Год назад прямо из зала суда увезли Славку Кузьмина в закрытой машине в тюрьму. Ему дали за хулиганство полтора года. Вступив на железное стремя, привинченное к задку машины, Славка обернулся, посмотрел на своего заклятого врага и сказал сухим громким шепотом:

— Встретимся на узкой дорожке!

Машина тронулась. Милиционер, который вошел в нее сзади арестованного, захлопнул на ходу дверку с зарешеченным окошком. А Дима Ершов — тот, кому адресовал Славка свои последние слова, долго стоял у здания суда и провожал глазами машину.

Он чувствовал и облегчение, и жалость. Конечно, теперь он не будет ходить с синяками и кровоподтеками. Но, с другой стороны, факт остается фактом — парень попал в тюрьму и не без его, Димкиного, участия.

Произошло все из-за Нади Скворцовой. Влюбились два парня в одну девушку. И началась вражда.

Славка был тяжелый, крепко сбитый, горячий парень. А Дима пожиже и спокойнее. Первая драка произошла за околицей без свидетелей. Ершов отчаянно защищался, но противостоять кулакам Славки не смог. Досталось ему крепко. Он стерпел, никому не рассказал об этом. Стерпел он и второй раз и неделю ходил с подбитым глазом. И не столько мучила его физическая боль, сколько вопрос, который никак не поддавался решению: что же делать? Заявить в милицию — так ведь парень-то хороший — жалко. Боксом заняться, чтобы дать отпор, — а где время взять: в колхозе и так рабочих рук не хватает. От Нади отказаться — нет уж, пусть Славка хоть с ножом на него пойдет, а этого не будет!

Так и мучился бы Дима Ершов, если бы однажды не подоспели к месту драки колхозники. Славку связали. И вот суд и эта короткая злобная фраза: «Встретимся на узкой дорожке!»

Все это было год назад…

И вот встретились они на узкой дорожке: Дима в форме полицая, а Славка в ношеной-переношенной гимнастерке. У Ершова был немецкий парабеллум, а у Кузьмина — автомат отечественного производства.

— А, шкура паршивая! — произнес Славка. — Сутки тебя ждал и дождался!

Привыкший за месяцы фашистской оккупации ко всяким опасным неожиданностям, Дима Ершов все же растерялся. Он давно перестал думать о Славке и сейчас не мог сообразить, откуда тот, почему находится на оккупированной территории.

А Славка торжествовал:

— Служишь, значит? А расчетик получить не хочешь?

— Ты вот что! — сказал Дима. — Учти, что сейчас не время личные обиды вспоминать. Убирайся отсюда поскорее, пока цел! В деревне — взвод эсэсовцев. Позову — и повесят, как партизана!

Славка приглушенно захохотал и, стрельнув глазами в сторону деревни, в два прыжка преодолел расстояние, отделявшее его от Ершова, и хотел схватить за кобуру парабеллума. Но Ершов успел выхватить оружие, и черное дуло уткнулось Славке в грудь. Славка сжался, ожидая смертельного укуса пули. Но выстрела не было. Тогда он ударом снизу загнул Димкину руку с парабеллумом вверх, дал подножку и стал скручивать руки назад. Засунув в рот Ершову тряпку, он оттащил его в кусты и присел над ним на корточках.

— Теперь поговорим… Ты мне о личной обиде не вспоминай! Забыл я ее! Не был бы ты продажной шкурой и предателем, я, может быть, прощенья за прошлое попросил! Так что и не думай! Это расплата не за прошлое! Судить будем за настоящее! Вот за это!.. За это!.. За это!..

Славка озверело дергал Ершова за ворот форменной куртки, за немецкую кобуру, за повязку на рукаве.

— Ты хотел, чтобы меня повесили как партизана? Нет, голубчик! Партизаны тебя повесят — прихвостня фашистского!

Дима задергал связанными руками, замычал что-то, бешено вращая глазами. Но Славка схватил его за шиворот, поставил на ноги и, указав, куда идти, толкнул автоматом в спину…

В партизанском отряде беспокоились. Славка Кузьмин первый раз был послан на задание в одиночку. Сутки назад истек срок его возвращения, и командира начали одолевать сомнения. Дело в том, что Славка появился у партизан недавно. Никто его, кроме Нади Скворцовой, не знал. Да и биография у парня была с червоточинкой. Перед войной попал он в тюрьму. Правда, не отсидев половины срока, подал просьбу отпустить на фронт. Просьбу удовлетворили. Но недолго воевал Славка — попал в плен и бежал оттуда.

