Почти все крестьяне небольшой деревни на реке Хуанхэ приходились друг другу родственниками. Это было очень выгодно помещику. В неурожайные годы многие умирали от голода. Но помещик не терпел от этого убытка, хотя большинство жителей деревни значилось в списке его должников. С мертвых, конечно, не взыщешь. Но закон разрешал переносить долги на родственников умершего. И помещик не забывал пользоваться этим правом.
Долги никогда не уменьшались. Наоборот, они росли из года в год. Чтобы покрыть их, не хватило бы всего имущества, которым владели крестьяне.
Задумал как-то Цзу Сяо-фу — единственный грамотный человек в деревне — точно подсчитать долг. Дело свое он до конца не довел, зато заслужил жгучую ненависть помещика, который не хотел, чтобы кто-нибудь вел учет долгов. В деревне стали смотреть на Сяо-фу как на обреченного. У помещика были тысячи способов расправиться с ним. Он мог сообщить в ямынь[33], что видел у Сяо-фу желтый пояс. Этого было вполне достаточно, чтобы суд приговорил крестьянина к смертной казни. Желтый цвет — привилегия китайского императора, «Сына Неба», — и ни один смертный не смел носить одежду такого цвета. Помещик мог объявить Сяо-фу туфэем[34] или морским пиратом, или, наконец, мог сказать в ямыне, что Сяо-фу нелестно отзывался о ком-нибудь из многочисленных «принцев крови» — родственников императора. За любое из этих преступлений полагалось одно и то же наказание — смерть.
Но Сяо-фу удалось избежать мести помещика по той простой причине, что крестьянин не стал ждать, когда его потащат в суд. Не было у Сяо-фу ни детей, ни жены. Взял он ночью свое одеяло и навсегда покинул родную деревню.
Не знал он, куда пойдет и что будет делать. Вышел к реке, присел на берегу и решил двинуться в ту сторону, куда упадет первая звезда. Долго смотрел в небо. Но звезды не хотели падать. Гордо глядели они сверху на Сяо-фу и насмешливо подмигивали ему. Но вот одна из них сжалилась над бедняком, а может быть, ей надоело висеть в пустоте. Сорвалась она с небосклона и указала Сяо-фу путь на восток.
К утру он дошел до города Кайфына, что стоит на правом берегу Хуанхэ. Городские ворота были уже открыты. Сяо-фу робко проскользнул мимо стражи и очутился в толпе людей, хлынувших в смятении в разные стороны. Он не понял, что происходит, но твердо знал, что для бедняка самое безопасное положение — стоять на коленях. И Сяо-фу, не раздумывая, грохнулся на каменную мостовую.
Люди вокруг тоже опустились на колени, склонив головы в низком поклоне. По улице шел мандарин в зеленом халате. На круглой зеленой шапке виднелись шарики. На груди зеленел четырехугольный кусок сукна с изображением птицы.
Сяо-фу еще никогда не видел такого большого начальника.
Впереди мандарина вышагивали прислужники. Один бил в медный таз и орал на всю улицу:
— Дорогу мандарину! Дорогу!.. Шесть поклонов! Шесть поклонов!
Остальные свирепо поглядывали по сторонам и щелкали бичами по спинам тех людей, которые медленно отвешивали земные поклоны.
В эту минуту в ворота города въехал верхом на лошади купец, мясистый, круглолицый, с отвисшим тяжелым животом. Увидев мандарина, он заерзал на лошади. Но живот мешал ему быстро соскочить на землю. Купец замешкался, и бичи со свистом опустились на его жирные плечи, мягкую, как подушка, спину.
— Шесть поклонов! Шесть поклонов! — кричал прислужник, бухая в медный таз.
Купец совсем растерялся. Он лег на шею лошади и молча вздрагивал при каждом ударе бича.
Мандарин подал знак. Купца стянули с лошади и поволокли по улице. Люди поднимались с колен и повалили толпой за процессией — посмотреть, как будут судить купца, который не успел отдать почести мандарину.
Сяо-фу тоже пошел поглазеть на суд.
Купца привели на широкий, вымощенный каменными плитами двор. Вытолкнули на середину. Зрители выстроились у стен. Зеленый мандарин занял место за длинным столом, накрытым зеленой материей.
Купец стал лихорадочно отбивать поклоны.
— Поздно! — произнес мандарин, цепким взглядом прощупывая богатую одежду купца. — Разве тебе не известно, как надо приветствовать мандарина? Ты нарушил повеление Сына Неба!
