Фронт неумолимо приближался. Пионерлагерь доживал последние дни. Было не до сборов у костра, не до соревнований в городки. Ребята хотели поскорей попасть домой. У многих отцы уже ушли защищать Родину. А к Василю Руденко на днях приезжала осунувшаяся, постаревшая мать, и они вдвоем долго плакали, перечитывая короткое сообщение командира части. Василь первый из пионеров лагеря потерял отца.
Дружок Василя — Борька Козлов, который был старше на два года, — теперь не отходил от товарища.
С грубоватой нежностью, неумело, но от всей души он старался утешить Василя. Но что может утешить мальчишку, потерявшего отца? Борька понимал это и сердился сам на себя, на свою беспомощность. За обедом он предлагал Василю свою порцию компота и краснел, чувствуя бессмысленность такого поступка. Когда Василя посылали в наряд на кухню, Борька вызывался идти на работу вместо него. И опять получалось как-то неловко.
Наконец, не выдержав тоскливого, измученного взгляда товарища, Борька сказал ему:
— Василек! Хочешь, я буду тебе таким другом… таким… как отец? На всю жизнь! И помогать тебе буду во всем, во всем! Только крикни — и я тут как тут!
Они сидели на скамейке под кленом. Василь держал в руке палочку и бессознательно чертил на земле какие-то линии и завитушки, которые складывались в профиль индейца с тремя орлиными перьями в волосах.
Борька пригнулся и заглянул Василю в лицо. Глаза у него были закрыты, с носа свисала слезинка.
— И вот еще что! — торопливо добавил Борька. — Если крикнуть нельзя, дай мне сигнал: пришли такого индейца на бумажке. Тебе нарисовать его — что плюнуть! Чирк — и готово! Я знаю: у тебя все тетрадки в индейцах… А я как получу сигнал, так к тебе на выручку! Договорились?..
Через два дня фашистские танки вновь прорвали линию обороны и устремились по шоссе на восток.
Всю ночь мимо пионерлагеря шли на запад воинские части, срочно переброшенные командованием Красной Армии к месту прорыва.
На рассвете начальнику пионерлагеря позвонили из города и сообщили, что к обеду прибудут автобусы за ребятами. Чтобы не тревожить пионеров, им пока ничего не сказали. Но уже к утренней линейке это известие облетело ребят, и они выстраивались по отрядам без обычной веселой суетни и шуток.
Флаг стал медленно подниматься по мачте над трибуной. На территории лагеря все стихло, только от дороги, пролегавшей рядом с лагерной оградой, доносился размеренный, тяжелый гул — шла пехота.
И вдруг громкий голос долетел до замерших перед трибуной пионеров:
— Смир-р-р-но! Равне-е-ние — на флаг!
Все посмотрели на дорогу. Мимо лагеря торжественным маршем, повернув головы влево — к флагу на мачте, проходили красноармейцы. Командир, отдавший команду, отшагал метров десять, четко печатая шаг, потом остановился, козырнул ребятам и, расправив лихие усы, пошел дальше.
Почесть, отданная воинами пионерскому флагу, взволновала всех. Ребята дружно замахали красноармейцам руками.
На трибуну взошел начальник лагеря.
— Товарищи! — как к взрослым, обратился он к пионерам. — Сегодня мы прощаемся с лагерем. Фашисты ломятся в дверь. Прежде чем снова отдыхать и веселиться, их надо остановить и вышвырнуть вон! И их остановят и вышвырнут наши воины! Давайте поможем им! Давайте подарим знамя красноармейцам, которые сейчас приветствовали лагерный флаг!.. Знаменосцы, вперед! Вынести знамя!
Борька Козлов и два его помощника выбежали из строя и вынесли знамя. Пионеры перестроились в походную колонну и по обочине дороги, забитой красноармейцами, стали догонять командира с, буденновскими усами.
Ребят расхватали по рукам. Строй бойцов сбился. Красноармейцы и пионеры смешались. Полк приостановил движение. Подошел усатый командир с двумя «шпалами» в петлице.
— Смирно! — крикнул начальник лагеря. — Товарищ командир! Просим вас принять пионерское красное знамя. Пусть оно напоминает вам о детях нашей Родины и помогает сражаться с ненавистным врагом!
Командир погладил усы, посмотрел на пионеров, на бойцов, вытянулся по команде «смирно», торжественным шагом приблизился к Борьке и, опустившись на колено, поцеловал уголок знамени…
Ровно в час дня с запада долетела канонада. В половине второго пришли автобусы. В два часа лагерь снялся с места. А через пятнадцать минут над дорогой, по которой гуськом шли машины с ребятами, вихрем пронесся косяк транспортных фашистских самолетов. Они обогнали автобусы, развернулись и пошли назад. А с неба, как пауки по невидимой паутине, заскользили вниз парашютисты-десантники.
За косяком транспортных самолетов над дорогой, строча изо всех пулеметов и пушек, пролетели «мессеры». Передний автобус выпустил хвост дыма, припал на левые скаты и, болезненно взвизгнув тормозами, встал поперек дороги. Из обеих дверей повалили испуганные ребята.
