Ружье у Григория Петровича было такое, что все местные охотники с завистью глядели вслед, когда он рано поутру выходил со двора и, вскинув трехстволку на плечо, направлялся к лесу.

— Где приобрел? — спросил как-то у него дед Евсей, восхищенно осмотрев два ствола шестнадцатого калибра и узкий нарезной канал, предназначенный для стрельбы винтовочными пулями.

— Подарок, дед, подарок, — ответил Григорий Петрович. — Видишь, вот и дарственная надпись.

Дед прищурил глаза и прочел на серебряной планке, привинченной к шейке ружья: «Сержанту Чебрецову Григорию Петровичу за снайперский выстрел 25 апреля 1945 года. Генерал-майор Прохоров». Чуть пониже поблескивала еще одна планка. «Объявляем благодарность за снайперский выстрел 23 августа 1959 года. Директор «Металлостроя» Прохоров».

— Выходит, ты — снайпер? — недоверчиво спросил дед.

— Выходит…

— А что же это, примечаю, пустой ты из леса ворочаешься? — ввернул дед ехидный вопросик. — Снайпер да с таким ружьецом весь бы совхоз дичью завалил!

— У вас рыбы хватает! На что вам дичь? — добродушно ответил Григорий Петрович и зашагал к лесу.

Старый Евсей потоптался в раздумье на пыльной дороге, потом поддернул пестрые от присохшей рыбьей чешуи штаны и пошел к соседу — Куприянычу. Они долго судачили про удивительное ружье, про Григория Петровича, приехавшего в Тумишки провести летний отпуск, про его охотничьи неудачи.

Двум старикам, руководившим в совхозе рыболовецкими бригадами, было непонятно, как это так получается: каждый день бродит человек с ружьем по лесу, а ни кабана, ни утки не добудет. Евсей и Куприяныч хорошо знали литовские леса, не раз бродили со старыми берданками по густым приозерным зарослям и никогда пустыми не возвращались. А тут на тебе!.. И зародилось у стариков сомнение.

— Может, дурачил он тебя с надписями! — сказал Куприяныч.

— Кто его знает! — ответил Евсей. — Человек новый — в душу не влезешь. Только за ружье обидно… В хорошие бы руки его…

Однажды в воскресенье старики собрались на охоту. С утра приготовили ружья, патроны, сумки для дичи. Пообедав, они спустились к озеру и пошли тропой к дальнему перешейку между двух озер Самавы и Заброды. Там, в десяти километрах от Тумишек, было утиное царство. Озера соединяла речушка, поросшая редким камышом. По этой протоке беспрестанно прогуливались стаи рыбьей молоди. Здесь-то и раскинулось утиное царство.

Куприяныч и Евсей решили засветло добраться до перешейка, построить там шалаши и дождаться прилета уток на вечерней зорьке.

Было часов восемь, когда охотники, связав макушки прибрежных осинок, соорудили нечто вроде двух шалашей. Один стоял на берегу Самавы, другой метрах в ста — у Заброды. Из шалашей хорошо просматривались озера и речушка с камышами.

Старики перекурили и, разойдясь, улеглись в шалашах, выжидая уток. Наступила звонкая вечерняя тишина. Солнце уже зацепилось за высокую ель на западном берегу озера. С востока пахнуло свежестью и росой.

«Быть туману», — подумал дед Евсей и потрогал полушубок, предусмотрительно прихваченный на охоту. Мысль о тумане обеспокоила деда. Туман мог помешать охоте. Все зависело от того, когда он окутает речку и озера: если до зорьки, то прощай утки — их и не увидишь!

Сумерки надвигались незаметно. Тумана еще не было. С минуты на минуту могло послышаться посвистывание утиных крыл. Дед Евсей воткнул в мягкую землю низкую рогатину, бесшумно опустил на нее ствол берданки и посмотрел на старенькую, сбитую мушку. В памяти всплыло ружье Григория Петровича. Евсей вздохнул и уставился в темнеющее небо.

Над дальним концом озера он приметил быстро приближающуюся точку. «Кряква», — безошибочно определил старик и чуть повел стволом. «Моя будет!» — подумал он и краешком глаза покосился в сторону своего напарника.

В этот миг из шалаша Куприяныча выбросило облачко сизого дыма. Хлестнул неожиданный выстрел. Вслед за ним над озером раздался визгливый крик старика:

— Держи-и-и!

