На миноносце «Свирепый» служили два брата: Савелий и Егор. Савелий — бывалый матрос, а Егор — «салажонок». Его только что взяли на службу и, промуштровав три месяца в севастопольских морских казармах, направили на корабль.

Савелий ласково звал брата Егорьком, оберегал и опекал его во всем. Вот и сейчас, сидя на руле корабельной шлюпки, Савелий внимательно следил, как работают весла Егора. Чтобы брат быстрее научился правильно грести, Савелий в такт взмахам подавал смешные команды:

— Спи-и-на! Спи-и-на! К-ро-о-че рывок! К-ро-о-че рывок!

Плыли они к крейсеру «Память Меркурия».

Море, замерев, нежилось на солнце. Шлюпка шла ходко и, сделав красивый разворот, ловко причалила к крейсеру. Савелий молодцевато забрался на палубу и доложил мичману о том, что с миноносца «Свирепый» привезли солонину.

Мичман вытащил откуда-то длинный конец потертого каната, подозвал матросов и приказал поднять бочку. Савелий стал помогать, но канат показался ему ненадежным.

— Жидковат будет! — сказал он и вопросительно посмотрел на офицера. — Другой бы надо…

— Что-о-о! — глаза у мичмана округлились, как у совы. — Дисциплины не знаешь?

— Боюсь — оборвется! — пояснил Савелий, став навытяжку.

— Молчать!

Матросы спустили конец в шлюпку. Егор накинул петлю на бочку и стал ее поддерживать, чтобы при подъеме она не ударилась о борт. Конец натянулся. Бочка поплыла вверх.

— Егор! Поди прочь! Зашибет! — крикнул Савелий. Мичман без взмаха ткнул его кулаком в зубы.

Канат лопнул. Тяжелая бочка обрушилась на Егора. Он умер в лазарете через три часа.

Состоялся суд. Мичман с крейсера сумел доказать, что в момент обрыва каната он успел предупредить матроса об опасности, но тот не обратил внимания на его команду. За невыполнение приказания Егора посмертно осудили на два месяца военно-исправительной плавучей тюрьмы.

Изменился Савелий после суда. Ранняя седина выступила в усах. Брови остались насупленными. И смотрел он теперь на мир исподлобья. А когда его взгляд останавливался на крейсере «Память Меркурия», глаза разгорались, желваками проступали скулы.

Однажды он подошел к минному аппарату и навел его на крейсер. Офицеров вблизи не оказалось. На Савелия накинулись матросы. Они оторвали его от аппарата и прижали к палубе.

— Браток! Опомнись! Из-за одного подлеца сколько матросов погубишь! Подожди, мы до этих кровососов и так доберемся!..

* * *

Пришел ноябрь 1905 года. Эскадра стояла в Севастополе. На берег не отпускали. На кораблях было неспокойно. Говорили, что в казармах митингуют матросы флотской дивизии, требуют у начальства улучшить питание, увеличить жалованье и выпустить на поруки арестованных за участие в восстании на броненосце «Потемкин». Ходили слухи, что в городе создается Совет матросских и солдатских депутатов.

Офицеры присмирели. Они уже не придирались, как раньше, и требовали только одного — не отлучаться с корабля.

Как-то вечером матросы собрались на баке «Свирепого».

— А что, братцы, — сказал один из них, — долго мы взаперти сидеть будем? Надо разведать, что на берегу делается!

Когда стемнело, по якорной цепи бесшумно скользнула тень. Савелий по плечи окунулся в воду. Обожгло холодом. У него перехватило дух. Но Савелий поплыл к берегу.

Вернулся он в ту же ночь, замерзший до мертвенной синевы. Его стали раздевать, чтобы оттереть суконками. Стащили мокрую тельняшку и увидели, что грудь Савелия обмотана в несколько рядов плотной красной материей. Кой-кто попятился в испуге. Другие еще теснее обступили матроса. Материю развернули, дали Савелию заранее припасенный стакан водки, растерли застывшую мускулистую грудь и спину и коротко приказали:

— Докладывай!

— А чего докладывать! — угрюмо ответил Савелий. — Сидим мы на миноносце, как свиньи в закутке, а ребята дела делают!

И рассказал Савелий, что на берегу митингуют. И не только митингуют, а и готовятся предъявить командованию большие требования. Матросы действуют заодно с солдатами двух полков, расположенных в Севастополе. Есть связь с рабочими порта и города. Но больше всего матросов «Свирепого» поразило известие, что на некоторых кораблях эскадры команды выступили против бесправия и притеснений. Савелий назвал броненосцы «Очаков» и «Пантелеймон».

