И дернуло же их пойти по этой улице! Выбери они любой другой путь, — и не испортилось бы у них светлое, праздничное настроение!

Шли они ранним утром на электричку, чтобы поехать в Ленинград на демонстрацию. Торопились, потому что от вокзала до строительного треста далеко, а трамваи первого мая с восьми часов не ходят по главным улицам. Вася Кругляков нес знамя, которое завоевала их бригада в первом квартале. Дмитрий Русов на ходу пиликал на гармошке. Было не больше пяти часов. Поселок еще не проснулся. Каменщики удивились, когда увидели, что навстречу им движется толпа подростков. По бокам шли конвойные. Но даже если бы и не было конвоиров, всякий отличил бы этих подростков от других. Одеты они были нормально, чисто. Да и сами не казались ни голодными, ни грязными, тем более, что вели их прямо из бани. И все же какая-то печать лежала на них. Это возвращались в колонию несовершеннолетние преступники.

Шагали вразвалку, безучастные и к празднику, и к весне. Хмурились, когда встречались взглядом с прохожими. Одни стыдливо отворачивались, другие небрежно сплевывали тонкой струйкой, пропущенной сквозь зубы.

Увидев колонистов, молодые строители перестали шутить и смеяться. Кому приятно встретить заключенных, да еще в такой день, как Первое мая, когда все — и природа, и люди — поют о свободе и счастье! Васю Круглякова передернуло. Дмитрий Русов сощурился и с сожалением посмотрел на толпу правонарушителей. Пальцы его продолжали механически перебирать планки, и гармонь будто всхлипнула.

В эту минуту они поравнялись — молодые каменщики и несовершеннолетние преступники. Услышав гармонь, один из колонистов — плотный парень с косой челкой над правым глазом — повернул голову.

— Замолчь, ты! Разыгрался! — сиплым голосом выкрикнул он.

— Самоедов! — окликнул его конвойный.

Парень свирепо сверкнул глазами и отвернулся.

После этой встречи и испортилось настроение у каменщиков. Русов снял руки с гармошки. Кругляков закрутил развернувшееся было знамя.

— Озлоблен парень — произнес Илька Карасев.

— Так им, чертям, и надо! — оборвал его Вася Кругляков. — Нечего жалеть!

— Как не жалеть? — поддержал Ильку Дмитрий Русов. — Тоже люди… Ошиблись разок, другой… Мало ли что в жизни бывает!

— А вот что бывает! — ответил Кругляков. — Моя мать стояла в очереди за хлебом в 1942 году. А такой вот сопляк выдернул у нее сумочку из рук. В сумке продовольственные карточки были. И через месяц умерла она с голоду… Последние крохи мне отдавала… Понял?

— Ты фашистов вини! — сказал Илька Карасев. — Не было б их, — не было б и сопляка. И мать твоя жива бы осталась.

— А сейчас кого винить прикажешь? — с иронией спросил Вася.

— Кого? — переспросил Дмитрий Русов. — А всех по очереди: тебя, себя, его…

— Эти красивые слова ты для другого случая прибереги! Таких не перевоспитаешь… Ты видел, как он на знамя посмотрел? Волком! Вражонок растет!

— Перегибаешь ты, Вася! — сказал Илька. — Какой он вражонок! Ну, запутался парень, попался; срок дали — злость взяла… На людях шипит, а ночью, наверно, уткнется в подушку и плачет по мамке, по школе… Можно перевоспитать…

— А ты попробуй!

— А что я один? Давайте все…

Предложение Ильки Карасева повисло в воздухе. Никто его не поддержал. Отмолчались каменщики и не вернулись бы к этому вопросу никогда. Но вечером произошел новый случай, который заставил бригаду Васи Круглякова еще раз задуматься о колонистах.

Из Ленинграда строители возвращались поздно, с последней электричкой. Поселок уже спал. Но праздничные огни горели на улицах. На поселковом совете во весь фасад здания стояла цифра 1, неоновые трубки, изгибаясь, излучали мягкое сияние и составляли слово — «мая». С крыши кинотеатра через каждую минуту беззвучно взлетала ввысь по пологой кривой электрическая ракета. Миром и тишиной веяло от каждого дома.