Евсей оторопело привстал на колени. Мимо него пугливой тенью мелькнул крупный зверь. Дед дернул берданку и, не целясь, ударил по волку утиной дробью. Тот на бегу повернул голову и злобно лязгнул зубами.

— Держи-и-и! — в свою очередь азартно заорал Евсей.

Будто в ответ на его отчаянный крик, с того берега речки отрывисто громыхнул третий выстрел. Волк круто забрал вправо и, загребая лапами прошлогодние листья, уткнулся головой в куст.

Когда Григорий Петрович, перейдя вброд неглубокую протоку, появился у куста, оба старика сидели на корточках и рассматривали белые, оскаленные клыки зверя.

— Готов? — спросил Григорий Петрович.

— Уложил… Ничего не скажешь! — сконфуженно пробормотал Евсей. — Теперь можешь третью метку на ружье делать.

— От имени совхоза, что ли? — пошутил Григорий Петрович.

— А хоть бы и так — мы оба подпишемся: снайпер — сами видели. Так и обозначим: убил, мол, овцееда. Под самую левую лопатку вдарил. Одним разбойником меньше в Литве стало…

— Ты моих заслуг не занижай! — продолжал шутливым тоном Григорий Петрович. — Этот — четвертый в ваших лесах. И доказательства могу представить.

Старики переглянулись.

— Ишь, ты! — удивился Куприяныч. — А что же ты все-таки утятинкой или кабанинкой не побалуешься?

— А зачем безобидную птицу или зверя бить? Что нам, еды не хватает?

— Так-то оно так… — неудовлетворенно протянул Куприяныч.

— И потом, — помолчав, добавил Григорий Петрович, — зарок у меня дан…

Дед Евсей с любопытством уставился на Григория Петровича и приготовился слушать, но чуткое ухо старика уловило далекий посвист птичьих крыльев. Он приглушенно цыкнул и обернулся к протоке. Куприяныч схватил лежавшую рядом берданку и тоже глянул на речку. Внизу клубился туман. Редкие камышинки смутно чернели в белесом месиве. Где-то невдалеке с шумом опустилась на воду утиная стая. Деловито и самодовольно крякнул селезень. Но ни его, ни уток не было видно. Туман густел с каждой минутой.

Старики решили заночевать у озер, надеясь, что утром охота будет удачнее. Григорий Петрович согласился до зорьки подремать с ними у костра.

— Зачем у костра! — возразил дед Евсей. — Пойдем на Берлин. Там и нары удобные, и печки есть.

Метрах в трехстах от перешейка начинался крутой подъем на высокий лесистый холм, сплошь изрытый когда-то добротными землянками, сохранившимися со времен войны. Здесь в 1944 году зимовал партизанский отряд. На стволах многих деревьев был высечен призыв: «На Берлин!» Местные колхозники, отправляясь за перешеек, говорили обычно, что идут «на Берлин».

Вскоре в одной из землянок весело затрещал огонь. В проржавевшей бочке из-под бензина заметалось пламя. Трубы были такими ветхими, что просвечивали, как решето. Но тянуло исправно и дым не ел глаза.

Расселись на чурках. Помолчали. Чтобы навести Григория Петровича на разговор, Евсей рассказал заученную наизусть байку о том, как при царице Екатерине их праотцев-староверов выселили из России в Литву. Потом Куприяныч поведал пару рыбачьих небылиц. Но Григорий Петрович все молчал. Наконец Евсей не выдержал — задал накипевший на языке вопрос:

— Что это ты жалостливый такой — даже дичь не бьешь? На фронте, небось, и людей на мушку брал — недаром снайпером зовешься. Так я понимаю…

— То — фронт, дед! Дело это особое… Там стреляешь — и знаешь: в кого бы ни угодила пуля, — тот и волк. И никаких сомнений! Раз по нашей земле с оружием бродит, — значит, волк. И рука ни разу не дрогнула. Правда, мысли приходили всякие, особенно под конец войны, — думаешь, что же это за существо было: настоящий волк или из тех, кто поневоле клыки скалит? И не то чтобы жалость, а раздумье берет. Ведь люди вокруг: с головой, с мозгом — мыслящие люди — и вдруг война! Я по профессии учитель… Мне бы знания в головы вкладывать, а я пули в них вбиваю. Разве не парадокс?