— А руководят всеми социал-демократы, — закончил Савелий свой рассказ. — Только, посмотрел я, — много у них споров. Одни больше по воробьям стреляют — хлеба и денег требуют, а другие свободы хотят, жить по-человечески желают. Таких называют большевиками и говорят, что их Ленин в Севастополь прислал. Они мне и флаг этот дали. Сказали: «Храни на корабле! Будет время — подымете!»

— Это что же, как на «Потемкине», что ли? — спросил кто-то.

— Вроде! — ответил Савелий. — Но предупредили, что действовать надо сообща. Ждать, значит, команды, чтобы вместе, разом…

Савелия засыпали вопросами. Он отвечал, как мог, а потом обозлился:

— Откуда мне все знать! Обещали агитатора прислать — вот у него и спросите!

На другую ночь агитатор приплыл на миноносец в маленьком юрком ялике. Матросы подали конец и с удивлением смотрели, как неловко и медленно ползет по нему вверх маленькая темная фигура. Человек показался над бортом — все ахнули. Это была женщина. Она протянула переднему матросу руку, энергично пожала ее и представилась:

— Товарищ Надежда!

Кто-то приглушенно фыркнул. Савелий толкнул его чугунным локтем в бок. Агитатора тайком провели в кочегарку. Здесь и состоялся короткий митинг.

Женщина говорила просто и убежденно. Она рассказала о стачках, охвативших всю страну, о попытках царя задушить революционное движение. И сам собой напрашивался вывод: добиться свободы можно только одним путем — свергнув царское правительство.

— А это значит, — товарищ Надежда обвела матросов испытующим, внимательным взглядом, — надо поднять восстание, поднять красный флаг. Готовы ли вы, матросы «Свирепого», стать под бессмертное знамя революции?

— Встать-то встанем! — иронически сказал кто-то. — Но не лечь бы под ним! Вот тогда и будет бессмертие на том свете.

На него зашикали.

Женщина повелительно вскинула руку.

— Если надо, — твердо сказала она, — то и ляжем! Пусть мы умрем, но революция бессмертна и ее красный флаг бессмертен тоже. Его донесут до светлого дня победы!..

* * *

В ночь на 15 ноября миноносец «Свирепый» стоял в порту. Дул северный ветер. Савелий, прижав локтем винтовку, ходил у трапа, вглядываясь в темноту. Ночь была тревожная. Он слышал, как откуда-то справа, где стояли у причала номерные миноносцы, донеслись крики. Спичкой вспыхнул во тьме далекий выстрел. Но звук долетел отчетливый и резкий, будто ударили железом по железу. И опять: только свист ветра раздавался в снастях.

На причале замаячили смутные тени. Савелий заметил их и насторожился. К трапу кто-то приближался. По росту и походке Савелий догадался, что это товарищ Надежда. Вскинув на случай винтовку, он ступил одной ногой на трап и стал ждать. Женщина бесстрашно шла прямо на него. Она отвела рукой дуло и шепнула только одно слово:

— Пора!

Савелий бросился будить матросов, а по трапу один за другим вбежали восставшие моряки Севастополя.

Захват корабля произошел быстро и бесшумно. Офицеров разоружили и заперли в каюте. Заскрежетали лопаты в кочегарке. Из трубы миноносца повалил дым.

— Идите к «Очакову», — сказала товарищ Надежда, направляясь к трапу. — Командовать революционной эскадрой будет лейтенант Шмидт.

Это имя знали почти все моряки. Шмидт был одним из тех немногих офицеров, которых матросы почитали больше родного отца.

— Ура! — крикнуло несколько голосов.

Женщина уже сходила на берег. Услышав возгласы, она обернулась и укоризненно покачала головой. И не напрасно. Крики долетели до других кораблей. На минном транспорте «Буг» вспыхнуло боевое освещение. Луч прожектора начал шарить в темноте и уперся в миноносец. «Свирепый» дымил вовсю.

— Эй, на «Свирепом»! Снимаетесь?

Один из матросов, прибывших вместе с товарищем Надеждой, схватил рупор:

— Снимаемся!

— По чьему приказанию?

Вместо ответа матросы высвободили якорные цепи, сбросили их в море, и миноносец стал медленно разворачиваться. Пока на «Буге» поднимали по тревоге артиллеристов, «Свирепый» уже проскочил мимо и, набирая ход, растаял в ночи.

Вспыхнули огни и на канонерке «Терец». Жерла орудий задвигались, отыскивая миноносец. Еще минута — и над гаванью раздался бы залп. Но Савелий навел минные аппараты на канонерскую лодку. Над морем прозвучал в рупор его решительный бас:

— А мину хотите?

