На посту в учебном зале, где хранились знамена Московского полка, стояли два гренадера[27]. Один — рослый усатый Степан Дядев с нашивками на левом рукаве за долгую и безупречную службу, другой — новобранец, статный широкоплечий детина, по фамилии Добрушин.
На посту разговаривать не полагалось, поэтому они стояли молча, прислушиваясь к отдаленному топоту солдатских ног. Казарма просыпалась.
Добрушин посмотрел на Дядева, кашлянул, чтобы привлечь его внимание, и кивнул головой на потолок: проснулись, мол, ребята. Степан Дядев показал три оттопыренных пальца. Это означало, что их сменят только через три часа.
— А может, сегодня и раньше? — чуть слышным шепотом спросил Добрушин.
Дядев повел плечами. Он и сам думал, что сегодня их караульная служба окончится раньше срока. Надвигались события, которых он ждал с надеждой и страхом.
В коридоре раздались торопливые шаги. Гренадеры замерли. К ним подошел офицер.
— Все в порядке? — не по-уставному спросил он, оглядывая учебный зал.
— Так точно! — рявкнул Дядев.
— Назначена переприсяга, — сказал офицер. — Ты все помнишь, Степан?
— Так точно, помню!
— А он не подведет? — офицер посмотрел на Добрушина.
— Никак нет! Добрушин за Константина! С нами он!
— Хорошо! Когда придут солдаты, — выдайте знамена и присоединяйтесь к ним!.. Уже скоро…
Офицер ушел. В учебном зале опять стало тихо.
— Слышь-ка, Степан? — прошептал Добрушин. — А верно, что Константин обещал сократить нам службу? Оплошки какой не выйдет? Не зря мы колыхнемся?
Дядев пожевал сивый ус, презрительно плюнул.
— Ты делай, что старшие, а не рассуждай! — сердито сказал он. — Тебе не все равно, какой царь — Константин аль Николай? Лишь бы облегчение солдатам вышло!
— Мне-то все равно! Потому и спрашиваю… А то подымемся, отстоим Константина, а с ним еще хуже будет. Вот почему спросил-то я…
— А ты не спрашивай! Может, мы и не будем у царя милости ждать, а сами себе срок сократим. Все от бога, — как обернется!
— Как же без царя-то? — удивился Добрушин. — А кто бумагу подпишет?
— Вот и видно, что ты глуп! — отрезал Дядев.
Степан боялся раскрыть затаенные мысли перед этим молодым парнем. Но в душе старый солдат сознавал, что не от царя надо ждать облегчения их доли. Да и офицеры на тайных сходках говорили, что отказ от переприсяги — только повод к выступлению. А затем они сумеют заставить Сенат[28] принять закон о сокращении службы. Вместо двадцати трех лет в гвардии предполагалось ввести пятнадцатилетний срок. Степан уже мог бы возвращаться домой, в Новгородчину, в родное Завеченье, к жене, к сыну…
Дядев улыбнулся, и была эта улыбка робкой и неуверенной, как у спящего.
Добрушин заметил, как подобрело лицо Степана, и решил возобновить свои вопросы.
— А коли без царя, так пошто же мы знамена царские понесем? — спросил он и посмотрел в угол зала на пересеченные крестом полотнища с двуглавыми орлами.
— Ух ты, серость непроглядная! — рассердился Степан. — Да кто тебе сказал, что они царские? Я вот под этими самыми знаменами на Бородинском поле был, французов сокрушал! Меня бог миловал — жив остался. А сколько тогда полегло наших! Может, тысяча али две солдат пало! А ты… царские! Этак и Россия, по-твоему, царская? Русь-то сермяжная, она потом нашим и кровью пропитана, как те знамена! Понял, дурья башка?
Добрушин шмыгнул носом. Дядев что-то еще проворчал в усы и замолчал. Больше они не разговаривали до самого прихода солдат.
Гвардейцы появились в коридоре неожиданно. Они уже были вооружены и, громко топая, бежали возбужденные и радостные. У дверей зала они приостановились, не зная, придется ли им вступать в схватку с караульными, или нет.
Дядев шагнул к Добрушину, легонько подтолкнул его в плечо, и они вместе отошли от двери.
— Ур-р-а-а Константину! — прокричали солдаты и устремились в зал за знаменами.
Через минуту возбужденная толпа вывалила на двор. Дядев не отставал от одного из гвардейцев со знаменем.