— В поле! В поле! — закричал начальник лагеря. — Ложитесь на землю!.. В поле!
Другие автобусы тоже остановились. Пионеры бросились кто куда. Василь и Борька бежали рядом, пока их не накрыл прилетевший невесть откуда снаряд. Василя отшвырнуло в заросли молодого осинника, а Борька почувствовал, что его подбросило в воздух и больно стегнуло по плечу…
Поместье Отто Шиплера издавна носило очень неблагозвучное название, которое в переводе на русский язык означало свинарник. Соседние юнкеры окрестили его так потому, что в поместье никогда не было порядка. Шиплер большую часть времени проводил в городе по делам фашистской партии и вел хозяйство спустя рукава.
После ухода Шиплера в армию за дела взялась его жена — фрау Эльза. Через год поместье преобразилось и даже получило новое название — «Лига наций».
Фрау Эльза гордилась таким названием. Это она первая решила использовать на сельскохозяйственных работах бесплатные руки подростков, попадавших в концлагери со всех концов Европы. Больше того, начитавшись писем мужа, в которых тот с нескрываемым страхом писал о русских партизанах, о тайных организациях, действовавших на оккупированной гитлеровцами территории, фрау Эльза с самого начала сделала для себя серьезные выводы. Она отбирала для работы в поместье мальчишек разных национальностей не старше четырнадцати лет.
Среди десятков маленьких рабов были чехи, поляки и даже французы. Вот почему юнкеры стали называть поместье Шиплера «Лигой наций». Они удивлялись и завидовали фрау Эльзе, которая с удовольствием рассказывала о новых порядках, заведенных в поместье.
— У мальчишек сил, безусловно, меньше, чем у взрослых, — нараспев говорила она, подражая плавному елейному голосу местного проповедника. — Но, во-первых, это легко окупается временем, которое они работают. И, во-вторых, это гарантирует от всяких неожиданных неприятностей. Мальчишки бунт не подымут. Тем более, что говорят они на разных языках.
Так попал к ней и Василь Руденко.
Маленькие пленники встретили его с полным безразличием. Замученные, забитые, они давно потеряли всякий интерес. Их трудно было удивить или взволновать чем-нибудь. Это были автоматы, не способные ни улыбнуться, ни расплакаться.
Они твердо знали, что не завтра, так послезавтра их выволокут из сарая за ноги и зароют в дальнем углу фруктового сада.
И это не особенно тревожило их. Слишком тяжела была жизнь, чтобы бояться смерти.
А Василь еще не утратил человеческих чувств. Правда, он был уже не тем веселым, жизнерадостным пареньком, каким приехал летом 1941 года в пионерский лагерь. Но все же силы его не были сломлены до конца, не совсем исчезла вера в будущее.
Как он попал в плен, Василь не знал. Он очнулся вечером около осинника, в который его забросило взрывной волной. Вокруг стояли солдаты в незнакомой форме. Один из них лил из котелка воду на его голову. Василь сел и огляделся. У дороги дымил перевернутый, обгоревший автобус. Других машин не было. Отовсюду раздавалась чужая речь. Кто-то поставил его на ноги и потащил за шиворот.
А потом… Потом потянулись месяцы кошмаров. Выжил Василь только благодаря постоянной заботе старших товарищей по несчастью. В какой бы лагерь ни попадал он, пленные везде поддерживали его, как могли.
В поместье Шиплера поддержки ждать было не от кого. Здесь Василь очутился в таком положении, когда от него самого потребовалась поддержка. И он это понял, как только вошел в тесный, темный сарай и увидел болезненные, старческие, тупые лица ребят.
Василя заставили убирать скотный двор. Старший сын фрау Эльзы — рыжий детина с толстыми двойными стеклами очков — привел его в коровник, пнул ногой в железную тачку, показал на вилы, на грязную вонючую солому, а затем поманил Василя пальцем и зашел за угол двора. Василь последовал за ним. Здесь в аккуратно сложенных кучах прел навоз.
Убедившись, что Василь понял, в чем будет заключаться его ежедневная работа, рыжий снова привел его в коровник. В дальнем стойле стояла бурая корова. Она недавно повредила ногу, и ее временно не выгоняли в поле. Рыжий подошел к ней, наклонился, ткнул пальцем в вымя, потом — в свой открытый рот, указал на крюк, вбитый в стену коровника, и сделал жест, будто вешает Василя. После этого рыжий невесело рассмеялся и ушел, а Василь взялся за вилы.
В пять часов прозвенел колокольчик. Василь не знал, что это означает. Но он увидел ребят, которые бежали к сараю, и понял, что ему надо идти туда же. Когда он подошел, появился рыжий. Он принес полведра какой-то бурой жидкости, краюху хлеба и оставил все это на пороге.