Тревожный милицейский свисток прозвучал совсем некстати. За углом послышались торопливые шаги. Какой-то парень выскочил из-за дома.

— Стой! — неслось ему вслед. — Держи-и-и!

— Везет нам сегодня! — сказал Илька. — Нахулиганил… Задержим, что ли?

Каменщики раздвинулись и перегородили улицу. Парень увидел их, остановился, мотнул челкой и растерянно посмотрел по сторонам. Новый свисток подхлестнул его. Он пригнул голову и бросился прямо на Васю Круглякова. В одной руке у Васи было древко знамени, он мог действовать только левой рукой. Но Кругляков был крепок и ловок. Подцепил он парня под подбородок и придавил за шею.

Парня окружили. Вася отпустил его. И все узнали в нем колониста, обругавшего их утром.

— Сбежал! — догадался Илька.

Парень метнул на него затравленный взгляд.

— Отпусти ради, праздника! — шепнул он.

— Иди-ка ты… — ответил Вася.

— А что? Теперь он может исправиться! — произнес Русов.

— Да-да! Понял, как же! — возразил Вася и схватил парня за шиворот.

— Не трожь! — дернулся тот в сторону. — Я человек полуинтеллигентный!

Каменщики улыбнулись.

— Почему ж «полу»? — усмехнулся Вася. — Ты полный… урод!

Подоспели милиционер и двое из охраны.

— Спасибо, товарищи! — сказал один из них и подтолкнул беглеца. — Идем! Шагай, шагай…

Каменщики пошли к общежитию. На душе было скверно. Даже Вася Кругляков, посмотрев на расстроенные лица ребят, почувствовал себя неловко.

— Н-да-а! Не то! — сказал Дмитрий Русов. — По таким праздникам амнистии обычно бывают.

Кругляков обозлился.

— Чем ты думал? Все равно через день его схватили бы! Куда ему деться? Таким путем из колонии не уйдешь!

Переругивались и спорили до самого общежития. Легли спать недовольные друг другом. Уже из-под одеяла Русов проворчал на всю комнату:

— Герои какие! Всей бригадой облаву устроили!

— Поплачь! — огрызнулся Вася. — Иди его по головке погладь, а он тебе в карман в это время залезет!

Утром встали поздно. Солнце совсем по-летнему заливало комнату. Но каменщики все еще хмурились и не то, чтобы вовсе не разговаривали с бригадиром, но обращались к нему только в крайнем случае. И Вася Кругляков чувствовал это.

Никогда раньше в бригаде не было раздоров. Даже до того дня, как им присвоили звание бригады коммунистического труда, каменщики жили дружно, душа в душу, понимали друг друга с полуслова и не спорили ни по мелочам, ни по крупным вопросам.

Полдня продолжались натянутые отношения. Первым сдался Вася.

В столовой он всегда садился на почетное бригадирское место — во главе двух сдвинутых вместе столов. И кому бы официантка ни приносила суп или второе, первую тарелку каменщики передавали бригадиру. Но сегодня тарелка не пошла по кругу. Официантка поставила ее Ильке. Тот преспокойно взял ложку и зачерпнул суп…

Между первым и вторым, когда ребята сидели молча и уныло крутили хлебные шарики, Вася сказал:

— Ну, вот что! Хватит дуться! Кто прав, покажет, как говорят, история… А сейчас предлагаю сделать так: пойти в колонию и взять вашего полуинтеллигента на поруки. Хотите?

Самый добродушный из всей бригады — Дмитрий Русов — посмотрел на бригадира и растроганно улыбнулся:

— Хороший ты мужик!.. И голова! Я бы никогда такое не придумал! А отдадут?

Повозиться пришлось много. Ходили в райком комсомола, в прокуратуру. Были в суде, где разбиралось дело Григория Самоедова, и добились своего. К следующему воскресенью все документы были оформлены.