— Какой пардонс! — возразил дед Евсей. — Тут и извиняться нечего. С волками жить — по-волчьи выть! С ними только так и надо: на силу — силой.

— Ты прав, дед! Но как бы там ни было, а из всех своих выстрелов я больше всего горжусь вот этими! — Григорий Петрович похлопал ладонью по шейке ружья с двумя серебряными планками. — Счет небольшой: всего два выстрела, а цены им нету!

Пламя вырывалось из разъехавшихся швов бочки. Рой искр бесновался в прохудившихся трубах. По землянке метались призрачные тени. Пахло разогретой землей, сырым деревом и фронтом…

* * *

Было это в предместьях Берлина. Дивизия генерала Прохорова окружила небольшое местечко, в котором засела крупная воинская часть гитлеровцев. Несмотря на безвыходное положение, они отчаянно сопротивлялись, надеясь, что к ним на помощь прорвутся отступившие войска, находившиеся в трех километрах от местечка.

Генерал Прохоров предвидел такую возможность и все-таки не торопился с решительным штурмом. Наступило 25 апреля 1945 года. Конец войны был так близок, что не хотелось подвергать опасности ни одного солдата дивизии. Гитлеровский рейх уже разваливался под ударами наших войск. И каждый командир отчетливо понимал, что последние удары надо наносить с наименьшими жертвами.

Сержанта Чебрецова — лучшего в дивизии снайпера, вызвали к генералу под утро. Предохраняя оптический прицел винтовки, Григорий Петрович пробрался узким проходом в полуразрушенный подвал.

— Садитесь! — сказал генерал и кивнул на стул. — Сегодня перед вами будет непривычная цель. Вы, я надеюсь, уже ознакомились с обстановкой?

— Так точно! — ответил Чебрецов. — Осмотрел местечко с церкви и выбрал три удобных для ведения огня позиции.

— Очень хорошо! А не заметили ли вы самую высокую точку населенного пункта?

— Это водонапорная башня.

— Отлично!

Генерал любил, чтобы его приказания исполнялись сознательно. Он не скупился на слова и, когда позволяла обстановка, избегал коротких приказных фраз.

— Так вот… Перед вашим приходом у меня «гостил» пленный. Оттуда… — генерал сделал жест в сторону окруженного местечка. — Он пробирался к своим… так сказать, на «Большую землю». Гитлеровцы при отступлении потеряли все рации. Поэтому наладить радиосвязь они не могут. Пришлось им посылать солдат. Таких посланцев, как нам стало известно, было двое. Попался один, — значит, второму удалось проскользнуть. А передать им поручили одно и то же: если к утру над водонапорной башней будет висеть белый флаг, — значит, отступившим войскам следует ударить в направлении местечка, чтобы помочь гитлеровцам выйти из окружения. Расчет простой — ввести нас белым флагом в заблуждение, а затем, когда мы будем ждать парламентеров, — нажать неожиданно с двух сторон и прорвать наш заслон.

Штаб уже разработал контрмеры. Причем весь наш план построен на вашей меткости.

— Мне поручается сбить флаг? — догадался Чебрецов.

— Да! Но это еще не все! Как только на рассвете вы увидите флаг — а вы его должны увидеть раньше противника, потому что будете к флагу гораздо ближе, — мы начнем операцию. Ваша задача — сбить флаг и не дать гитлеровцам возможности вновь вывесить его на башне.

Преимущества этой операции вам объяснять не надо: мы сохраним десятки, если не сотни, жизней солдат и офицеров дивизии. И еще одно: по данным разведки, гитлеровское командование может бросить на выручку окруженным только две части, сформированные на днях из юнцов. Перемолоть их — не велика для нас слава. Пусть живут! Может быть, людьми станут… Так что ваш выстрел на этот раз будет мирным выстрелом. Он принесет жизнь, а не смерть.

— Разрешите выполнять задание? — спросил Чебрецов, вставая.

— Выполняйте!

Ночь была темная, беззвездная. Ветер посвистывал в пробитых стенах церквушки. В местечке — ни огонька. Смутно угадывались очертания домов. Водонапорная башня стояла темным бесформенным пятном, возвышавшимся над другими постройками. До нее было метров триста.