Станислав — черноглазый мальчонка, пригнанный в Германию из Кракова, снял со стены поварешку. Остальные взяли с полки алюминиевые чашки и ложки. Каждому полагалось по одной поварешке жидкости. Если повар ошибался и наливал в ведро чуть больше, — остаток шел тому, кто сегодня разливал суп. Но могло и не повезти. Тогда разливальщик получал меньшую порцию.
Ребята назначали разливальщиков по очереди, и каждый втайне надеялся, что именно в его день супа останется больше, чем всегда. Такое чудо происходило очень редко. А был случай, когда разливальщику вообще ничего не досталось.
Сегодня этот случай повторился. Наверно, по́вара забыли предупредить, что прибыл новый мальчишка.
Станислав привычным глазом сразу определил: супа мало. Бледное лицо его покрылось легкой синевой. Когда очередь дошла до Василя, который последним подошел за своей порцией, на дне ведра ставалось не больше поварешки. Рука Станислава дрогнула, но он все же вылил Василю остатки супа. Никто не смел нарушать установившееся правило. Расправа за это была короткой и жестокой: в порыве отчаянной злости товарищи могли заколотить насмерть.
Василь не сразу догадался, какая произошла трагедия: ни в одном концлагере пленные не устанавливали таких правил. Но, взглянув на Станислава, исхудалой рукой вытиравшего холодный пот с синеватого, мертвенного лица, Василь почувствовал неладное и вдруг понял, что товарищ остался без супа. Василь еще не знал о правиле. Он подумал, что Станислав случайно обделил себя.
— Эй! Так не пойдет! — крикнул он по-русски, а потом заговорил на том языке жестов и смешанных фраз, на котором объясняются узники разных стран.
Мальчишки равнодушно выслушали его горячую речь и продолжали с жадностью глотать похлебку. Даже Станислав не проявил ни радости, ни удивления.
Тогда Василь взял его чашку и отлил в нее половину своей порции. Это было замечено всеми, а Станислав впервые задал Василю вопрос:
Ты — русский?
— Украинец.
— Это все равно… Давно в плену?
— Два года.
— Где был?
Василь стал перечислять названия лагерей. Когда он дошел до Освенцима, все повернулись в его сторону.
— И жив остался? — спросил Станислав.
— Как видишь…
— Напрасно: уже не мучался бы… И суп мне напрасно отдал — без толку, у нас у всех одно впереди…
Станислав ударил босой пяткой в землю, скрестил тонкие восковые пальцы на колене и уставился куда-то вдаль пустым, отсутствующим взглядом.
— Чего ноешь! — сердито сказал Василь. — У вас суп лучше, чем в лагерях, — жить можно.
— На одной поварешке долго не протянешь, — возразил Станислав, не меняя положения. — По две дали только один раз, — когда Москву взяли.
Василь вскочил.
— Кто вам сказал это, дураки! — выругался он. — Москву не взяли и не возьмут! У нас в лагере листовки ходили — там все сказано! Фашистов разбили под Москвой, окружили под Сталинградом и гонят назад! Про траур слышали?
Никто не ответил.
— Гитлер трехдневный траур объявил по армии, которую наши расколошматили! А ты про Москву болтаешь! Нытики вы и паникеры! Умирать собрались! Да вы сами друг друга в гроб вколачиваете! Похлебкой поделиться не могут! Товарищи называетесь! Был бы со мной Борька, мы бы вам показали, как надо в беде выручать друг друга!
Новый звонок возвестил, что обед окончен. Мальчишки опять пошли на работу. Казалось, ничего в них не изменилось: те же устало сгорбленные плечи, опущенные головы, безвольно болтающиеся на ходу иссохшие руки. Но где-то в сознании застряли слова Василя и мерцали маленькой обнадеживающей искоркой…
Поздно вечером, когда рыжий запер снаружи дверь сарая и спустил с цепи трех собак, Иржик — чех из Пльзеня — подошел в темноте к нарам Василя и, с трудом подбирая ломаные русские слова, сказал:
— Мы решили: ты будешь постоянным разливальщиком.
На следующий день в обед Василь вооружился поварешкой и с тайным опасением заглянул в ведро. Ему показалось, что супа было столько же, сколько и вчера. Мелькнула мысль — наливать не по полной поварешке. Но первым протянул свою чашку Станислав. «Ему и вчера мало досталось!» — подумал Василь и выдал полную порцию. Теперь и остальным пришлось наливать по поварешке.
Мальчишки торопливо расходились по углам и принимались за еду.
Василь наполнил и свою чашку. В ведре еще оставалось немного супа.
— Как делить будем? — спросил Василь и постукал ложкой по ведру.
Долго никто не говорил ни слова. Наконец Иржик произнес:
— Ты хозяин — твое дело.
— Хозяева мы все! А я бы лично дал добавку самому слабому — Станиславу.
Опять наступило молчание. И опять его нарушил Иржик.
— Мы тебя выбрали — ты и распоряжайся.
— Станислав! — позвал Василь.