Передача Самоедова коммунистической бригаде произошла утром в торжественной обстановке.

У высоких ворот колонии, распахнутых настежь, выстроилась под знаменем бригада Васи Круглякова. А за воротами вытянулись по линейке колонисты. Начальник колонии произнес короткую речь.

— Сегодня один из вас вновь получает право называться товарищем! — сказал он. — Товарищ Самоедов, шаг вперед!

Григорий, мотнув челкой, неловко, с правой ноги, выдвинулся из шеренги. Начальник вручил ему документы.

— Ворота перед тобой открыты. Хочется верить, что ты не вернешься обратно! Хочется, чтобы ворота все чаще и чаще распахивались перед выходящими из колонии. И пусть их никогда не придется открывать для новых несовершеннолетних преступников! Пусть наступит день, когда исчезнет последний уголовник. Он наступит тем скорее, чем больше будет таких коллективов, как коммунистическая бригада Круглякова, которая берет в свою семью товарища Самоедова.

Подростки зашумели, зашептались. Громкий голос спросил:

— А почему Самоеда берут?

Самоедов обернулся, ощерил зубы и погрозил кулаком. Начальник выразительно посмотрел на Круглякова. Вася понял, что надо объяснить выбор бригады.

— А вот почему! — крикнул он. — Все вы сами сможете выйти отсюда хорошими людьми. И это будет скоро! Очень скоро! А Самоедову нужна крепкая рука, чтобы помочь перешагнуть порог. Мы протягиваем ему руку, берем в свою бригаду, под это знамя и сделаем все, чтобы он не опозорил ни звания коммунистической бригады, ни красного знамени!

— Счастливого пути, товарищ Самоедов! — сказал начальник. — Можете идти — вы свободны!

Самоедов неуверенно шагнул к воротам. С завистью в глазах провожали его колонисты.

Подойдя к воротам, он еще раз обернулся назад, тряхнул челкой и переступил заветную черту. Ворота закрылись.

Каменщики заранее договорились ни о чем не расспрашивать Самоедова и не напоминать о его прошлом.

— Выкладывай свои планы! — сказал Дмитрий Русов, когда они отошли от колонии.

Самоедов резко вздернул плечами.

— Какие планы? Все планы у вас! Я что? Тьфу!.. Выкупили меня из колонии — и давайте, жмите… Только не очень, а то удеру!

— А уда? — спросил Илька.

— Ха! Куда? На север! Там рубль длинный! Денег — как грязи!

Кругляков с неприязнью посмотрел на Самоедова.

— А зачем тебе деньги? И знаешь ли ты, что это такое? Крупнее рубля в руках не держал! Да и тот не твой был!

Самоедов ответил ему таким же неприязненным взглядом и спросил:

— Ты сколько зашибаешь?

— Допустим, две сотни.

— А у меня пять в руках было! Чуешь разницу? И свободы — по горло! Я с флажком не бегал, как ты!

Вася с трудом удержал налившуюся для удара руку.

— Я для тебя его вынес! — сквозь зубы сказал он. — Да вижу, что напрасно! Не достоин ты! Зелен, если не хуже! И вот что я тебе скажу: не вздумай когда-нибудь дотронуться до знамени! Расшибу!

— Вот спасибочко за такое запрещение!

Самоедов клоунски поклонился.

Кровать нового члена бригады поставили в углу, подальше от двери и окон, чтобы он не вздумал ночью улизнуть.

Это была единственная предосторожность. В остальном каменщики ничуть не изменили устоявшиеся обычаи: шкафы, тумбочки, столы не запирали, деньги не прятали, а, наоборот, старались оставить их на виду, чтобы приучить Самоедова не дотрагиваться до чужого.

В первый же вечер ребята сложились и дали Григорию пятьдесят рублей на комбинезон и на то, чтобы он мог прожить до зарплаты.

— Заработаешь — отдашь, — сказал Илька.

— А сколько я буду получать?

— Первые месяцы рублей по сорок.