Выверив прицел и перезарядив винтовку, Григорий Петрович прилег у самого пролома в стене на кучу обрушившейся с потолка известки. Медленно текло время. Чебрецов не волновался, но чувствовал, что сегодня он как-то по-другому ждет той секунды, когда надо будет, задержав дыхание, плавно нажать на спусковой крючок. В то утро он не смог объяснить это совсем новое чувство. Оно было легким и даже радостным. Снайпера не огорчало, что после выстрела по флагу его счет не увеличится. Он понимал: этот, как его назвал генерал, мирный выстрел стоит больше, чем все прошлые выстрелы.

Флаг появился, казалось, сам собой. Первый незаметный проблеск раннего утра пролетел над местечком, и Чебрецов увидел в оптический прицел колышущееся на фоне башни серое пятно. Прежде чем стрелять, надо было определить, как прикреплен сигнал, увидеть древко, к которому привязано белое полотнище.

Наконец глаза снайпера различили толстый железный прут, воткнутый в щель между кирпичами у самой крыши.

Это открытие поразило Чебрецова. Срезать пулей толстый металлический прут — задача почти невыполнимая. Как же сбить флаг? Раздумывать было некогда. Григорий Петрович представил себе вражеских наблюдателей, которые шарят биноклями по местечку, ожидая рассвета. Еще минута-другая, и белое полотнище будет видно на любом расстоянии!

Снайпер вскинул винтовку и прицелился в трещину между кирпичами, зажимавшими прут. Выстрел гулко раздался под сводами церкви. С потолка обвалился новый слой штукатурки. Чебрецову засыпало глаза. Пока он, отчаянно ругаясь, протирал их рукавом, с запада донеслось близкое перестукивание пулеметов и автоматов.

Облако белой пыли осело. Григорий Петрович, не таясь, высунулся из пролома. Флага на башне не было. А грохот боя все нарастал. Выполнялся план генерала Прохорова: солдаты вели ураганный огонь, чтобы окруженные приняли ложную шумиху за настоящую схватку.

Чебрецов занял прежнюю позицию. Но никто из гитлеровцев не пытался вновь вывесить флаг. Они были уверены, что сигнал замечен и отступившие накануне войска пробиваются на помощь. Сконцентрировав свои силы в кулак, воинская часть ринулась из укрепленного местечка. Фашистам дали возможность выйти в поле, отрезали от укрепленного пункта и взяли в клещи. Они сдались без боя…

В тот же день генерал вторично вызвал Чебрецова и вручил ему ружье с дарственной надписью.

— Я наградил бы вас боевым оружием, — сказал он, — но войны осталось на неделю, а там вы опять учительствовать станете — на что вам пистолет! Дарю вам охотничье ружье. Но уговор — бить только по волкам, а то с вашим глазом и дичи на Руси не останется!

— Есть бить только по волкам! — ответил снайпер. И, встретив одобрительный взгляд генерала, попросил: — Разрешите мне открыть новый счет — счет мирных снайперских выстрелов!

Генерал подумал.

— Хорошо! Можете считать сегодняшний выстрел первым в этом счете. А вот вам и документ об открытии мирного счета. — Генерал подал Чебрецову белый флаг, сбитый снайпером с башни.

* * *

Минуло четырнадцать лет. Зимой ружье висело на стене рядом с белым флагом и сонно смотрело на Григория Петровича, а летом вместе с хозяином отправлялось бродить по лесам. Стреляло оно только по серым разбойникам. Даже в медведей Григорий Петрович целился неохотно. Неуклюжие, с виду добродушные и покладистые звери чаще всего отделывались испугом. Услышав посвист смерти где-нибудь около уха, они бросались прочь, подгоняемые веселым, раскатистым окриком охотника. Зато ни один волк, попав на мушку, не возвращался в свое логово. Григорий Петрович стрелял по ним с любой дистанции.

Каждый год Григорий Петрович менял место отдыха. Летом 1959 года он уехал на Урал и снял комнатку в одной деревеньке, раскинувшейся в предгорьях главного хребта на берегу быстрой, но неширокой речки. В окрестностях было много пещер. Григорий Петрович не любил мрака подземелий, он побывал в них только однажды, да и то в тот день, когда в деревне поднялся переполох: пропали пятеро местных ребятишек. Это случилось не в первый раз. Колхозники знали, что ребят надо искать в пещерах. Но все же родители пропавших волновались. Ходили слухи, что нижние галереи пещер тянутся на десятки километров. Мало ли какие несчастные случаи могли произойти там с ребятишками.