Между двумя поклонами купец приметил жадный взгляд мандарина и опустил руку в глубокий карман. При следующем поклоне он вытянул руку с мешочком, туго набитым серебром, и закричал:
— Я бы никогда не посмел это сделать! Это не я!
Прислужник подскочил к нему, выхватил мешочек с деньгами и положил его на стол перед мандарином.
— А кто же этот дерзкий? — спросил мандарин.
Купец не глядя ткнул жирным пальцем в толпу зрителей. Сяо-фу с ужасом увидел, что этот палец указывает прямо на него. Он остолбенел.
— Схватить преступника! — приказал мандарин и добавил купцу:
— А ты свободен. Иди своей дорогой…
К Сяо-фу побежали двое прислужников. Но столбняк у бедняка прошел, и бросился он со двора с такой скоростью, что стража не успела задержать его.
Прислужники были молоды и длинноноги. Подгоняемые гневными выкриками мандарина, они побежали за Сяо-фу. И, как он ни старался скрыться от них, топот двух пар ног неотступно следовал за ним.
Сяо-фу свернул в переулок, который шел под гору. Бежать стало легче. И прислужники свернули туда же.
Впереди блеснула река. Уткнувшись носом в илистый берег, лениво покачивались джонки. Сяо-фу, потеряв от страха остатки разума, прыгнул в одну из них и начал отгребать веслом от берега.
Теперь он стал совсем пропащим человеком. За вину купца ему могли присудить десять — пятнадцать ударов бамбуковой палки по пяткам, а за кражу лодки полагалась смерть!
Отчаяние придавало ему силы. Весло гнулось в крепких жилистых руках. Пела и журчала вода под острым носом лодки, а он все гнал и гнал ее на середину реки, не отрывая взгляда от прислужников, которые плыли за ним в другой джонке.
— Эй, на лодке! — раздалось над головой Сяо-фу.
Бедняк резко обернулся. Джонка накренилась, черпнула воды и опрокинулась. Сяо-фу вынырнул у самого борта красивой белопарусной яхты. Ему бросили конец веревки. Он посмотрел наверх: на яхте были европейцы. Их Сяо-фу боялся не меньше, чем мандаринов. Но сейчас эта опасность показалась ему меньшей. Он подтянулся на руках и, очутившись на палубе, упал на колени перед высоким поджарым англичанином.
— Встань! Я не бог! — произнес англичанин по-китайски. — Что натворил на берегу?
— Клянусь предками, — ничего! Спасите меня! — взмолился Сяо-фу.
В это время к яхте подошла джонка с прислужниками мандарина.
— Господин капитан! — крикнул тот, что стоял на носу. — Не видели ли вы беглеца? Он бежал от справедливого суда и успел уворовать лодку!
Сяо-фу побледнел. Но прислужники даже не взглянули на него, хотя он стоял совсем рядом с бортом. С подобострастными улыбками они выжидательно смотрели на высокого англичанина.
Англичанин полез в карман. В воздухе сверкнула монета и упала на дно джонки.
— Он утонул! — бросил англичанин и посмотрел прямо в глаза Сяо-фу.
— Ай-яй-яй-яй! — запричитали прислужники. — Ушел на небо, не заплатив земных долгов! Ай-яй-яй!.. Добавьте, господин капитан, чтобы и мандарин пожалел о нем!
Англичанин кинул еще одну монету. Джонка отвалила от яхты. А Сяо-фу стоял и не верил ни глазам, ни ушам своим.
Англичанин рассмеялся. За ним рассмеялись и другие.
— Не верится, что спасся? — спросил англичанин. — Ты думаешь, что сильнее мандарина и зверя нет?.. Как тебя зовут?
— Цзу Сяо-фу.
— Смотри, Сяо-фу! — англичанин приподнял за подбородок голову китайца и указал на английский флаг, трепыхавшийся над яхтой. — Видишь? Вот где настоящая сила! Этому флагу ты обязан своим спасением! Отныне он должен стать для тебя святыней! Понял?
— Да, господин!
— Зови меня Челстоном… И помни: пока ты служишь мне, пока ты живешь под защитой английского флага, тебе не страшны ни мандарины, ни принцы, ни сам император!
Яхта Челстона возвращалась в Шанхай после удачной продажи опиума купцам провинции Хэнань. Настроение англичан, получивших хорошие барыши от торговли запрещенным товаром, было приподнятое. Может быть, поэтому Челстон вмешался в судьбу Сяо-фу и выручил его из беды. Кроме того, в штате слуг, которые обслуживали дом англичанина в Шанхае, пустовало место дворецкого, и Челстон подыскивал подходящего китайца на эту должность.