— А почему он две сотни огребает? — спросил Самоедов и кивнул на Круглякова.

— Научись работать, как он, и ты получишь. Да челку состриги — мешать будет!

— Это уж мое дело! — буркнул Самоедов.

На другой день бригада вышла на стройку. Самоедову поручили приготовлять и разносить раствор. Работал парень неплохо. Был он необычно сильный для своих пятнадцати лет и легко справлялся с делом. Кругляков несколько раз проверял качество раствора, но Самоедов точно выдерживал пропорции.

— Из тебя толк выйдет, товарищ Самоедов! — шутливо сказал Вася.

Самоедов шутку не принял.

— Все проверяешь? Надсмотрщик! — огрызнулся он.

— А ты все колешься? Дикобраз!..

В обед ударили в рельсу. Самоедов с ведром песка поднимался по сходням на второй этаж. Услышав сигнал, он оставил ведро на середине покатой доски с набитыми поперечниками вместо ступенек и пошел назад. Когда до земли осталось с полметра, Самоедов прыгнул. Доска спружинила. Ведро перевернулось, тяжело полетело вниз и чуть не упало на голову проходившему мимо Ильке Карасеву.

Голова-то уцелела, а пальцам на левой ноге досталось. Илька вскрикнул не столько от боли, сколько от неожиданности. Самоедов побледнел и посмотрел по сторонам так, будто ожидал удара. Но никто и слова не сказал. Для него это было пострашнее десятка хороших оплеух.

Илька крепился, проработал с час после обеда. Нога ныла все сильнее и сильнее. Наконец он не выдержал и ушел в амбулаторию.

Впервые за многие месяцы бригада Круглякова не дотянула до двухсот процентов дневной нормы.

Вернувшись с работы, каменщики увидели Ильку на кровати.

— Пару дней полежать придется, — виновато сказал он.

— Славно начали! — произнес Кругляков.

Самоедов стоял сзади всех. Он сдернул с головы новенькую кепку, шмякнул ее о пол и крикнул с надрывом:

— Можете отправлять назад! Не очень нуждаюсь! Что здесь, что там — все равно работать!

— Не психуй!

Если бы это грубое слово произнес кто-нибудь другой, Самоедов пришел бы в исступление. Но их сказал Илька. И парень сник, только губы у него задрожали.

Русов поднял с пола кепку, повесил ее на гвоздь. Ребята разошлись, а Самоедов остался у кровати Карасева.

— Сбегай-ка за мазью, — попросил Илька. — Готова, наверно. Вот рецепт.

Самоедов вышел.

Молчание, которое довольно долго продолжалось в комнате, нарушил Илька:

— И все-таки я доволен, что мы его взяли.

— Теперь жалеть поздно, — ответил Вася Кругляков. — Назад не приведешь — позор на весь город будет!

— Дело не в позоре, а в человеке… Плевать мне на пальцы! Честное слово, не жалею, потому что чувствую: забрало его за живое, проняло!

— Если воспитывать таким путем, так мы все скоро с поломанными руками и пробитыми головами ходить будем! — съязвил Кругляков.

— Вася, а ты как-то плохо к нему относишься, — сказал Русов. — Контры какие-то… Пикируетесь… Не подходи к нему с такой меркой, как ко всем. Думаешь, — включили его в нашу бригаду, он и ангелом сразу станет? Вспомни, сколько мы за коммунистическое звание боролись. А ведь, кажется, не из колонии на стройку пришли.

— Верно… Но не могу простить его рассуждения про деньги. И про знамя тоже… Хочу! Знаю, что нужно, — и не могу!

— А ты через «не могу». Дай успокоиться человеку. Он же — комок нервов!..

Самоедов вернулся скоро. Из одного кармана он вытащил склянку с мазью, из другого — пол-литра водки.

— Мириться будем! — буркнул он и поставил бутылку на стол.

От удивленья Илька присел на кровати, потом вскочил на правую ногу и подскакал к столу. Взял бутылку.

— Будем! — сказал он, вышиб пробку, и поскакал дальше — к открытому окну.