Все обошлось благополучно. Заблудившихся в лабиринте исследователей разыскали и с факелами развели по домам. По дороге их отчитали как следует, а кой-кому достались и подзатыльники. Но ребята шли героями. Чувствовалось, что не пройдет и недели, как они вновь заберутся под темные гулкие своды.

— Надо бы заколотить вход, — предложил кто-то.

Но, во-первых, вход был не один, а во-вторых, кому охота заниматься пустяками. И о пещерах скоро позабыли.

Григорий Петрович по своему обычаю вставал с солнцем, переправлялся через реку и без устали лазал по прибрежным осокорям в поисках волчьих выводков. С каждым днем он поднимался все выше по реке. Место было безлюдное, глухое. Иной день ни один человек не попадался ему навстречу. Но однажды, дойдя до крутого поворота реки, он с удивлением увидел целый палаточный городок. На берегу расположилась большая партия геологов и саперов.

В этом месте река огибала гору. Скалы нависали над говорливым потоком. А вверху буйствовали заросли диких кустов.

— Что нашли, разведчики недр? — спросил Григорий Петрович, поздоровавшись с обедавшими у костра геологами.

— Это находка давняя, — ответила молодая женщина. — Руки только не доходили до нее. — Она указала на гору.

Григорий Петрович заинтересовался. Он преподавал в школе географию и больше всего любил проводить уроки о полезных ископаемых. Встреча с геологами могла открыть ему какую-нибудь интересную историю.

— Расскажите, если не секрет! — попросил он.

Секрета не было. Лет пять назад здесь обнаружили магнитную руду. Но запасы ее оказались небольшими. Поэтому тогда добывать руду не стали. А сейчас снова вернулись к месторождению. Привлекало к нему то, что, по предварительным сведениям, добычу можно было вести открытым способом. Для проверки к безымянной горе выслали геологов и саперов. Им поручили снять верхние напластования, прикрывающие руду.

С того дня Григорий Петрович зачастил в палаточный городок. Об открытом способе добычи он знал только по рассказам и рисункам. И всякий раз, когда речь на уроке заходила об ископаемых, которые прямо с поверхности земли загребает ковш экскаватора, он чувствовал себя неловко перед ребятами. Теперь он мог восполнить свой пробел — от начала до конца проследить весь процесс подготовки к добыче руды открытым способом.

Через неделю вершина горы была нашпигована взрывчаткой. Аммонал заложили с таким расчетом, чтобы вскинутая взрывом порода не обрушилась в реку и на палатки. От каждого взрывателя бежали две проволочки. У реки они соединялись в один довольно толстый электрический кабель, который, перескочив по вехам над водой, тянулся в палатку. По сигналу электрическая искра побежит оттуда по проводам и одновременно воспламенит все запалы. Условились о сигнале: после третьей красной ракеты минер должен включить ток.

С утра гору оцепили. На тропинках вывесили предупреждающие объявления. Но эти предосторожности казались излишними. Ни на реке, ни в ближайших лесах не было ни души. Даже птицы улетели, будто почувствовали опасность.

Григорий Петрович отошел по берегу метров на двести от лагеря геологов. Отсюда открывался прекрасный вид на безымянную гору и речку, серебряным поясом сверкавшую у подножия. Буйная зелень диких кустов густой всклокоченной шапкой прикрывала вершину горы, и только в одном месте чернела плешина голой земли. Года три назад кто-то развел тут костер и огонь спалил ближние кусты. Из лагеря геологов эта плешина была не видна.

Чебрецов присел на пенек, положил ружье на колени. Ждать оставалось недолго. Через несколько минут взрыв сбросит с горы зеленую шапку вместе с пластами пустой породы. И веками прятавшийся от людей железняк очутится на поверхности. Греби его хоть лопатой!

С сухим треском взлетела первая ракета.

Отстегнув кожаную крышку футляра, Григорий Петрович поднял фотоаппарат. Солнце заливало и гору, и речку, и палаточный городок. Объектив впитывал это разнообразие красок и форм, переворачивал и показывал их Чебрецову в уменьшенном, резко очерченном виде. Стекло отражало все, каждую мелочь: и вехи над водой, и электрический кабель, и мелкую речную рябь, и темную, выгоревшую полянку на горе́.

Взмыла вверх вторая ракета.

