжал Юсупов. — А так как брататься с вами мы не намерены, то… Вы понимаете?

— Я-то понимаю! — ответил Федор. — Хотел, чтобы и они поняли…

Он обвел взглядом солдатские лица и не встретил ни одного ответного взгляда.

— Вы намекаете на то, что не успели сагитировать их? — с холодной вежливостью спросил подполковник. — Хорошо, я вам дам время… Кстати, это избавит меня от необходимости применять крутые меры. Пятнадцать минут, с полной выкладкой, на бруствер. Это вас устраивает? Можете говорить любые речи! Захватите и ваш флаг — он вам пригодится, чтобы осуществить идею соединения с пролетариями на том свете!

Подполковник обернулся назад и приказал сопровождавшим его солдатам:

— Помогите собраться товарищу большевику!

Солдаты выскочили вперед и, окружив Ветрова, выжидательно уставились на подполковника.

— Да-да! — подтвердил Юсупов. — Как в старые добрые времена, — под ружье с полной боевой выкладкой!

Тут только дошел до Федора смысл слов подполковника. Бытовало в царской армии такое наказание: провинившегося солдата снаряжали в полную походную форму и заставляли часами стоять по стойке «смирно» с винтовкой, взятой на плечо. Проходило три — четыре часа, ноги и руки у солдата затекали, и он падал без сознания на землю. Подполковник был милостив: он ограничил наказание пятнадцатью минутами. Но зато Федор должен был стоять на бруствере на виду у противника.

Солдаты из охраны штаба схватили его котомку, вытряхнули брошюры на дно траншеи, торопливо набили мешок сырым грязным песком и помогли Ветрову просунуть руки в лямки. Юсупов взял у ближайшего солдата винтовку, предусмотрительно разрядил ее, надел штык, собственноручно нацепил на него флаг и подал винтовку Федору.

— На бруствер шаго-о-ом марш!

И Федор пошел по круглому окопу к передней стенке мимо солдат. Большинство стояло потупясь и смотрело вниз, на по́лы обшарпанной, испачканной шинели Федора. И только солдат с крестом не опустил голову. Но Ветров прошел, не взглянув на него. Солдат перекрестился и вытащил из кармана часы на толстой медной цепочке.

Ступив в нишу, Федор приподнялся над окопом, уперся руками в землю и выпрыгнул наверх. Впереди лежала нейтральная полоса. Солнце разогнало утреннюю дымку. Отчетливо виднелись козлы с колючей проволокой. Курилась труба немецкого блиндажа. Кольнула в глаз стеклянная искорка бинокля: кто-то смотрел в сторону русских позиций, и, может быть, чей-то палец уже коснулся спускового крючка. И в какую-то долю секунды Федор понял, что он не должен умереть, не выполнив партийного задания, что он обязан использовать для этого даже свою смерть. Он встал во весь рост, вскинул на плечо винтовку с красным флагом и обернулся к солдатам. Теперь все смотрели на него.

Подполковник прислонился к обшивке окопа и наблюдал за ним со спокойным, холодным любопытством. Так смотрит на сцену не очень заинтересованный зритель. Солдаты из охраны глядели исподлобья: одни с сожалением, другие тупо, без всякого выражения. Солдат с крестом, зажав в руке луковицу часов, смотрел склонив голову, будто прислушивался к тиканью механизма. Увидел Федор и глаза гармониста. Всегда флегматичные, ленивые, они на этот раз были невыразимо ясными, говорящими. «Держись, друг! — читал в них Федор. — Умри, но так, чтобы твоя смерть родила двадцать настоящих жизней!»

— Что, голубчик, отвернулся от немцев? — спросил подполковник. — Трудно в глаза смерти смотреть?

— Смерть не там, смерть — здесь! — ответил Федор. — Когда я смотрю на тебя, подполковник, я смотрю на смерть! На смерть не только мою, но и на вашу, товарищи! Она ходит среди нас! Она толкает нас в могилу! И все это ради того, чтобы у этого господина блестели голенища сапог! Чтобы хрустели деньги в его кармане! Я не знаю, зачем он приехал на фронт, но я знаю, чем он дышит! Он спит и видит старого царя на троне! Он мечтает о власти Корнилова! А кто такой Корнилов, — не вам объяснять! Это он опять ввел смертную казнь! Это он поклялся продолжать ненавистную войну! Каждый год его власти дорого обойдется народу!

Подполковник потянулся к кобуре. Он уже сожалел, что придумал такую казнь. Он рассчитывал на снайпера, о котором ему доложили в штабе. Думалось ему, что все произойдет быстро и эффектно. Но с немецкой стороны не прозвучал ни один выстрел. И подполковник решил ускорить события.

Движение его руки не осталось незамеченным. Солдат с крестом придвинул к себе винтовку, прислоненную к стене окопа, и выразительно посмотрел на подполковника. И, точно по команде, все солдаты взялись за оружие.

Юсупов дипломатично пронес руку мимо кобуры и опустил ее в карман. Лицо его по-прежнему выражало спокойствие и любопытство. Но теперь это была лишь маска. Внутри в нем все кипело. Он искал выход из создавшегося положения и мысленно молил бога, чтобы какой-нибудь немец хоть разок пальнул в этого человека.

А Федор все говорил. С высоты бруствера он заметил, как к артиллерийскому окопу по траншеям и ходам сообщений подтягиваются солдаты. Им не приходилось видеть, чтобы кто-нибудь стоял во весь рост на передовой, да еще с красным флагом на штыке.

— Я большевик! — все громче и громче говорил Федор. — И горжусь этим! Горжусь Лениным — самым первым большевиком! Чего мы, большевики, хотим? Мира народам! Земли — крестьянам! Фабрик и заводов — рабочим! Свободы — всем людям! Кто из вас не хочет того же самого? Не хочет он! — Ветров ткнул пальцем в сторону подполковника. — Так чья же партия большевиков? Наша с вами, товарищи!.

В окопе по одному с разных сторон стали показываться солдаты. Они поглядывали то на подполковника с офицерами, то на Федора.

— Но по-хорошему земли, воли и мира нам не дадут! — кричал Федор, забыв об опасности. — Посмотрите на него! — он вновь ткнул пальцем в сторону подполковника. — Чего можно ждать от этого господина?

Солдаты посмотрели на Юсупова. Наступила короткая пауза. Громко щелкнула крышка часов. Солдат с крестом спрятал их в карман и произнес тоном судьи:

— Все! Пятнадцать минут! Слазь — договоришь здесь!

Федор опустил винтовку, первый раз улыбнулся и шагнул вниз по брустверу. Несколько рук протянулось, чтобы помочь ему спрыгнуть в окоп. Но он вспомнил о немцах и посмотрел назад через нейтральную полосу.

Юсупов воспользовался минутой и выхватил пистолет.

— Не балуй! — сказал солдат из охраны и надавил дулом винтовки на вскинутую руку подполковника.

А из-за нейтралки долетел усиленный рупором металлический голос:

— Алло! Рус! Революцион?

— Камрад! — закричал в ответ Федор. — Революция!

Он опять вскочил на бруствер и замахал флагом. В немецких окопах губная гармошка заиграла «Марсельезу». За проволочным заграждением выросла из земли высокая фигура немца. Он поднял винтовку и воткнул штык в землю. Федор сдернул флаг со штыка своей винтовки и повторил жест немца. Потом он крикнул русским солдатам:

— За мной! — и пошел навстречу высыпавшим из окопов немцам, подняв вверх флаг.