Водка забулькала и полилась за окно.

— Ах, так! — вспыхнул Самоедов.

— Садись! — перебил его Илька. — Будем мириться… Только на другой основе! Водку у нас в бригаде не пьют. И ты не будешь! Билеты в кино купишь — пойдем! В театр позовешь — пойдем и спасибо скажем! В музей — тоже! Но и это не каждый день! Три раза в неделю у нас занятия в строительном техникуме. И ты будешь учиться! Сколько у тебя классов окончено?

Самоедов вдруг развязно улыбнулся.

— Я человек полуинтеллигентный. Мне такой коммунизм не поднять! Тяжел больно. А выпьешь, — смотришь: все расчудесно и коммунизм — вот он, тут уже!

— А пройдет хмель, — где твой коммунизм окажется? Ты построй его не в пьяном бреду, а в жизни! Чтобы шел ты и душа у тебя пела без водки и люди бы тебе улыбались! А сейчас от тебя шарахаются на улице! От этой челки… от ухмылки твоей… от слов! Ты пойми, что и как ты говоришь! Тебе пятнадцать лет, а послушаешь — страх берет! Опустился и распустился… Сколько, спрашиваю, классов закончил?

— Шесть, — глухо сказал Самоедов.

— Пойдешь в седьмой! Завтра же определим!..

Жизнь постепенно налаживалась. Самоедов трудно, медленно, но все же входил в колею. На стройке его стали обучать профессии каменщика. Руководил им Русов. Он же провожал его по вечерам в школу рабочей молодежи.

Однажды, только они вышли из общежития, Самоедов остановился.

— Дальше сам пойду! — сказал он.

— А не споткнешься? — спросил Дмитрий Русов.

Самоедов сунул ноготь большого пальца между зубов, зажал его и с громким щелком выдернул обратно. Это значило, что он давал честное слово.

— Ну-ну! — доверчиво произнес Русов. — Без провожатого оно лучше.

— Поверил? — воскликнул Самоедов, и в его глазах блеснула живая откровенная радость.

— Поверил! Почему не поверить?

— Так поверь и дальше! — страстным шепотом произнес Самоедов. — Убери ваши проклятые деньги! Я же ночи не сплю — караулю! А ну как ветром сдует или упадут случайно! Куда девались? Самоед украл! Я их каждый день пересчитываю, чтоб рубля не пропало. У бригадира сегодня рублевка куда-то делась, — я свою доложил!

Русов вернулся в комнату растроганный. Ничего не говоря товарищам, он подошел к тумбочке Круглякова. Деньги валялись наверху.

— Сколько у тебя здесь, Вася?

— А что? — насторожился Кругляков. — Тридцать…

— Пересчитай!

Заинтересованные каменщики окружили тумбочку. Вася стал считать. Оказалось ровно тридцать рублей.

— Мало! Ищи! — торжественно приказал Русов.

— Что ты комедию разыгрываешь? — спросил Кругляков, но заглянул под салфетку, в тумбочку, потом отодвинул ее от стены.

На полу лежал рубль.

Когда Самоедов вернулся с занятий, деньги уже не валялись на виду. Вася подал ему рублевку и протянул руку…

Приближался конец второго квартала. Бригада нажимала. Хотя Илька не работал из-за больной ноги всего неделю, процентные показатели были хуже, чем в прошлом квартале. Это объяснялось еще и тем, что каменщики тратили часть рабочего времени на обучение Самоедова. Так или иначе, а бригада из соседнего поселка, с которой соревновались каменщики Круглякова, оказалась впереди. Но зато теперь, когда Самоедов не требовал особого надзора, можно было поднажать.

Илька, Русов и бригадир работали красиво. Ни одного лишнего движения! Одна рука наметывает раствор, другая кладет кирпич. Никаких задержек! Глаз точно определяет место, куда должен лечь кирпич. И кирпич ложится намертво. За ним второй, третий… И растет стена с каждой минутой.