По пути в Шанхай англичанин занялся, как он говорил в кругу своих, приручением Сяо-фу. Впрочем, «приручить» бедного китайца было не трудно. Сяо-фу шел сороковой год. И никогда еще он не чувствовал себя человеком. Первые дни на яхте показались ему чудом. С ним разговаривали, шутили. Он ел такую пищу, какой не видывал никто в его родной деревне. Спал в каюте на койке, которая даже отдаленно не напоминала жесткое земляное ложе в старой хижине.
Иногда он просыпался ночью и лежал, не: открывая глаз, — боялся, что удивительный, волшебный сон улетит. Но за бортом булькала вода, поскрипывали снасти. И холодный комок под сердцем Сяо-фу оттаивал. «Значит… не сон!» — думал он и беззвучно смеялся.
И еще одного боялся Сяо-фу — встречных и обгоняющих яхту кораблей. Завидев приближающийся парус, китаец поспешно спускался вниз, чтобы никто не заметил его на палубе. Снились ему страшные мандарины — то черный, то зеленый.
Однажды Челстон, увидев, что Сяо-фу бросился к люку, приказал ему остаться наверху. Китаец повиновался, хотя колени у него дрожали от страха. Две яхты поравнялись, приветливо хлопая парусами. На палубе встречного корабля сидел в синем шезлонге богатый китаец в парчовом синем халате с нагрудником, украшенным драконом. Встав с шезлонга, синий мандарин что-то крикнул повелительным голосом. Команда выстроилась у левого борта и встретила английскую яхту приветствием. Челстон ответил небрежным жестом руки и повернулся к Сяо-фу.
— Ты знаешь, с кем мы повстречались? — спросил он.
— Н-н-нет…
— Как же ты не знаешь? Синий халат, дракон на нагруднике: — это одежда принца. Я надеюсь, ты теперь забудешь свой нелепый страх? Повторяю: пока ты под английским флагом, — ничто тебе не угрожает! Береги и сохраняй этот флаг — в нем твоя жизнь!
И Сяо-фу уверовал в могущество английского флага…
Яхта вышла в Желтое море и прибрежными водами направилась к Шанхаю. В нескольких десятках миль от города, где река Янцзыцзян нанесла на морское дно ил и песок и образовала обширную отмель, команда увидела потрясающее зрелище. Даже невозмутимый Челстон поджал свои сухие прямые губы. Все море было усеяно плавающими трупами. Их принесла река.
Челстон поджал губы не из сожаления к сотням и тысячам погибших китайцев. Его волновало другое. Уже давно доходили до него слухи, что в Южном Китае неспокойно. У города Юнань объявились какие-то тайпины. Было известно, что выступили они против правительственных войск, одержали ряд побед и двинулись на север к реке Янцзыцзян.
Появление трупов в море могло означать только одно: повстанцы достигли реки и ведут бои в городах на Янцзыцзяне.
Челстону было о чем задуматься. Как отнесутся повстанцы к англичанам? Не вздумают ли они вышвырнуть из страны и европейских колонизаторов? Англичанин забеспокоился и приказал поднять все паруса. Яхта заметно прибавила ход.
Но напрасно волновался Челстон. Английское представительство в Шанхае не дремало. Как только пришли известия о том, что движение тайпинов охватило ряд южных провинций, дошло до реки Янцзыцзян, англичане через посредников связались с тайпинской армией и обещали держать строгий нейтралитет. Таким образом, не потеряв доверия у китайского правительства, англичане застраховали себя от неприятностей со стороны восставших.
Все эти новости Челстон узнал в сеттльменте[35], а Сяо-фу впервые услышал о тайпинах от портового грузчика. Услышал и не поверил. Да и кто из родной деревни Сяо-фу поверил бы в такие сказки? Грузчик говорил, что на юге Китая образовалось Тайпин Тяньго — небесное государство великого благоденствия, что правит им тяньван — царь небесный, и правит так, что во всем государстве нет ни одного бедняка. Все, что отбирают тайпины от мандаринов — земля, скот, рис, деньги, бобы, — идет в общую казну и делится поровну между китайцами. Императорское правительство посылает войско за войском, чтобы разгромить тайпинов, но они соединились в огромную непобедимую армию и идут на север.
— На Янцзыцзяне кровопролитные бои! — продолжал грузчик. — День и ночь река несет трупы!..