Станислав подошел с чашкой, протянул ее, глядя куда-то в землю. Василь наклонил ведро и осторожно перелил суп.
В эту минуту в сарай влетел крупный волкодав из тех, что охраняли по ночам сад, скотный двор и сторожили маленьких пленников.
Мальчишки закричали, но не от страха перед оскаленными клыками пса, а оттого, что он опрокинул стоявшую на земле чашку Василя. Суп вылился на земляной пол.
Оглушенный криками волкодав сшиб с ног Станислава и бросился из сарая.
Две чашки лежали на полу. Земля быстро впитывала бурую, приправленную кормовой свеклой жидкость.
К вечеру Станислав слег. Его начало лихорадить. Но он крепился. А когда рыжий запер дверь сарая и спустил собак, Станислав упал на нары и застонал. Помочь ему было нечем, и измученные мальчишки уснули.
Василь проснулся от тихих, сдерживаемых рыданий.
— Станислав! — шепнул он.
Рыдания стихли. Василь соскочил с нар, подошел к тому месту, где лежал Станислав, нащупал его мокрое от слез и пота лицо.
— Ты чего? Плохо тебе?
— Это ты все виноват! — почти крикнул Станислав. — Я хотел умереть! Хотел!.. И ничего не было жалко! И не страшно! А ты пришел и… Не хочу! Не хочу умирать!
— А ты и не умрешь, Станик!
Василь присел на нары, обнял пышущие жаром плечи Станислава, подложил свою руку под его голову.
— Не умрешь! — убежденно повторил он. — Наши придут и спасут нас! Мы тебе не дадим умереть! Я завтра две порции в твою чашку налью! Вот увидишь! Ты только не бойся!
Станислав перестал всхлипывать. А Василь гладил его по лицу и думал, какие бы еще сказать ласковые слова. И вспомнился ему Борька Козлов. И повторил Василь Станиславу Борькино обещание.
— Слушай, Станик, хочешь, я тебе буду таким другом, как родной отец?
— А у тебя есть отец? — спросил из темноты голос Иржика.
Василь был уверен, что все спят. Он вздрогнул от неожиданности и прислушался. Из разных углов доносилось поскрипыванье нар: значит, проснулся не только Иржик.
— Отец погиб на фронте, — ответил Василь. — Но зато у меня есть самый близкий друг. Он мне как отец — Борька Козлов…
Василь давно решил, что Борьку разорвало снарядом. Но сейчас он не мог признаться в этом. Ему думалось, что стоит рассказать о смерти Борьки, и не только у ребят, но и у него, у Василя, исчезнет последняя надежда.
— А где он? — спросил Станислав.
— Хе! Если бы я знал, я бы ему индейца послал! — ответил Василь и объяснил: — Это знак такой… Мы договорились: когда мне плохо, я ему рисунок индейца с перьями посылаю. И Борька — тут как тут! Здо́рово! Верно?
Мальчишки не ответили.
Наступившая тишина показалась всем ужасной. Ее нельзя было перенести.
— Говори! Говори что-нибудь! — крикнул Иржик. — Хоть про Борьку, хоть про что хочешь — только говори!
— Могу и про Борьку… Он у нас в пионерлагере знаменосцем был. А знамя мы подарили командиру с буденновскими усами. Знаете Буденного?.. Конечно, нет! Это наш маршал… А я запомнил того командира с усами! Иногда лежу и думаю: придет он со своим полком и освободит всех пленных! И Борька — тот тоже не будет сидеть сложа руки. Вот только, как бы ему сигнал подать?..
Долго и бессвязно говорил Василь, смешивая выдумку с реальными фактами. Но что бы он ни говорил, что бы ни выдумывал, — все было пропитано одной мечтой — вырваться из ада, вернуться на Родину. Этого так хотелось, что в конце концов мысли перестали считаться с действительностью, и Василь, как и два года назад, от всей души снова уверовал в своего наивного индейца. Он уже жалел, что ни разу нигде не нарисовал его. Ведь это знак, и по нему, как по следу, Борька мог найти друга! Василь как-то сразу отбросил прочь былую уверенность в гибели Борьки. И сам Борька перестал быть только Борькой Козловым. В это имя Василь вкладывал сейчас все родное и близкое, всех советских людей. Оттого ему и казалось, что любой из них, увидев индейца с орлиными перьями, поймет сигнал и поспешит на помощь к Василю и его новым несчастным товарищам.
Василь так и сказал мальчишкам:
— С завтрашнего дня начну рисовать индейцев где попало. И вот посмотрите, что будет!
И снова в сарае наступила тишина. Но она уже не так страшила ребят.
— Мне будто получше! — сказал Станислав. — Вот бы еще молочка парного… Мама меня всегда им отпаивала — от любой болезни.
Чувствуя прилив сил, Василь подскочил на нарах.
— А вы не пробовали ночью выбраться из сарая? — спросил он, обращаясь сразу ко всем.
— Один попробовал… На другой день его повесили, — ответил Иржик. — И тебе не советую: молока не достанешь, а повесить — повесят!