На дворе ударили барабаны восставших. Но не весь полк присоединился к ним. Часть солдат и офицеров стояла у аналоя[29], приготовленного для принятия присяги. От этой толпы отделился офицер.
— Что вы делаете! — отчаянным голосом завопил он. — Константин добровольно отрекся от престола! Присягайте Николаю! Вспомните устав: «Кто войско вооружит и оружие предпримет против его величества, тогда имеют тот и все оные четвертованы быть и их пожитки забраны»!..
Кто-то из восставших пронзительно и насмешливо засвистел на весь двор. Офицер побагровел.
— Отнять у них знамена! — приказал он солдатам, сгрудившимся у аналоя.
Поднялась суматоха. На знаменосцев кинулись человек пятнадцать. Никто не пускал в ход оружие. Действовали только кулаками. Дядев бросился в самую гущу свалки. За древко ухватились десятки рук. Оно затрещало и разломилось. Знамя упало вниз.
На помощь знаменосцам бросились другие солдаты. Нападавших оттеснили. Знамя на укороченном древке опять поднялось над толпой восставших. Оно было помято. Не хватало одной серебряной кисти. От нижнего обреза полотнища оторвалась небольшая полоска материи.
Шелковый лоскут оказался в руках у Дядева. В драке он не заметил, как это произошло, и сейчас с огорчением смотрел на израненное знамя. Сокрушенно покачав головой, Степан спрятал полоску материи за пазуху.
Восставшие выстроились и направились к выходу на улицу. Навстречу гвардейцам вышел полковой командир. Он встал перед воротами, грозно насупив брови. Еще вчера его взгляд поверг бы солдат в панику. Но сегодня генеральские эполеты потеряли свою силу.
Первые ряды восставших попридержали шаг, но задние напирали.
— Поди прочь, убьем! — крикнул кто-то.
Генерал не шелохнулся. Тогда вперед выскочил ротный командир. Блеснула сабля. Генерал упал.
Добрушин, широко открыв удивленные глаза, с испугом и восторгом смотрел на все, что творилось вокруг. Ему даже не верилось. «Не сон ли это?» — думал он.
Но это был не сон. Молодой солдат видел, как тот же ротный командир замахнулся саблей на второго генерала, как убегал полковник под громкое улюлюканье солдат. Удивительные события не укладывались в сознании Добрушина, но он принимал их от всей своей души.
Восставшие высыпали на Фонтанку, затем на Гороховую улицу и пошли к Неве на Сенатскую площадь.
Морозный воздух был свеж и звонок. В нем чувствовалось что-то бодрящее. И во всем облике холодного, сурового Питера проступали новые, незнакомые черты.
Вначале народу на улице было немного. Но всякий, кто встречал солдат, останавливался и долго смотрел на проходившие мимо роты Московского полка. Возбужденное настроение солдат передавалось прохожим. И вскоре за полком потянулась говорливая разношерстная толпа. Весть о том, что гвардейцы вышли из казарм и с развернутыми знаменами двинулись на Сенатскую площадь, понеслась по городу.
Никто не отважился вслух произнести слово «восстание», но казалось, в самом воздухе носилось что-то грозное. Это чувствовали все. Полицейские поглядывали на толпу, следовавшую за полком, но ни одно обычное «Рр-р-разойдись!» не прозвучало на улице. Хозяева лавочек и кабаков торопливо навешивали замки на двери своих заведений. А народу на улице все прибывало.
Когда полк вышел на площадь и начал выстраиваться в каре[30] у памятника Петру I, со всех прилегающих к Сенату улиц стали стекаться люди. Площадь забурлила, как в большой праздник. Одни держались поближе к домам и оттуда смотрели на солдат. Другие подходили прямо к строю и расспрашивали гвардейцев.
— Болтают, что вы за Константина? — обратился к Степану старик в плохонькой шубенке, в суконной шапке с наушниками.
— Верно! — подтвердил Дядев. — Присягать Николаю не будем: незаконный он царь.
— А кто их разберет, который законный! — ответил старик.
— Законный тот, который народу облегченье даст.
— А ежели ни один не даст, тогда что? — не унимался старик.
— А вот мы и вышли к Сенату, чтобы потребовать!
— Ну-у! — старик по-новому, с большим уважением посмотрел на Степана. — А насчет свободы крестьянам никаких разговоров нету? — спросил он.