— Можно ему верить? — спросил командир у Нади Скворцовой.

— Можно! — сказала девушка.

— За хулиганство сидел! — сомневался командир.

— За горячность и ревность, — поправила его Надя, но не сказала, что в Славкиной биографии и она играла не последнюю роль.

Оставили Славку в отряде. Наблюдали, проверяли. Никаких партизанских секретов не открывали. Если и посылали на задание, то в составе группы. Но парень не вызывал подозрений. Тогда послали в разведку одного — и вот пропал он.

Конечно, могли его схватить, а могло и так быть: вернется Славка не один. Приведет он по тайным тропам гитлеровцев — и расхлебывайся!

Вызвал командир Надю.

— Парня-то нет! — сказал он. — Не погубить бы народ своей доверчивостью. Ведь ты да я партизаном его окрестили! Давай думать.

— Если жив, — вернется Славка! — твердо ответила Надя. — Вы уж мне поверьте: знаю я его! Сердце так подсказывает!

— Ха! Сердце! — усмехнулся командир. — При чем тут оно?

— При том, что любил Славка меня… Из-за меня и в тюрьму попал! И сейчас любит — видела я его глаза…

Такое объяснение не успокоило командира. Приказал он усилить караулы и выслать дальний дозор.

Не успели выполнить этот приказ, как с передовой заставы сообщили, что идет Славка. Командир вздохнул с облегчением. А Славка свел Ершова в землянку, которую в отряде называли следственной камерой, и явился к командиру. Доложив о выполнении задания, он сказал:

— На обратном пути узнал, что ходит тут в полицаях один мой знакомый. Пришлось сделать крюк километров в тридцать. Караулил. Из-за него и задержался.

— А кто разрешил? — сурово спросил командир.

— Виноват — не утерпел!

— Пойдешь на сутки под арест за своевольство!

— Есть! Разрешите идти?

— Подожди… Ну, караулил сутки — и что?

— Дождался! Поймал! Разрешите привести?

Славка слетал за Ершовым и втолкнул его в командирскую землянку. Командир отряда посмотрел на полицая с завязанными руками, с заткнутым ртом и побагровел. И тут Славка услышал такие слова, от которых у него, смелого и сильного парня, побежали мурашки страха.

— Не сутки — пять суток! Неделю — под арест! — орал командир. — Да знаешь ли ты, что ты наделал?! Под суд тебя мало!

Гневные выкрики прервал Ершов. Он замычал и подошел к столу. Командир вскочил, осторожно, мягким движением вытащил изо рта Димы тряпку и сказал упавшим голосом:

— Моя вина — не предупредил этого дуролома!

— Сергей Сергеич, может быть, и руки мне развяжете? — попросил Ершов. — Затекли — спасу нет!

Командир развязал узлы, бросил ремень очумевшему Славке и устало присел на скамейку.

— С таким трудом просунули мы тебя в полицию — и вот тебе на!..

Хотя и большую потерю понес партизанский отряд, утратив своего человека в гитлеровской полиции, но история, приключившаяся со Славкой, у многих вызвала смех. Даже командир отряда, который больше других переживал ошибку, смягчился к вечеру и велел выпустить Славку из-под домашнего ареста.

Когда Кузьмин вышел из «следственной камеры» — из той землянки, куда он днем впихнул связанного Диму, партизаны весело рассмеялись. Улыбнулся и Ершов. Славка подошел к нему.

— Семь бед — один ответ! — сказал он. — Если можешь, — прости и за старые грехи, и за новые. Знаю, что слов тут мало… Постараюсь делом…

И помирились враги. Надя на радостях чмокнула Славку в щеку, а Диму поцеловала при всех в губы.

Возвращаться в деревню и продолжать службу полицая было очень рискованно. Гитлеровцы могли заметить длительное отсутствие Ершова и заподозрить неладное. Поэтому командир решил оставить Диму в отряде. И опять соединились временно разлетевшиеся стороны треугольника. И, как ни странно, эту троицу так и прозвали в отряде треугольником.