Василь вспомнил крюк, на который указывал рыжий, по продолжал расспрашивать.
— А собаки?
— Они привыкли к нам — не лают… И засов нетрудно отодвинуть, — пояснил Иржик. — Мы бы давно убежали, да некуда — везде фашисты… Даже в Праге…
— «Везде, везде»! — передразнил его Василь. — Не везде!.. Кто покажет, как открыть дверь?
— Мишель, — отозвался Иржик. — Он помогал Жану, которого повесили.
Мишель, молчаливый костлявый мальчик из Бордо, со сморщенным, как у старухи, лицом, слез с нар. Василь услышал постукиванье алюминиевой ложки, потом осторожный скрежет металла.
Мишель черенком отодвигал засов. Долго он возился у двери. Василь стоял рядом.
Но вот, щелкнув, засов вышел из гнезда. Чуть скрипнули петли. Василь высунул голову в щель, увидел звезды, вдохнул свежий ночной воздух и проскользнул за дверь. Вдруг кто-то толкнул его в плечи и прижал к стене. В лицо пахнуло горячим дыханием, и у самого носа Василь почувствовал теплую собачью морду. Шершавый язык залепил ему правый глаз. Василь зажмурился, а когда открыл глаза, — вокруг посветлело. Он разглядел собак, но не успел решить, что делать — тяжелый гул пронесся над землей. Он перешел в рев, в свист — и огненная стрела рассекла темень над головой.
Собаки испуганно взвизгнули и разбежались. Василь нырнул обратно в сарай.
— Что это было? — растерянно спросил он.
— Фашисты ракету на Лондон послали, — ответил Иржик. — Фау называется… И пушка эта — тут рядом… Как две рельсы… В горе́ спрятана… Сейчас еще пальнет…
Мальчишки прождали минут двадцать. Все было тихо. Тогда Василь захватил чашку и второй раз проскользнул за дверь…
Командир дивизии генерал Кравченко очень любил своих разведчиков. Он лично подбирал солдат и офицеров для этой трудной профессии, требующей ума, находчивости и смелости. О всяких вопросах, связанных с разведчиками, обязательно докладывали генералу.
В туманное сентябрьское утро 1944 года начальник штаба вместе с другими документами принес генералу рапорт солдата Козлова, который просил перевести его из писарей в разведчики.
Генерал прочитал рапорт и отрывисто спросил:
— Кто такой?
— Мальчишка, товарищ генерал! Семнадцать лет… Окончил десятилетку, пошел добровольцем. С месяц как у нас… Поберечь его надо. Писарем приспособили.
Генерал еще раз просмотрел рапорт. Почерк, как и лицо человека, может сразу вызвать симпатию или, наоборот, не понравиться. На генерала смотрели с листа какие-то упрямые, без завитушек и росчерков буквы. Они не просили, а требовали. Да и тон рапорта отличался суровой прямотой и убежденностью.
Командир дивизии погладил густые усы и коротко приказал:
— Позвать! Посмотрим, что за писарь…
В полдень рядовой Козлов прибыл в блиндаж генерала.
Командир дивизии внимательно осмотрел стройную подтянутую фигуру, замершую у двери. Одно не понравилось ему: губы солдата дрогнули и вдруг расплылись в широкую улыбку, такую радостную, что генерал сдержал себя и произнес совсем не те слова, которые чуть было не сорвались с языка.
— Чему вы так радуетесь?
— Встрече с вами, товарищ генерал!
— Что я тебе — дядька родной, что ли! — недовольно проворчал генерал, неожиданно для себя перейдя на ты.
— Больше, чем дядька! — уверенно сказал солдат. — Вы знамя от меня принимали! Помните, на дороге у пионерлагеря? Я вас по усам узнал!..
В тот же день генерал Кравченко и рядовой Борис Козлов приехали на «виллисе» в штаб одного из полков дивизии и долго стояли вместе с командиром полка — подполковником Громовым перед знаменем, на котором алели язычки пионерского костра.
— С этим знаменем у нас связана одна традиция, — рассказал подполковник. — Как только полк занимает город, населенный пункт или даже какую-нибудь высотку, мы обязательно вывешиваем его в знак победы…
Разведчики тепло приняли Бориса Козлова, — знали: генерал не пошлет к ним кого-нибудь. Их даже не смутило, что Борис из писарской братии, к которой разведчики относились пренебрежительно.
В первом же групповом поиске Борис отличился: бесшумно снял часового у пулеметного дзота, а к двери, ведущей в тамбур, прикрепил мину натяжного действия. Когда разведчики возвращались на свою сторону, позади грохнул взрыв — мина сработала. Больше этот дзот не сделал ни одного выстрела.
А работы для разведчиков прибавлялось с каждым днем. Дивизия с боями продвигалась на запад по побережью моря. Штаб требовал новых данных об укреплениях, о численности и расположении войск, противостоящих полкам дивизии, об огневых средствах противника.
Разведчики разбились на группы по два — три человека и ежедневно уходили за «нейтралку».