Чебрецов приготовился сфотографировать момент взрыва. Он еще раз проверил фокус и заметил в кустах у плешинки какое-то движение. Что-то мелькнуло, кусты раздвинулись, и на полянку вышел мальчишка. За ним второй с красным флажком, третий, четвертый… А кусты все шевелились — кто-то еще пробирался сквозь них.

Фотоаппарат выпал из рук и, звякнув, ударился о пень. Григорий Петрович растерялся. Он вскочил и бросился к лагерю, но сразу же понял, что добежать не успеет. Тогда он открыл рот. Ему хотелось крикнуть так пронзительно и страшно, чтобы все геологи и подрывники вздрогнули и замерли, услышав нечеловеческий вопль. Но вместо крика из пересохшего, сжатого ужасом горла раздался лишь хрип. Чебрецов отчаянно замахал руками, чтобы привлечь чье-нибудь внимание. В левой руке он держал ружье и, размахивая им над головой, случайно ударил по уху прикладом. Боль, как запал в заряде, взорвала оцепеневший от страха мозг. Бывший снайпер увидел спасение.

Плашмя упал он на землю и прицелился в кабель, висящий над рекой. Третья красная ракета уже порхнула к небу, когда громыхнул выстрел из нарезного ствола. Григорий Петрович зажмурился и опустил голову.

Взрыва не последовало. Перерубленный пулей кабель свисал с вехи над водой…

Вечером дом, в котором поселился на лето Чебрецов, посетили две делегации. Первую возглавлял начальник «Металлостроя» — Прохоров. Он срочно прилетел из областного центра расследовать случай. Но виновных не было. Ребята с утра забрались в пещеру. С красным флажком, с факелами и свечами они спустились в нижнюю галерею и долго шли вперед и вперед. А она, как потом выяснилось, выводила на безымянную гору, начиненную взрывчаткой. Выход был узкий. Он весь зарос кустами. Но ребята протиснулись сквозь него и появились на горе́ в самую страшную минуту.

Когда Прохоров вместе с подрывниками вошел в комнату Григория Петровича, тот возился с разбитым фотоаппаратом.

— Здравствуйте! — баском произнес начальник.

— Добрый вечер! — ответил Чебрецов, взглянул на вошедших и вдруг широко улыбнулся. — Здравия желаю, товарищ генерал! — отчеканил он.

Прохоров подошел поближе, узнал бывшего снайпера, взял его за плечи и поцеловал.

— Значит, счет растет? — спросил он.

— Туго! — ответил Чебрецов.

— За один такой выстрел можно своей жизни не пожалеть! — сказал Прохоров и вновь обнял Чебрецова.

Вторая делегация пришла уже к ночи. Это были колхозники и ребята, путешествовавшие по пещере.

— Чем отблагодарить тебя, сынок? — спросила старуха, внук которой верховодил местными мальчишками.

— Подарите мне флажок, с которым вы на гору вышли, — обратился Григорий Петрович к ребятам.

В ту зиму на стене у Чебрецова рядом с ружьем, украшенным двумя серебряными планками, висело уже два флага: один белый — из-под Берлина, второй красный — с Урала…

* * *

Дрова в бочке догорели. Но чайник все еще напевал свою кипучую мелодию. В землянку заглянул серый рассвет.

— Ну вот, и скоротали ночь… — сказал Григорий Петрович. — Я теперь побреду домой, а вам — ни пуха, ни пера! Тумана, кажется, нет! Поохотитесь вволю!

Все вместе подошли к перешейку. Чебрецов попрощался со стариками, подтянул повыше голенища охотничьих сапог и стал переходить протоку.

— Э-эй! — окликнул его Куприяныч.

Григорий Петрович обернулся.

— Подожд-и-и-и!

Чебрецов вышел на берег и остановился. Старики тоже перешли речку.

— Что же вы? Зорька на носу! Утки сейчас прилетят!

— А… Пущай их! — махнул рукой Евсей. — Думаешь, без уток и жить нельзя? Еще как можно! За милую душу…

Втроем зашагали домой по узкой прибрежной стежке.

Лес просыпался. Где-то в кустах пиликнула пичуга. За ней вторая, третья… И вот уже отовсюду зазвучал разноголосый радостный щебет.

Красным околышком огненной шапки приветливо кивнуло из-за горизонта солнце.

Порхнул ветерок. Мирно и спокойно задышало озеро.

Даль была ясна и прозрачна.