Потекли партизанские будни, когда горячие, боевые, когда тоскливые и изматывающие, как осенний дождь, и всегда опасные. Ежедневно выходили на разведку. Раза два в месяц проводили крупные операции: громили фашистские обозы, уничтожали отдельные группы гитлеровцев. Железная дорога проходила в 45 километрах от базы отряда. Несмотря на довольно большое расстояние, партизаны часто появлялись на полотне и отправляли под откос поезда с боевой техникой противника, с артиллерийскими снарядами и бомбами. Дело это стало таким привычным, что никого не взволновало новое задание, полученное по радио из Москвы.

Командир разъяснил задачу. Она носила несколько необычный характер. Гитлеровцы собрали с оккупированных городов и поселков знамена и везли их в Германию, чтобы сжечь перед рейхстагом.

Приказ был предельно краток: отбить знамена и сохранить их до прилета специального транспортного самолета. Указывалось, что на вагоне со знаменами имеется приметная надпись «Культурваген» и что следует он в хвосте состава. Эшелон прибудет в район, контролируемый партизанским отрядом, приблизительно через двое суток.

Составили план операции. Привычные способы уничтожения эшелонов здесь не подходили. Надо было сначала спасти знамена, а потом уж отправлять состав под откос. Партизаны решили прибегнуть к хитрости. Основную часть плана выполняют три человека. Один выходит перед поездом на полотно и дает машинисту сигнал опасности. Состав останавливается. Второй в этот момент ныряет под эшелон и отцепляет последние вагоны. Третий взрывает рельсы сзади поезда. И тогда группа партизан, засевших поблизости в засаде, набрасывается на охрану.

Предполагалось, что машинист, услышав взрыв и перестрелку, поймет, в чем дело, и постарается как можно скорей увести поезд вперед. Отцепленные задние вагоны останутся на месте. В трех километрах паровоз с основной частью состава попадет под перекрестный огонь второй группы партизан. Тем временем знамена уже будут унесены в лес.

Отряд разделили на две группы. Назначили пятерых сигнальщиков с биноклями. В их обязанность входило определить, тот ли состав покажется на дороге, и дать сигнал, по которому вступит в действие весь сложный план. Выполнение главной задачи командир поручил «треугольнику».

— Старший — Ершов, — сказал он. — Распределите обязанности и доложите.

«Треугольник» уселся в сторонке на большом сугробе под лохматой елью.

— Ну что ж, — начал Ершов, — вопрос простой! С машинистом иметь дело будешь ты, Надя. Славка подорвет рельсы, чтобы состав не удрал назад. А я сделаю остальное.

Каждый понимал, что Ершов оставляет себе самый опасный участок. Но слово старшего — закон. И только такой, как Славка, мог вступить в спор. Был у него один маленький козырек, и он немедленно пустил его в ход.

— Слушай, ведь ты же не знаешь, как расцеплять вагоны! — сказал Славка.

— А ты знаешь?

— Знаю!

— Вот и научишь — время есть. Неси бумагу — нарисуй мне чертеж. Я понятливый — разберусь.

Славка не сдавался.

— Не-ет! Тут опыт нужен! И быстро надо работать, четко! Сам понимаешь: чуть заминка — и сорвется операция.

Парни заспорили. Надя не вмешивалась, хотя в душе она была бы рада, если бы Славка настоял на своем.

Ершов рассердился.

— Я доложу командиру — и тебя совсем отстранят от операции!

— А я уверен, что он меня поддержит! — возразил Славка. — Как узнает, что ты в вагонах ни бельмеса не понимаешь, так и отменит твое решение!

В этих словах была доля истины, и Ершов умолк, обдумывая положение. Славка воспользовался минутой и предложил:

— Ладно, давай кинем жребий!

Ершов не успел ответить, как Славка протянул ему две спички:

— Вытащишь без головки — твоя взяла!

Ершов дернул одну спичку.

— С головкой! — торжествующе произнес Славка. — Все ясно!

Он швырнул вторую спичку через плечо. Надя облегченно передохнула. Глаза ее случайно проследили за полетом спички. Когда она упала на снег, девушка побледнела — вторая спичка тоже была с головкой! Колебалась Надя всего одну секунду. Затем она взяла Диму за плечо и показала на спичку.