Рассчитывая в скором времени совершить крупный наступательный скачок, генерал приказал разведчикам «прочесать» оборонительную полосу гитлеровцев на большую глубину. Речь шла о полутороста километрах.
В дальний поиск направили семь групп из трех разведчиков в каждой. Среди одной «тройки» был и Борис Козлов. Их привезли на прифронтовой аэродром. Ночью самолет оторвался от земли и, набрав максимальную высоту, без огней пересек линию фронта.
Несколько минут полета, вспышка сигнальной лампочки — и три темных комка вывалились из люка самолета.
Разведчики приземлились в лесу и долго разыскивали друг друга в чернильной темноте. Утро застало их в непроходимых дебрях. Сориентировавшись по карте, они вышли к излучине реки, откуда начинался детально разработанный штабом маршрут.
Осень уже проступала повсюду. Хмуро было в лесу. С моря дул холодный ветер, шелестел опавшей листвой. Небо прыскало противным мелким дождем. Нигде не видно ни души, будто люди попрятались в ожидании скорого возмездия.
Первые следы человека увидел Борис. Разглядывая в бинокль открытую луговину, которую необходимо было пересечь, он заметил широкие грязные полосы, ведущие от дороги в лес. Такие следы могли оставить только танки. Ночью они шли по дороге на восток, а утром укрылись в лесу от советских самолетов.
Радист тут же передал в штаб дивизии первые сведения.
Лес кончился. Дальше начиналась низина, поросшая кустарником. За ней тянулась цепочка холмов. Они-то и были основной целью разведки. В штабе думали, что холмы входят в систему крупных оборонительных сооружений. От разведчиков не требовалось точных данных о предполагаемых объектах. Командование понимало, что проникнуть туда не удастся. Важно было установить, действительно ли существуют объекты и где именно, чтобы советская авиация могла нанести по ним сокрушительный удар.
Посовещавшись, разведчики решили ползком преодолеть низину и залечь вблизи холмов. Для натренированных глаз простое наблюдение могло подсказать очень многое. Система караула и дымок кухонь, подъездные дороги и военная форма, частота колючих заграждений и ранги офицеров — все это теперь приобретало первостепенное значение.
Кусты кончились в километре от холмов. Судя по засохшим пенькам и наваленному в кучи хворосту, кустарник раньше рос вплоть до самых холмов. Теперь он был вырублен. Голая болотистая низина хорошо просматривалась. Даже заяц не проскочил бы по ней незамеченно.
Уже одно это обстоятельство настораживало. Гитлеровцы не случайно предприняли такие меры предосторожности.
Обвязав головы и маскировочные халаты пучками пожухлой осенней травы, разведчики залегли за крайними кустами. Три бинокля, приблизив холмы, начали их прощупывать метр за метром.
Первое впечатление было такое, точно разведчиков обманули. Холмы как холмы. На одном, густо поросшем лесом, виднелся невысокий деревянный забор, за ним — белая каменная вилла. К ней вела неширокая асфальтированная дорога, рассчитанная на легковую машину. Вокруг виллы — ни малейшего движения. И только внимательно присмотревшись, можно было заметить девочку. Она раскачивалась на качелях между двух сосен.
— Туз какой-нибудь живет! — шепнул Борис.
— Плевать на него! — ответил один из разведчиков. — Это не интересно!
Соседний холм тоже порос густым лесом. Здесь вообще не было видно ни одного строения. Казалось, ничто на холме не могло привлечь внимания, ничто не вызывало подозрений. И все-таки разведчики отметили на первый взгляд незначительную деталь: лес был рассечен прямой просекой. Она начиналась у вершины и обрывалась, не доходя до подошвы. Деревья по краям просеки не имели ни единого листочка и выделялись на желтовато-зеленом фоне черной каймой.
Несколько часов пролежали разведчики за кустами, но больше ничего интересного не приметили. У холмов не было ни часовых, ни колючей проволоки. Ни одна машина не проехала по дороге, ведущей к вилле. Только один раз из нее показался пожилой человек в штатском костюме. Он подошел к качелям, постоял рядом с девочкой. Потом они вместе погуляли по дорожкам и скрылись в доме.
— Обедать пошли! — буркнул сержант, назначенный старшим группы разведчиков. — Это он моцион перед едой совершал… Пора бы и нам закусить.
Но прошло еще два часа, прежде чем разведчики покинули свой пост. Они отползли в чащу кустов и, перекусив на скорую руку, решили разделиться и скрытно обойти холмы: Козлов — справа, второй разведчик — слева, третий — остался на месте продолжать наблюдения…
Кусты уводили Бориса все дальше и дальше от холмов, а выходить на открытую местность он не решался. Километрах в трех кусты и совсем кончились. Начиналось поле, виднелись обнесенные забором строения: большой деревянный дом, сарай, длинный скотный двор, еще какие-то постройки. За забором желтели на ветках спелые желтые яблоки. Доносился собачий лай.