Но Сяо-фу уже не слушал его. Когда нет веры, тогда нет и внимания. Китай видел на своем веку много войн, но Сяо-фу не помнил, чтобы какая-нибудь из них принесла беднякам радость. Одних мандаринов сменяли другие, а народ жил все так же — в нищете и голоде. Даже смена императоров не приносила изменений в жизнь простых людей. Это же подтвердил и Челстон, когда Сяо-фу рассказал ему о разговоре с грузчиком.
— В Китае слишком большое население, — объяснил он. — Тесно — потому и воюют. Это полезно: меньше людей — больше бобов и риса. Но все равно на всех хватить не может. Тебе, Сяо-фу, повезло! Ты стал китайцем вне Китая. Под английским флагом ты никогда не будешь голодать. И пусть тебя не интересует, что делают твои сородичи…
Прошло несколько недель. Сяо-фу постепенно входил в роль дворецкого. Чем больше узнавал его Челстон, тем больше убеждался, что Сяо-фу можно поручить не только обязанности главного слуги. Был Сяо-фу неподкупно честен и беспредельно предан англичанину. Сравнивая его с английскими моряками из команды яхты, Челстон чувствовал, что доверяет китайцу больше, чем им. Ожидая новой партии опиума, Челстон все чаще и чаще стал подумывать — а не послать ли Сяо-фу в рискованную поездку с контрабандным грузом?
Вскоре яхта Челстона отошла от причала в Шанхае, чтобы вновь развести опиум по тайным притонам на реке Хуанхэ. Команда была прежней. Не было только Челстона. Он поручил Сяо-фу все коммерческие операции. Правда, от него требовалось немного. Челстон вручил ему адреса и фамилии купцов, которым следовало доставить товар и получить взамен деньги.
— Храни флаг! — сказал на прощанье Челстон. — Это для тебя самая верная защита. И всегда помни, что ты обязан этому флагу жизнью!
— Да, мистер Челстон! — ответил Сяо-фу. — Я всегда это помню! Флаг не спустится с мачты, пока моя голова держится на плечах!..
Яхта без задержек перешла из Восточно-Китайского в Желтое море и с попутным ветром устремилась в устье Хуанхэ. Погода благоприятствовала путешествию. В день делали миль по сто с лишним. Купцы не заставляли себя ждать. Завидев белокрылый корабль с английским флагом, они садились в джонки и плыли навстречу.
Сделка совершалась быстро: Сяо-фу передавал тщательно упакованные пакеты и получал ровно столько ланов, сколько было написано на них. Купцы не торговались — опиум приносил им огромные барыши.
Однажды матросы яхты присутствовали на одной такой сделке. Когда торг кончился, старый моряк с большой серьгой в левом ухе с ухмылкой посмотрел на Сяо-фу и сказал:
— До чего ж ты глуп, китаёза! Ты бы хоть по десятку лан на пакет накидывал, — была бы и тебе прибыль! Что ты на цену Челстона оглядываешься? Назначай свою — купцы заплатят!
— У меня совесть есть, — ответил Сяо-фу.
— Хе! Совесть! Все продается и покупается!
— Так говорят мандарины, — возразил Сяо-фу. — Англичане не мандарины. А ты англичанин! Как же ты можешь говорить это?
Моряк сплюнул и отошел. Посмеиваясь, отошли и другие матросы. А Сяо-фу продолжал брать за опиум только ту цену, которую указал Челстон.
Миновало три недели. Сяо-фу продал последний пакетик с опиумом. Перед тем как плыть назад, команда решила устроить на яхте праздник по случаю удачного завершения рейса. Матросы надеялись получить от Челстона хорошую плату. Кроме того, каждый использовал поездку для своих частных коммерческих операций, и серебро позвякивало в глубоких матросских карманах.
Встали на якорь невдалеке от того места, где Великий Китайский канал пересекал Хуанхэ и шел дальше, на юг, к реке Янцзыцзян. Поначалу вынесли из капитанской каюты бочонок рому. Тугая ароматная струя ударила в оловянные кружки. Пригласили и Сяо-фу. Но он отказался. А через час охмелевшие матросы забыли о китайце.
Кто-то затянул старинную песню о пассате. Загремели в кружке игральные кости.
На западе догорало Солнце. Небо было в барашках. Они медленно брели к горизонту и там, казалось, опускались на землю. Оттуда, от невидимого моста между небом и землей, шли к реке самые настоящие бараны и овцы. Пастухи гнали их к овчарням помещика.
Матрос с серьгой уставился на берег пьяными глазами, разъехавшимися от рома в разные стороны.
— Смотри-ка! — воскликнул он и указал матросам на стадо. — Пугнем?