— Может, заведем и такой разговор, — неопределенно ответил Дядев.
Все настороженно прислушивались. Последняя фраза Степана вызвала оживление.
— Так что ж стоять? — крикнул какой-то мужик из ремесленников. — Эх, солдаты, солдаты! Нам бы ваше оружие, мы бы вмиг весь Петербург вверх дном перевернули!
К толпе подошел офицер.
— Отойдите от строя! — приказал он. — Не ваше дело! Не вмешивайтесь!
Толпа отхлынула.
— Дядев! — сказал офицер. — За мной!
Степан вышел из строя и направился за ним. Они подошли к группе офицеров, командовавших восставшими. У них шло короткое совещание. Говорил не знакомый Степану офицер.
— План восстания нарушился! На площадь вышел только Московский полк. Где остальные, — не знаем. Нет диктатора[31] князя Трубецкого… Что будем делать, господа?
— Надо найти Трубецкого! — предложил офицер, с которым пришел Дядев. — Разрешите сделать это мне! Я возьму посыльного и обойду все места, где может оказаться князь.
С ним согласились. Офицер и Дядев покинули площадь. Шли быстро навстречу людям, со всех концов спешивших к Сенату. По одной из улиц проскакал отряд кавалергардов.
— Николай стягивает к дворцу войско! — заметил на ходу офицер и ускорил шаги.
Остановились у какого-то дома. Офицер вошел в парадную. Дядев остался внизу. Через минуту дверь с грохотом распахнулась.
— Нету здесь! — сказал он. — Говорят, с утра уехал.
Они зашли еще в один дом.
— Нету и здесь! — произнес офицер, выбежав обратно.
Со стороны Сената донеслась оружейная стрельба. Солдат и офицер переглянулись.
— Подлец! Предатель! — прошептал офицер и зажмурил глаза.
Стрельба стихла. Подхлестнутый выстрелами народ теперь уже не шел, а бежал к Неве, на площадь.
— Дядев, иди, браток, в полк! Ты там сейчас нужнее… Доложи, что Трубецкого пока не нашли. А я еще в одно место загляну.
Степан пошел назад. Вокруг него бежали люди. И он невольно побежал, вскинув поудобнее ружье. Впереди него семенили два паренька. Они обменивались отрывистыми фразами.
— Полицейских лупят! — восторженно крикнул один.
— Что полицейских! — презрительно ответил другой. — Царя свергают! Во!..
Степан не поверил мальчишке, но в груди у него что-то дрогнуло, и он понесся вперед так, как не бегал и на плацу во время учебной штыковой атаки.
Пробиться на площадь было уже трудно. Все улицы, выходящие к Сенату, оказались перегороженными. Ровными сплошными квадратами виднелись солдатские спины. Степан догадался, что это выстроили полки, которые не присоединились к восставшим. Он сунулся в одну улицу, в другую. Прохода не было. Выбежав на третью, он увидел не солдатские спины, а лошадиные крупы. Вдруг эта лавина стала удаляться: конная гвардия пошла в атаку на площадь.
Степан воспользовался этим и проскочил к Сенату. Здесь все было в движении. Толпа народа, будто рассеченная ударом сабли, разваливалась на две стороны. По образовавшемуся проходу скакали гвардейцы. Кони неслись прямо на ощетинившееся ружьями каре восставших. Грянул залп. Но никто из гвардейцев не упал.
«Мимо целят!» — удивился Степан, проталкиваясь к полку. Но удивление сменилось радостью, когда он увидел, чем кончилась атака конной лавы. Лениво помахивая саблями, гвардейцы доскакали до каре и, сбив строй, начали заворачивать лошадей. Солдаты не хотели убивать друг друга.
Конная гвардия схлынула. Толпа вновь овладела площадью. Степан заметил, что у многих в руках появились доски, колья и камни.
Добравшись до строя, Дядев нашел офицера и доложил, что князя Трубецкого не нашли. Потом он занял свое место в строю.
Добрушин обрадовался и накинулся на него с вопросами, но тут в толпе опять произошло движение, замелькали искрящиеся серебром белые одежды. К Московскому полку вышел митрополит[32].
— Братия! — неуверенно закричал старец. — Смиритесь! Не проливайте кровь одноземцев!
В ответ послышались гневные выкрики:
— Сами кровь проливаете!
— Кто конную гвардию на нас двинул?