Борис тщательно осмотрел постройки. В окулярах бинокля отчетливо проступали черепичные крыши, жестяной флюгер, антенна, аккуратно заостренные доски забора. И вдруг бинокль нащупал что-то такое, отчего Борис вздрогнул и на секунду зажмурил глаза. Когда он открыл их, видение не пропало: на заборе была нарисована голова индейца с орлиными перьями, совсем такая, какую когда-то чертил Василек, только одно перо почему-то торчало не вверх, а вниз…
Дневной поиск результатов не дал. Скрытых подходов к холмам не было. Но чутье подсказывало разведчикам, что здесь что-то кроется.
Ожидая темноты, когда можно будет сделать попытку подобраться к холмам поближе, трое разведчиков подробно обсудили историю с индейцем. Козлов рассказал товарищам о последних днях пионерского лагеря, о налете «мессеров» на автобусы.
После налета контуженого и раненого Бориса подобрали, отнесли в машину. Автобусы с ребятами с трудом вырвались из клещей и по проселочным дорогам добрались до города.
Борис очнулся уже в больнице и в другом городе, куда эвакуировалась семья Козловых. О Василе он узнал со слов товарищей только одно — что его искали и не нашли и что, наверное, он погиб.
— Может, и в самом деле погиб, — сказал сержант. — А насчет индейца — это еще не доказательство. В Германии, хоть она и фашистская, Фенимора Купера знают. Ребята, как и у нас, вероятно, бредят следопытами и «кожаными чулками». Какой-нибудь немчонок начитался книжек — взял и нарисовал твоего индейца!
— Каждый рисует по-своему! — возразил Борис. — Как в письме есть почерк, так и тут. Руку Василя я узнал сразу!
— Да ведь рисунок-то не такой! Сам говоришь, — одно перо вниз смотрит!
— Верно — вниз! Но куда бы оно ни смотрело, — все равно Василь где-то тут, может быть даже в том доме, за забором. Мало, что ли, они наших людей на работах у себя держат! Этим индейцем Василь мне знак подает!
Уверенность и волнение Козлова подействовали на разведчиков.
— Если это знак, — сказал сержант, — тогда ты, Козлов, полная шляпа! Перо не случайно вниз повернуто. Оно на землю указывает: «Ищи, мол! Здесь зарыто что-то!» Понял?
Сержант разрешил Козлову еще раз сходить к забору и проверить догадку. Было у старшего группы еще одно предположение, которое он пока не высказывал, боясь ошибиться. Но опытный разведчик не ошибся…
Борису пришлось торопиться, чтобы добраться до опушки зарослей засветло. Ночью ему не удалось бы найти рисунок.
Смеркалось, когда Козлов вновь залег в кустах напротив нарисованного углем индейца. Разведчик отметил про себя, что над рисунком нависла ветка яблони. Это был хороший ориентир.
Когда совсем стемнело, Козлов подполз по полю к забору и, увидев над головой ветку, стал шарить по земле руками. Фонарик зажигать было опасно. Но и без света разведчик вскоре обнаружил рыхлый, недавно вскопанный участок почвы.
Копнув раза два кинжалом, Козлов почувствовал под лезвием что-то твердое и вытащил из земли консервную банку. Крышки не было. В банке лежал комок бумаги.
Борис ни на минуту не усомнился в том, что это не случайная банка, не простой комок старой бумаги. Заровняв ямку, разведчик прилег у забора, вытащил карандаш и, подумав, нарисовал на досках знакомые всем пионерам поленья и язычки пламени…
Накрывшись плащ-палаткой, разведчики зажгли фонарик и расправили тугой комок газетной бумаги. Между печатных строк было написано письмо.
«Борька, Борька! Я тебя жду уже три года. Индейцев нарисовал вокруг с тысячу. Хотя знаю, что ты их не увидишь, — все равно рисую, потому что не могу без этого жить. Да и ребят это поддерживает. А Станик все-таки умер. У других индейцев я тебе писал о нем и о том, как доставал ему молоко. Не помогло.
Теперь нас гоняют на работу и к соседним хозяевам. Недавно убирали сад на горе у того фашиста, который заведует пушкой, стреляющей ракетами по Лондону. Только это не сад, а один обман, чтобы с самолета наши не узнали. И никому этот сад не нужен. А пушка стоит под второй горой. Там лес обгорелый. Говорят, ход подземный туда есть. Фашист, который пушкой ведает, не то конструктор, не то ученый. Он за ней наблюдает, хочет ее усовершенствовать. Как бы они не вздумали по нашим городам из нее палить.
Худой я стал, как скелет. Не знаю, доживу ли до прихода наших. Твой Василь».
— Я знал, что он напишет что-нибудь ценное! — сказал сержант. — Любой наш мальчишка в душе разведчик!..
С того дня, как Василь увидел на заборе рядом со своим индейцем знакомые очертания пионерского костра и обнаружил, что закопанная банка с письмом исчезла, началась новая жизнь.