Самоедов еще не научился такому мастерству. Ему то и дело приходилось прибегать к помощи отвеса — проверять свою работу. Положит рядок-другой и смотрит, не отклонились ли кирпичи от вертикали, сохранилась ли горизонтальная линия. Проверки изматывали его. Опустит отвес и видит: выперлись кирпичи. Скрипнет зубами и начнет переделывать. А товарищи в это время уже новый ряд начинают класть.

Но ошибки повторялись все реже. Наконец наступил день, когда Самоедов ни разу не ошибся — кладка была идеальной. На другой день он попробовал ускорить темп. Понаблюдал, как действует Русов, и пошел класть кирпич за кирпичом. Работа увлекла его. Он не заметил, как пролетело время. В конце рабочего дня Самоедов взял отвес, опустил его у новой кладки. Между ниткой и стеной образовался крохотный уголок, расширявшийся книзу. Глаз еле улавливал его. Но он был.

Сердце у Самоедова екнуло. «Неужели разбирать кладку? Выбросить день впустую! И это в тот момент, когда товарищи экономят секунды!» И решил Самоедов исправить ошибку по-другому.

Утром, никому не сказав ни слова, повел он кладку дальше, намеренно отклоняя кирпичи внутрь. Думалось ему, что этим удастся выровнять стену.

После обеда подошел прораб, постоял, осматривая работу Самоедова, помолчал и зашагал прочь. А через минуту подбежал Русов. Он свесился со стены и сразу же обнаружил хитрость Самоедова.

— Иди принимать кирпич, — тихо сказал он и принялся разбирать кладку.

Самоедов поплелся к подъемнику. Он был установлен в том месте, где находился участок Русова. Теперь участок пустовал. Стена не росла.

Руки у Самоедова дрожали, когда он подтягивал к себе висящий на тросе тяжелый контейнер с кирпичами. Он разгрузил его. Крикнул, чтобы поднимали второй. Челка лезла ему в глаза. Он зло закинул ее назад, ухватился за трос и стал подтягивать очередной контейнер к помосту. Но рука соскользнула. Контейнер, как маятник, плавно пошел в противоположную сторону и ударился всей тяжестью в стену.

Новая, неокрепшая кладка подалась. В стене образовался выгиб.

Самоедов не вытерпел: упал на грязные доски помоста и забился в истерике.

Его не ругали. Даже тогда, когда стало ясно, что бригада Круглякова в этом квартале будет на втором месте, никто не намекнул Самоедову на его вину.

В первой декаде июля в тресте подвели окончательные итоги соревнования. Переходящее красное знамя вручили бригаде из соседнего поселка. В тот вечер каменщики Круглякова ходили пасмурные.

— Помнишь, — сказал Самоедову бригадир, — боялся ты, что меня к знамени приковали? Плохо приковали! Сумел ты…

— Вася! — крикнул Русов.

Самоедов встал.

— Ты куда? — насторожился Илька.

— В школу пора, — ответил он.

В десятом часу каменщики забеспокоились. Самоедова не было. Не пришел он и в одиннадцать, и в двенадцать часов. Уже умолкло радио, пожелав слушателям доброй ночи, а каменщики не ложились. С каждой минутой росла уверенность, что парень сбежал. Кругляков втайне ругал себя за обидные слова, сказанные Самоедову. Но сейчас это раскаяние не имело никакого значения. Надо было что-то предпринимать.

— Где искать будем? — спросил Вася, хотя понимал, что без помощи милиции найти Самоедова почти невозможно. Он мог уехать на любой электричке в Ленинград, мог забраться в поезд дальнего следования и направиться в другой город.

— Подождем еще, — сказал Русов.

— Нет! — возразил Илька. — Надо обойти поселок. Может, он выпил с горя, валяется где-нибудь в канаве.

— Какое у него горе! — вспылил Кругляков. — Знамя у нас отобрали? Так он по этому поводу и не почешется!

Никто не решился защищать Самоедова. Но и сидеть сложа руки каменщики не могли. Они наметили маршруты, вышли на улицу и разбрелись в разные стороны.