С радостным гиканьем матросы повскакали с палубы и бросились на нос яхты, где стояла небольшая медная пушчонка, заряженная картечью. Хобот пушки задвигался, мелькнул огонек фитиля. Но вдруг среди матросов появился Сяо-фу.
— Нельзя! Нельзя!.. Очень нехорошо! — закричал он, смешивая английские слова с китайскими.
Моряк с серьгой посмотрел на него в упор раскосыми глазами.
— Твои, что ли?
— Зачем мои? Не мои — помещика!.. Его не жалко, — жалко пастухов. С них взыщут!
— А нас тебе не жалко? — заорал моряк. — Как проклятые торчим мы тут в гнилой дыре, которая называется твоей родиной! Нам что — и повеселиться нельзя? Да кто ты такой, чтобы запрещать нам? Одно слово: фу — вот ты кто!
Сяо-фу оттеснили в сторону, и пушка выпалила.
Точно ветром завернуло овец сначала в одну, потом в другую сторону. Долетело встревоженное блеяние. Стадо понеслось вдоль реки. Заклубилась пыль, и все смешалось в наступивших сумерках.
Матросы загоготали на всю реку.
Сяо-фу ушел на корму и оттуда с отвращением смотрел на разгулявшуюся команду. Что-то надломилось в его сознании. Он впервые увидел англичан не такими, какими они казались ему раньше.
«Мы — миссионеры! — не раз слышал он от Челстона. — Мы несем вам европейскую культуру: учим торговать, управлять страной и народом, прививаем свою религию вместо вашей, дикой и никому не нужной. Ну, а за всякую услугу положено платить, поэтому часть ваших ланов должна перейти к нам!»
Сяо-фу был слишком благодарен Челстону за спасение и верил каждому его слову. Даже сегодняшний случай не поколебал его веру в Челстона. Сяо-фу рассуждал так: «Разве среди китайцев нет плохих людей? О-о! Еще сколько! Разве все англичане должны быть хорошими? Есть пьяные матросы, но зато есть и Челстон! И, наверно, большинство англичан таких, как он!»
Эти мысли успокоили Сяо-фу. Он присел у борта и наблюдал, как матросы вынесли еще одну бочку и чокались оловянными кружками до тех пор, пока не свалились тут же, на палубе. Лишь немногие нашли в себе силы, чтобы уйти в кубрик.
Сяо-фу пробрался мимо храпящих тел к своей каюте, открыл дверь и отшатнулся: там спали три человека. Один лежал на койке, двое — на полу. Челстон строго приказал никому из команды в каюту Сяо-фу не заходить. И матросы до сегодняшней ночи выполняли его приказ. Но ром оказался сильнее страха перед Челстоном.
Сяо-фу осторожно вытащил из-под койки металлический ящик с секретным замком, прихватил сброшенное на пол одеяло и вернулся на корму. Он решил здесь провести остаток ночи и уселся на ящик с деньгами, накинув на плечи одеяло.
Когда клонит ко сну, время нарушает свой размеренный ход: оно то совсем останавливается, то вдруг исчезает, проваливается целыми часами. И Сяо-фу быстро потерял счет времени. Очнулся он от тихого стука дерева по дереву. Стук повторился. Кто-то палкой или веслом вежливо постукивал по борту яхты. До Сяо-фу донесся елейный голосок:
— Господин капитан!.. Господин капитан?
— Что нужно? — по-китайски спросил Сяо-фу, свешиваясь за борт и пытаясь рассмотреть, что за гостя прислала ночь.
— Капитана нужно! Очень нужно!..
Сяо-фу, наконец, увидел в темноте джонку, прильнувшую к борту яхты, и смутную фигуру китайца. Он был один.
— Нету капитана! — не очень дружелюбно ответил Сяо-фу.
— А помощника?
— И его нету! Пьяны все!
— А кто же заплатит помещику за овец? — вкрадчиво спросил китаец и, осмелев, стал взбираться на палубу. — Помещик рад, что своими овцами доставил удовольствие английским морякам, — добавил он, очутившись на палубе и оглядев распростертые храпящие тела матросов. — Но он просит возместить ущерб!
— Разбуди их и передай просьбу помещика, — сказал Сяо-фу. — У меня денег нет.
— Зачем будить? Мы и так договоримся. Денег не надо! Раз у тебя их нет, — подари флаг!
Сяо-фу отрицательно покачал головой.
— Почему жалеешь? Ты — китаец, а флаг английский! Помещику услужишь — он тебя не забудет!
— Помещик тоже китаец. Зачем ему английский флаг?