Сначала Василь ходил и оглядывался. За каждым деревом и углом ему чудился Борька. Потом Василь не спал несколько ночей. Любой шорох казался ему Борькиными шагами. Наконец, одумавшись, он понял, что глупо ждать Борьку одного. Он мог прийти только вместе с войсками.
И Василь ждал их, ждал каждый день, каждую минуту, ждал с тем великим терпением и той осторожностью, к которым приучили его годы плена.
Он ничего не рассказал ребятам — боялся, что их радость будет слишком явной и может вызвать у рыжего подозрение. Василь только многозначительно намекнул мальчишкам:
— Теперь скоро!..
Однажды ночью сарай, в котором спали ребята, подпрыгнул и затрясся от частых оглушительных взрывов. Бомбежка длилась минут двадцать с короткими перерывами. А наутро, выйдя на улицу, ребята почувствовали запах гари. Ветер нес дым от холмов, развороченных советскими бомбами. Сквозь деревья белели развалины виллы.
Еще через несколько дней с востока донесся отдаленный гром.
Вечером к дому фрау Эльзы подъехало два грузовика. Ребят заставили выносить сундуки и чемоданы и грузить их на машины. Лица шоферов были хмурые. Рыжий свирепствовал и по каждому поводу хлестал ребят плеткой.
Грузовики ушли. Ребят загнали в сарай.
Не умолкавшая ни на минуту канонада приближалась…
Ведя наступление, полк, которым командовал подполковник Громов, к утру подошел к холмам. Здесь гитлеровцы, используя удобные для обороны высоты, попытались закрепиться. Наступление приостановилось. Генерал Кравченко направил на этот участок фронта танковое подразделение и приказал трем разведчикам, две недели назад совершившим смелую вылазку к холмам, сопровождать танки.
Борис Козлов прыгнул на броню передней машины и показал водителю, куда надо ехать.
К рассвету танки подошли к холмам. Но их помощи уже не требовалось. Полк овладел высотой, на которой валялись выклеванные из земли и превращенные в металлический лом остатки ракетной установки. Бой шел на соседнем холме у развалин виллы, где засело около роты гитлеровцев.
— Здесь вам, ребята, делать нечего! — сказал танкистам командир полка. — Сами докончим. Я уже знамя на высотку послал, скоро вывесим.
— Наше? — спросил Козлов.
— А чье же? Ваше, пионерское, — ответил подполковник Громов. — А вы гоните в обход холмов — там вам будет работенка: отступающих пощупать!
— Разрешите по дороге завернуть с танком на эту ферму! — попросил Козлов, указав на карте на маленький прямоугольник, черневший рядом с овальными кругами, обозначающими высоты.
— Давай! Крюк невелик! Посмотри… Все равно всю Германию объезжать придется.
Танки взревели и гуськом устремились в обход высот.
Увидев красные черепичные крыши, Борис дал знак водителю. Танк свернул с дороги и пошел напрямик полем. Остальные машины помчались дальше.
Опасаясь выстрелов из-за засады, Козлов спрятался за башню танка. Эта предосторожность оказалась излишней. Хозяйка поместья и ее очкастый рыжий сын еще ночью ушли из дома вместе с отступающим войсковым обозом. Перед уходом рыжий спустил с цепи псов и накрест заколотил досками дверь сарая, в котором сидели притихшие мальчишки.
Как раз у этого сарая и остановился танк, грозно развернув пушку и пулемет в сторону дома. Борис спрыгнул на землю, огляделся. Мотор оглушительно ревел, поэтому разведчик не услышал отчаянных криков, летевших из сарая. Но он заметил, как дрожит заколоченная дверь, и догадался, что кто-то заперт в сарае. Приготовив автомат, Борис оторвал доски и распахнул дверь…
Два поляка, три чеха, один француз и украинец Василь Руденко сидели в доме, куда им раньше разрешалось входить лишь для того, чтобы выполнить какую-нибудь тяжелую или грязную работу.
Борис Козлов смотрел на своего друга, и сердце у него ныло. Василь был так худ, что казалось, стал еще меньше, чем был до войны. Отечное, болезненное лицо сейчас пылало нездоровым румянцем, но глаза сияли от счастья. Василь то рассказывал про свои мытарства, то расспрашивал, то начинал на каком-то странном, смешанном наречии переводить своим товарищам ответы Бориса.
Наступал день. В комнату заглянуло солнце. Бой на холмах затихал. Козлов подошел к окну, посмотрел в бинокль и подозвал Василя.
— Ну-ка погляди на холм, где была вилла!
Василь увидел над развалинами красный флаг.
— Знаешь, что это за флаг? — спросил Борис. — Это наше лагерное пионерское знамя. Помнишь, мы его вручили командиру с усами?
Еще бы Василю не помнить этого!
— Помню! — ответил он и вдруг расплакался, впервые за несколько последних лет.
А флаг развевался, будто приветствовал освобожденных ребят. Все, кто был в комнате, долго смотрели на красный вестник свободы и счастья…