«Терец» стоял на якоре, и ничто не спасло бы канонерку от удара мины. Жерла орудий замерли, огни погасли. «Свирепый» взял курс на «Очаков». Больше никто не пытался остановить миноносец.

К рассвету около броненосца «Очаков» собралось несколько кораблей. Больше двадцати боевых единиц эскадры не примкнули к восставшим. Но ровно в восемь часов с «Очакова» прогремел салют и красные флаги взлетели вверх. Савелий сам поднимал полотнище, с которым приплыл на «Свирепый» в глухую ноябрьскую ночь.

«Очаков» просигналил короткую фразу: «Командую флотом. Шмидт». Гремели оркестры. Перескакивало с волны на волну многоголосое ура. Берег потемнел от массы севастопольцев. Они тоже приветствовали гордые красные флаги.

А на кораблях, стоявших под андреевскими стягами, царила глухая, угрожающая тишина. Ветер дул оттуда и гнал по воде какой-то угловатый серый мешок. Когда он приблизился к борту «Свирепого», его выловили, положили на палубу. Кто-то полоснул ножом по свежему шву. Из мешка показалось бледное лицо женщины. Это была товарищ Надежда. Матросы сняли бескозырки.

— А говорила о бессмертии! — прозвучал приглушенный болью голос.

— Вот оно, бессмертие! — возразил Савелий и поднял голову к красному флагу. — Не о себе, а о нем говорила товарищ Надежда…

Шмидт перешел с «Очакова» на «Свирепый».

— Идем, товарищи, на большой риск! — сказал он команде. — Хочу обойти корабли правительственной эскадры и убедить матросов присоединиться к восстанию. Предупреждаю, с нами могут расправиться, как с товарищем Надеждой. Кто пойдет со мной?

Команда не колебалась. «Свирепый» отвалил от «Очакова». Шмидт взошел на мостик. Подошли к броненосцу «Пантелеймон». Матросы встретили миноносец громким ура. Бывший «Потемкин», переименованный царским правительством после восстания в «Пантелеймон», приветствовал красный флаг революции. Но на остальных кораблях команды были загнаны вниз. Матросы махали руками из иллюминаторов, а на палубах стояли только офицеры. Свист и ругань неслись оттуда. Шмидт с презрением смотрел на офицеров и не отвечал на ругательства.

У «Памяти Меркурия» повторилось то же самое. Кое-кто из офицеров крейсера даже схватился за оружие. Но грозные минные аппараты охладили их пыл. Савелий был наготове. Он ни разу не посмотрел на палубу крейсера — боялся увидеть мичмана. Тогда минный аппарат мог бы сработать без команды.

После безрезультатного объезда эскадры «Свирепый» вернулся к «Очакову».

Сюда же привезли освобожденных с учебного судна «Прут» политических заключенных.

Теперь уже каждый понимал, что сражение неизбежно. Выяснилось, что некоторые восставшие корабли не могут стрелять — офицеры тайком сняли с орудий необходимые части. С берега отошел катер, на котором везли ударники для орудий броненосца «Пантелеймон». По катеру ударили пушки канонерки «Терец». Заговорили береговые батареи полевых и крепостных орудий. Бой начался.

Вокруг кораблей, стоявших под красными флагами, вскипела вода от разрывов снарядов. На «Очакове» запылали палубные надстройки. «Свирепый», выбросив из труб клубы дыма, ринулся на правительственную эскадру.

Поднимая крутую волну, миноносец шел на сближение сразу с двумя кораблями — броненосцем «Ростислав» и крейсером «Память Меркурия».

— Пришел наш час, Егорек! — сквозь грохот боя кричал Савелий, прильнув к минному аппарату.

Но час расплаты еще не пробил.

Миноносец вдруг стал рыскать по курсу, сбивая прицел. Откуда-то повалил пар, и подбитый «Свирепый» остановился.

— Что же вы! Вперед! — в исступлении орал Савелий.

Его никто не слышал. Пули и снаряды смели с палубы все живое. Сзади Савелия треснула под ударом стальная башня. Его подхватило воздушной волной и отбросило в сторону.

Обстрел прекратился. Разбитый миноносец неподвижно стоял между вражеских кораблей. Из дыма и пара, высоко взлетавших над палубой, рдел красным пятном непобежденный флаг.

Корабль не сдался.

Тогда с «Памяти Меркурия» спустили шлюпку. Она пришвартовала к миноносцу, и чужие каблуки затопали по горячей палубе. Кто-то подбежал к Савелию, заглянул ему в лицо и ногой столкнул тело сквозь проломленный борт в воду.

Савелий очнулся от холода и удушья. Инстинктивно двинув руками, он выплыл на поверхность. На корабле хозяйничали враги. Среди них он узнал и ненавистного мичмана. Перебирая руками веревку, он опускал красный флаг.