— Помещик знает, что под этим флагом можно плавать везде. А помещик у нас великий мореход! Он знает, что и тайпины никого под английским флагом не трогают. А помещик хочет жить!
Сяо-фу жестом указал вниз, на джонку. Китаец сделал вид, будто не понял. Он приблизился к Сяо-фу вплотную и прошептал:
— Не хочешь дарить — продай! Богатым станешь!
Сяо-фу повторил свой жест. Китаец медлил. Он еще раз посмотрел на спящих матросов и ловким движением фокусника выхватил откуда-то из складок халата длинный нож, но ударить не успел. Сяо-фу перехватил руку, прижал его к борту, перегнул и, подцепив за ноги, скинул в воду. Китаец поплыл, но не к джонке, а прямо к берегу.
Когда темная фигура выбралась на отмель и исчезла, Сяо-фу испугался. Он понял, что этим случаем дело не кончится.
Сяо-фу не ошибся: не прошло и часа, как он заметил на берегу движение и услышал невнятный гомон толпы. Он бросился будить матросов. Но хмель еще не прошел у них. Они мычали, ругались и продолжали спать. И тут Сяо-фу почувствовал такой же панический страх, как и во дворе суда, когда прислужники мандарина хотели его схватить. Он подбежал к мачте, перерезал веревку, на которой поднимали флаг, опустил его, закатал в одеяло, захватил тяжелый ящик с деньгами и спрыгнул в джонку, оставленную китайцем.
О судьбе яхты и экипажа ни Сяо-фу, ни Челстон ничего впоследствии не узнали. Хуанхэ, ночь и прислужники помещика умели хранить тайны.
Утро застало Сяо-фу на канале милях в двадцати от реки. Заметив, что звезды пропали и на востоке посветлело, он причалил к берегу. Пешему легче добраться до Шанхая. Всякую плывущую по каналу джонку провожали десятки любопытных глаз. А по пыльным дорогам брели сотни обездоленных. И никто ими не интересовался, потому что взять с них было нечего. Одно мучило Сяо-фу: куда деть ящик с деньгами? Он и тяжел и подозрителен — с ним не пройдешь. И решил Сяо-фу опустить ящик в канал — вода не испортит серебро. Так он и сделал, и, оставив джонку, пошел по тропке вдоль канала, прижимая одеяло, в котором хранился флаг.
Его не пугало расстояние до Шанхая. Он знал, что честно выполнил свой долг, и шагал легко и свободно, радуясь наступлению утра.
В полдень догнал он троих китайцев. Они назвались крестьянами, но Сяо-фу не поверил. Были они сытые, здоровые, веселые — таких крестьян он не встречал. Держался Сяо-фу с ними осторожно.
— У вас добрый помещик и земли, наверно, много, — сказал он.
Крестьяне рассмеялись.
— Земли много! — ответил один. — А помещиков нет.
— Я не знаю такого места, где бы их не было.
— А Тайпин Тяньго ты знаешь?
Вспомнил Сяо-фу удивительный рассказ грузчика, но вида не подал, что слышал такое название.
— А что это за государство и где оно?
— Читать умеешь?
— Да…
Крестьянин достал из-за пазухи свиток, Сяо-фу прочитал: «Посланец неба, Хун Сю-цюань повел борьбу за небесное царство на земле. Мы знаем, что небеса поднимут толпы храбрых, чтобы освободить угнетенных. Вставай, крестьянин, вставай, кули, освобождай себя и других! Отнимай у мандаринов награбленное народное добро и неси его в святую казну. И каждый получит оттуда поровну! Тайпин Тяньго — твое государство! Вливайся в его армию и не отступай, пока весь Китай не станет твоим! Долой мандаринов!»
Воззвание потрясло Сяо-фу. Оно почти ничем не отличалось от рассказа грузчика. Но одно дело — слова, а другое — бумага, иероглифы! Им Сяо-фу не мог не верить.
Еще больше поразил его дальнейший разговор с китайцами, которые действительно были крестьянами, потом солдатами в армии тайпинов. А сейчас они ходили по деревням в тылу правительственных войск и поднимали народ на восстание.
— У нас все ваны[36] из простых людей, — объяснил старший. — Цинь Жи-ган — батрак из Гуанси — назначен министром. Казна наша ломится от денег и продовольствия. Наши войска заняли Учан, а теперь пойдут на Пекин или Нанкин. Тайпин Тяньго расширяется с каждым днем. Идем с нами, Сяо-фу, не пожалеешь!