— Правильно! — гудела толпа. — Хорош царь: брата на брата посылает!
К митрополиту приблизился офицер.
— Полно, батюшка! — громко сказал он. — Не прежняя пора обманывать нас! А кровь одноземцев мы сами страшимся проливать. Идите лучше и просите Николая не нападать на нас. Мы сошлись с тем, чтобы в законном порядке предъявить свои требования Сенату.
По площади прокатилась барабанная дробь. Митрополит испуганно отпрянул от офицера и заторопился прочь.
В это время от набережной донеслось ликующее ура. К восставшим пришло пополнение.
— Гренадеры! — раздалось в толпе.
Не успело улечься волнение, вызванное приходом солдат Гренадерского полка, как новое ура возвестило о появлении матросов. Вновь прибывшие стали пристраиваться к каре Московского полка.
— Живем теперь! — сквозь радостный гул крикнул Степану Добрушин. — А я, того… испугался, было!
— Обожди радоваться! — одернул его Степан. — Дело еще не сделано. Вот двинемся — тогда и обрадуешься.
Но никто не отдавал никаких команд. Солдаты по-прежнему стояли вокруг памятника Петру I и ждали.
Мороз крепчал. Гвардейцы Московского полка, которые вышли из казармы в мундирах, мерзли. Но никто не нарушил строя. Солдаты терпеливо ждали. Каждый понимал, что в эти минуты решается судьба восстания.
А народ на площади волновался все больше. Кто-то подбежал к офицеру и крикнул:
— Преображенский батальон идет сюда! Доколе топтаться на месте будете?
По толпе прокатился рев. Чувствовалось, что стоит солдатам вскинуть ружья и пойти к дворцу, как вся эта масса ринется туда же и поддержит восставших в любом сражении.
Вдруг крики умолкли. Что-то зловещее нависло над площадью. Тишина треснула и взорвалась с диким грохотом. Толпа в страхе пригнулась, потом подалась в разные стороны и стала редеть.
— Что это? — шепотом спросил Добрушин.
Степан не успел ответить — последовал новый залп. Картечь с визгом врезалась в каре. Добрушин присел, икнул, глаза его остановились, и он лег на левый бок, подсунув под щеку руку. Степан склонился над ним. Молодой солдат был мертв. Слизывая с булыжника снег, текла кровь.
Воздух огласился криками раненых. Упал гвардеец со знаменем. В каре восставших поднялась паника. Ряды распались. Одни бросились к Неве, другие заметались по площади. Степан подхватил знамя и очутился у забора, который огораживал строительную площадку Исаакиевского собора, проскочил в пролом и залег между обтесанными каменными глыбами.
Темнело. Зарницы пушечных выстрелов отражались в стеклах домов. Доносился топот ног, приглушенные рыдания, предсмертные выкрики. Прогрохотали колеса пушек — царская артиллерия переместилась ближе к Сенату. Еще залп, другой — и все стихло.
— Отвоевали! — сказал Степан и присел на гранитную глыбу. — Вместо воли теперь не миновать зеленой улицы.
И опять вспомнилось ему родное Завеченье, жена, сын Митька.
— Прощайте!
Редкие солдатские слезы капнули на мундир, на знамя, продырявленное картечью. Степан приподнял за угол тяжелое полотнище и поцеловал его.
— Вот тебе и царское… — прошептал он, припоминая спор с Добрушиным: — Вон тебя царь как искромсал!
Ему стало жарко. Он расстегнул мундир и вдруг обнаружил забытый лоскуток, оторванный от знамени. Степан поцеловал и его.
Через час солдат вернулся в казарму. Сдав знамя и ружье, он пошел под арест. Когда проскрежетал ржавый засов двери карцера и Степан остался один, он вытащил лоскуток знамени — и зашил его в пояс.
Пищали флейты. Бил барабан. Во дворе казармы стояли солдаты, выстроенные в две линии. У каждого — гибкий прут.
Первым по «зеленой улице» повели Степана Дядева. Пройдя шагов десять, он насчитал двадцать ударов и почувствовал, как теплая струйка крови потекла по иссеченной прутьями спине за пояс как раз в том месте, где был зашит лоскуток знамени. «Измажется!..» — подумал Степан.
А удары сыпались и сыпались на него слева и справа. Скоро солдат сбился со счета. В голове загудело. «Жив останусь — привезу кусочек знамени сыну Митьке…» — прошептал он, теряя сознание.