Савелия заметили. Защелкали выстрелы. Он нырнул и долго плыл под водой, удаляясь от «Свирепого»…

* * *

После 1905 года мичман с крейсера «Память Меркурия» получил чин лейтенанта, а затем стал капитаном второго ранга. Он уже не плавал на кораблях, а служил в Морском генеральном штабе в Петербурге.

Большая комната, которую он снимал на Невском проспекте, напоминала лавку богатого антиквара. Здесь хранились кобры, вырезанные из слоновой кости индийскими резчиками, шкатулки и гобелены китайской работы, щит из крокодиловой кожи, вывезенный из Сингапура, мраморные греческие статуэтки и десятки других сувениров. В одной из китайских шкатулок лежал красный флаг миноносца «Свирепый».

Сразу же после подавления восстания в Севастополе мичман хотел уничтожить полотнище. Но, получив повышение «за храбрость, проявленную при спуске мятежного флага на миноносце «Свирепый», он благосклонно посмотрел на красное полотнище и причислил его к своим сувенирам.

Прошли годы. Бывший мичман давно не заглядывал в шкатулку с флагом. Но в феврале 1917 года, напуганный революцией, он задумался и открыл шкатулку. «Не пора ли расстаться с опасным трофеем?» — мелькнула мысль.

Он выждал еще несколько недель. Над старой Россией нависла гроза. Бывший мичман отчетливо ощущал ее приближение. С этих пор он потерял покой.

Однажды ночью он вскочил с постели, нашел перо, бумагу и принялся писать: «Передаю на хранение в музей революционное знамя славного миноносца «Свирепый».

«Я в то время, — писал он, — всячески старался уговорить команду крейсера «Память Меркурия» примкнуть к восставшим. Но безуспешно. Когда «Свирепый» пошел в атаку, наш крейсер…»

Тут перо застопорилось. Бывший мичман подумал, что такое письмо может вызвать сомнение. Он отбросил листок, а утром пришел в музей и скромно сказал, что в душе всегда был на стороне матросов и революции. В доказательство он передал спасенный им лично красный флаг «Свирепого».

Флаг приняли торжественно. Поблагодарили. В журнале записали имя, отчество и фамилию. И бывший мичман почувствовал себя увереннее. Даже в дни Великого Октября, прислушиваясь из-за окон, закрытых тяжелыми занавесями, к шуму и выкрикам на улице, он пытался успокоиться. В короткой записи, сделанной в журнале музея, виделась ему какая-то гарантия, надежда. «Авось пройдет!» — шептал он и крестился, поднимая глаза к потолку.

* * *

Отстояв ночь в карауле у банка, взвод матросов возвращался в казарму. Дружно отстукивали шаг тяжелые матросские ботинки. Вдруг ритм нарушился. Растолкав товарищей, из строя выскочил моряк.

— Савелий! Ты куда? — крикнул командир.

Матрос не ответил. Он подбежал к прохожему в серой каракулевой шапке, в добротном пальто и загородил дорогу.

Прохожий попятился.

— Ты же… Вы же утонули… тогда… у «Свирепого», — беззвучно сказал он, и шапка съехала у него на сторону, как у мертвого.

— Можешь считать, что явился я к тебе с того света! — раздельно ответил Савелий. — Жаль, — Егорька прихватить с собой не удалось… Братцы! Ко мне! — крикнул он матросам.

Взвод рассыпался и окружил человека.

— Это шкура, гад переодетый! — объяснил Савелий и схватил мужчину за грудки. — Где флаг, подлец?.. Он расстрелял «Свирепого»! Моего брата загубил!

Матросы зашумели. Вскинулись кулаки. Щелкнули затворы.

— Отставить! — приказал командир.

Кулаки и винтовки опустились.

— Флаг в музее, — пролепетал бывший мичман.

— Врешь! — отрезал Савелий.

— Не горячись, Савелий! — сказал его командир. — Не души его, не пачкай рук. Судить надо… По порядку…

— Да, да! — ухватился за его слова бывший мичман. — В суд! Правильно… В суд меня, в суд!..

— Не думай! — возразил Савелий. — Теперь суд не тот! Не уйдешь от кары!..

В тот же день Савелий побывал в музее и удивился — флаг, его родной флаг, с которым плыл он в ледяной воде Севастополя, тепло горел красным пламенем за стеклом витрины.

Савелий постоял, вспоминая Егорька, товарища Надежду, матросов с миноносца. Многих уже не было в живых. А флаг жил и напоминал о незавершенных делах революции.

«Вот оно, бессмертие!» — подумал Савелий.