Была минута, когда Сяо-фу заколебался. Но вспомнил он Челстона, свое спасение, флаг, закатанный в одеяло, — и долг победил все остальные чувства…
Челстон со дня на день ожидал прибытия яхты. Она явно запаздывала. Но англичанин не волновался. Не случайно он сделал своим помощником не соотечественника. Челстон знал, что Сяо-фу можно доверить все: и опиум, и деньги. Эту безграничную честность простых китайцев Челстон презрительно называл примитивной добросовестностью, что, впрочем, не мешало ему пользоваться ею самым широким образом. Он держал в доме слуг-китайцев. Они закупали продукты, готовили пищу, стирали белье — вели все хозяйство, даже упаковывали и отсылали с попутными кораблями посылки в Англию. Слуги проявляли к деньгам и вещам Челстона такую заботу, которая сначала удивляла его, а потом стала привычной. Он завел в доме строгий порядок: по утрам каждый слуга являлся с отчетом за прошлый день и получал приказания на сегодня.
В то утро Челстон встал позже обычного. Слуги уже столпились у спальни, ждали, когда их позовут. Но прием не состоялся. Выпив чашку шоколада, англичанин потянулся к серебряному колокольчику. Звон еще не раздался, а старший слуга вошел в спальню без зова.
— Прибыл Сяо-фу, мистер Челстон! — доложил он. Челстон оживился.
— Зови скорей!
Сяо-фу вошел. По грязи и пыли на халате, по изорванному одеялу и усталому лицу Челстон догадался, что с яхтой случилась беда.
— Рассказывай! — спокойно сказал он.
Сяо-фу рассказал все, что произошло, раскатал одеяло и с поклоном подал Челстону флаг.
— О нем я заботился больше всего!
— Вижу, — все так же бесстрастно произнес Челстон и, сняв со стены хлыст, крест-накрест стегнул Сяо-фу по плечам. Ни один мускул не дрогнул на лице англичанина, только плотнее сжались губы и он процедил сквозь них по-английски: — Заставь дурака богу молиться — он и лоб разобьет!.. Деньги где? Место найдешь?
— Да, мистер Челстон.
— Завтра снаряжу джонку — поедешь и привезешь!
— Да, мистер Челстон.
— Иди…
Сяо-фу вышел. Его лицо тоже было бесстрастно. Мягко ступая по ковру, он прошел мимо столпившихся слуг. Но его вернули. Сяо-фу вторично переступил порог едальни.
Челстон одумался. Он встретил китайца примирительной улыбкой.
— Я погорячился и был неправ, — сказал он. — Ты честный, смелый человек и достоин награды. Надеюсь, после этого неприятного случая ты не забудешь, что я спас тебя?
— Нет, мистер Челстон, не забуду, но…
— Договаривай, договаривай — не бойся!
— Но это уменьшило мой долг перед вами.
Челстон нахмурился.
— Ты должен не мне, а английскому флагу! Челстон мог погорячиться, Челстон мог обидеть тебя, но флаг здесь ни при чем! Помни это, Сяо-фу!..
Поездка на парусной джонке с двумя вооруженными английскими матросами прошла благополучно. Сяо-фу точно подвел лодку к тому месту канала, где опустил ящик с деньгами. Не задерживаясь, направились в обратный путь. Одна за другой оставались позади деревни. Они были пустынны: крестьяне с утра до ночи работали на полях. Но в одной деревне Сяо-фу увидел толпу народа. Люди выходили на дорогу, ведущую в соседнее поселение. Впереди две лошади тащили клетку на колесах.
Матросы подрулили к берегу, и тогда Сяо-фу заметил в клетке трех китайцев со связанными за спиной руками. Их головы торчали между верхних брусьев клетки, а ноги еле касались пола. Китайцы мучительно тянулись на цыпочках кверху. Встать на полную ступню они не могли: брусья упирались им в подбородок и затылок. При каждом толчке клетки пальцы ног отрывались от пола и люди на мгновенье повисали в воздухе, судорожно отыскивая ускользнувшую из-под ног опору.
Сзади клетки ехал верхом на лошади мандарин в зеленом балахоне. Рядом с ним семенили двое прислужников. Они выкрикивали по очереди:
— Вот они, разбойники-тайпины! Любуйтесь и устрашайтесь! Через час они будут изрублены в куски!
Клетка поравнялась с джонкой. Сяо-фу привстал со скамейки, вгляделся в избитые, окровавленные лица тайпинов и узнал крестьян, с которыми встретился по дороге в Шанхай.
— Любуйтесь и устрашайтесь! — вновь закричал прислужник. — Эта участь ждет каждого туфэя!