Шел второй час ночи, когда они поодиночке вернулись в общежитие. Сели за стол. Никто ни о чем не спрашивал — все и так было ясно.

Вдруг скрипнула входная дверь. Из коридора донеслись осторожные шаги, и в комнату вошел Самоедов.

Будь он пьян, избит или гонись за ним хоть вся поселковая милиция, каменщики не удивились бы. Но то, что они увидели, заставило их замереть. Самоедов держал на плече знамя, то самое переходящее красное знамя, которое сегодня утром передали в другую бригаду.

— На, держи! — с гордостью произнес Самоедов и протянул знамя Круглякову. — Из-за меня потерял ты его! Согласен! Но зато я тебе его и возвращаю! Квиты мы, бригадир!

И Вася и каменщики ничего не понимали. Они хлопали глазами и смотрели то на Самоедова, то на знамя.

— Держи, — повторил Самоедов. — И не думай — занятия я не пропустил. Написал контрольную по алгебре и махнул к ним в поселок.

— Украл? — еле слышно спросил Вася.

Самоедов ничуть не смутился.

— Крадут деньги, вещи, — ответил он. — А знамя отвоевывают! Вот я его и того… с применением военной хитрости!

Странное, двойственное чувство охватило каменщиков. С одной стороны, налицо был вопиющий, неслыханный факт: член их бригады совершил кражу. И не обычную кражу! Он уворовал знамя у бригады — победительницы соревнования. А с другой стороны, было в этом воровстве что-то наивное, детское. Самоедов пошел на воровство не из корыстных целей, а ради того, чтобы загладить вину.

— Натворил ты дел! — после долгого молчания сказал Русов. — Разве так отвоевывают знамя?

— А как же? — без прежней уверенности спросил Самоедов. — Они нас процентами забили, а мы их хитростью.

Долго думали, что делать дальше. Потом свет в комнате погас. Каменщики со знаменем вышли на улицу. Электрички еще не ходили. До другого поселка было километра четыре.

Бежали почти всю дорогу. А на рассвете знамя вновь заняло свое место — в красном уголке общежития соседней бригады.

Это был последний проступок Самоедова.

Весна пришла ранняя и дружная. Солнце поднатужилось и в две недели согнало снег.

6 апреля бригада отпраздновала день рождения Самоедова. Исполнилось ему шестнадцать лет. В этот день он изменил прическу: зачесал челку назад. Теперь ничто не отличало его от товарищей. Правда, был он на шесть лет моложе других. Но внешне это проявлялось мало: прошлые годы оставили свой след.

В середине апреля вернулось в бригаду переходящее красное знамя. Принимая его, Кругляков улыбнулся с чуть приметной лукавинкой. Каменщики обменялись быстрыми взглядами. Вспомнили они, как однажды ночью принес Самоедов знамя в комнату. Этот случай навсегда остался для других тайной.

Вспыхнуло красными флагами Первое мая. Ранним утром потянулись на станцию жители поселка. Вышли на улицу и каменщики. Как и год назад, беззаботно пиликал на гармошке Дмитрий Русов. Илька Карасев вдевал Самоедову в петлицу праздничного пиджака бумажный цветок. Вася Кругляков нес знамя.

Они подошли к новому трехэтажному дому. В прошлом году в мае здесь стояли голые кирпичные стены первого этажа. А теперь нарядный светлый дом смотрел на улицу теплыми, обжитыми окнами. Виднелись белые занавески, цветы, шторы. В одном окне, приплюснув носик к стеклу, торчало забавное любопытное детское личико. Девочка махала маленьким флажком и кричала что-то, беззвучно открывая ротик.

— А ведь дом-то наш! — сказал Илька.

— И новый жилец нас приветствует! — добавил Русов. — Вон флажком машет!

— Дай ка я ей отвечу! — сказал Самоедов и протянул руку, чтобы взять у Круглякова знамя.

Вася передал ему знамя. Самоедов расправил его, помахал девочке алым полотнищем и понес знамя по праздничной, оживленной улице поселка.