— Здорово они придумали! — сказал один матрос. — Глупы, глупы, а как дело до пытки — откуда только выдумка берется! Любого лондонского палача заткнут за пояс! Вот тебе и Китай!
— Это не Китай! — возразил Сяо-фу. — Это мандарины!
Получив вырученные за опиум деньги, Челстон купил новую яхту и набрал команду. Он затевал большую операцию, сулившую огромные барыши. На этот раз его интересовала не торговля опиумом. В трюмы яхты погрузили длинные тяжелые ящики. Ни грузчики, ни Сяо-фу не знали, что в них.
Перед отправкой яхты в рейс Челстон долго объяснял Сяо-фу, куда надо доставить груз, как проплыть мимо Нанкина, занятого тайпинами, сколько ланов взять за каждый ящик.
— Кроме этой платы, — сказал Челстон, — тебе должны заплатить за услуги. И не мало! Сумма у нас условлена… Ты все понял, Сяо-фу?
— Да, мистер Челстон!..
Яхта пошла вверх по Янцзыцзян. На второй день впереди показались высокие стены Нанкина. Матросы собрались на носу, чтобы посмотреть на главный город Тайпин Тяньго, переименованный тайпинами в Тяньцзин, что означает «небесная столица». Напротив города виднелась на реке большая флотилия. Лодки, шхуны, яхты покачивались на волнах. Одни стояли на якоре, другие скользили туда и сюда по реке, подплывали к проходившим мимо суденышкам. Желтые тюрбаны поднимались на палубу, исчезали в люках. Тайпины проверяли, какой груз везут купцы, куда держат путь.
— Желтоголовые дьяволы! Как бы они нас не завернули! — сказал матрос, назначенный Челстоном старшим в команде. — Это они нарочно нацепили желтое: наплевать, мол, нам на императора, мы тоже можем носить желтую одежду!
— Подожди! — произнес другой матрос. — Минуем заставу, тогда и обругаешь их!
Английский флаг действовал безотказно. Тайпины встретили яхту салютом, и она без задержки прошла мимо Тяньцзиня.
Дальше Янцзыцзян вела в глубь Тайпин Тяньго — нового государства крестьян, ремесленников и кули. Окруженное со всех сторон правительственными войсками, оно жило в постоянных битвах. Отряды императора прорывались к реке. Город Учан несколько раз переходил из рук в руки. В центре тайпинского государства находились еще районы, в которых хозяйничали мандарины. К одному из таких районов и шла яхта.
Ящики выгружали ночью. Когда двое носильщиков спускались по сходням на землю и клали на берегу очередной ящик, китаец в богатом шелковом халате отсчитывал Сяо-фу ланы. Так повторялось много раз. Китаец платил за каждый выгруженный ящик.
Наконец выгрузка окончилась. Китаец стал раскланиваться.
— А за услуги? — напомнил ему Сяо-фу.
— За какие услуги? Ты доставил — я заплатил! — удивился китаец и вдруг заулыбался, цинично кривя губы. — Ах, да! За флаг!
Теперь удивился Сяо-фу.
— За какой флаг?
— За английский! — ответил китаец. — Я, может быть, грубо сказал, но ты не англичанин — не обидишься!
И тут Сяо-фу понял все. Челстон торговал не только опиумом, но и флагом своей родины.
К великому удовольствию китайца в шелковом халате, Сяо-фу денег за флаг не взял. Он заперся в каюте и не показывался на палубе до самого Тяньцзиня.
— Деньги сторожит! — шутили между собой матросы.
К Тяньцзиню подошли ночью. Команда спала. Рулевой лениво позевывал на корме.
Сяо-фу неслышно подошел к мачте, опустил флаг, отвязал его и не торопясь разорвал на узкие полоски. Потом он кинул их за борт и сам бесшумно нырнул в воду…
Одиннадцать лет Нанкин, или, как его называли тайпины, Тяньцзинь, был столицей Тайпин Тяньго. В июле 1864 года, когда правительственные войска при поддержке иностранцев подавили восстание, город пал. Дольше всех держался пяток[37] Сяо-фу, прозванный храбром. Завладев переулком, в котором бился пяток, враги увидели Сяо-фу. Он лежал мертвый у знамени. Оно было сделано в виде павлиньего пера с самой распространенной в тайпинской армии надписью: «Военные мандарины — лежебоки, гражданские мандарины — взяточники». А в углу тушью было добавлено мелкими иероглифами: «Колонизаторы — предатели и торгаши! У них все продажно, даже знамя!..».