— Так… Все… В операции ты участвовать не будешь, — спокойно сказал Ершов и твердо посмотрел в глаза Славке.

Тот сжался под этим взглядом, как тогда, на узкой дорожке, под дулом парабеллума.

Опустел партизанский лагерь. Здесь остались только резерв для охраны да Славка. Основные силы направились к железной дороге.

Шли гуськом по одной лыжне заснеженными болотистыми лесами, обходя незамерзающие зимой пучины. Падал густой снег. Тихо было в лесу.

Командир вел отряд быстро, не заботясь о предосторожностях. В эту глухомань гитлеровцы не заглядывали. Но километрах в десяти от дороги пришлось перестроиться. Вперед выслали дозорных. Движение замедлилось. Пройдя еще километра два, отряд остановился. Дождались темноты. А к утру все заняли свои места.

От пригорка к пригорку протянулась цепь наблюдателей с биноклями, а дальше в придорожных зарослях зарылись в снег две засады.

В девятом часу утра прошел первый поезд. Наблюдатели не просигналили. И состав спокойно простукал колесами мимо сотни автоматов, смотревших в упор на вагоны. У партизан чесались руки. Но приходилось мириться с тем, что совсем рядом безнаказанно проезжают фашисты, везут к себе в логово награбленное добро.

Передний наблюдатель не спускал глаз с дороги. Когда показался дымок второго поезда, он с головой укрылся белым маскировочным халатом, выставил в узкую щель между снегом и капюшоном бинокль и больше не отрывался от него.

Проехала дрезина с двумя фашистами, закутанными в огромные шубы. Через три минуты подползла и черная гусеница состава. Наблюдатель провел биноклем по вагонам. Первые оказались пассажирскими. Затем шли две платформы с машинами, покрытыми брезентом, а сзади — три товарных вагона. На среднем белели большие буквы «Культурваген».

Сигнал, обгоняя поезд и дрезину, полетел ко второму наблюдателю, к третьему… Достиг первой группы партизан и помчался дальше — ко второй.

Ершов, Надя и еще один комсомолец, назначенный вместо Славки, подтянулись почти к самому полотну, залегли метрах в ста друг от друга, пропустили дрезину. Увидев широкую грудь паровоза, Надя вскочила — и начал осуществляться партизанский план.

Машинист заметил на пути девушку. Она отчаянно махала косынкой, крестом складывала руки. Момент был критический. Машиниста тревожило, что сигнал опасности подает какая-то девушка, а не солдат с дрезины. Но нет такого машиниста, который мог бы спокойно провести поезд под закрытым семафором или пренебречь сигналами, требующими остановки.

Тормозные колодки прижались к колесам. Состав остановился. Из тамбуров пассажирских вагонов высунулись встревоженные лица гитлеровцев. Все смотрели вперед, на девушку, которая стояла у паровоза и, подняв голову вверх, что-то объясняла машинисту жестами.

И тут сзади состава громыхнул взрыв. Все головы повернулись к хвосту поезда. Надя клубком скатилась с насыпи и нырнула в густой, запорошенный снегом кустарник.

Заговорили партизанские автоматы. Белые фигуры кинулись по насыпи к поезду. Паровоз испуганно рявкнул, дернулся, пробуксовал колесами и покатился вперед, набирая скорость. Три вагона остались на месте.

Все шло строго по плану.

Подсеченный очередью, упал с подножки заднего вагона часовой, слетели пломбы с дверей «Культурвагена», надпись разъехалась в стороны вместе с двумя створками, и Ершов впрыгнул внутрь вагона. Началась выгрузка. Каждое знамя было закручено вокруг древка в рулон. И партизаны пока не знали, что это за флаги. Выстроившись в цепочку, люди передавали их по конвейеру в лес, торопясь поскорее закончить операцию.

Командир первым заметил, что план начинает нарушаться.

Вместо того, чтобы мчаться вперед — ко второй засаде, состав, отойдя на полкилометра, остановился. Фашисты повыскакивали из вагонов и побежали назад по насыпи. Половина партизан выдвинулась им навстречу, чтобы задержать до окончания выгрузки знамен. Завязалась перестрелка, но силы были неравные. На одного партизана приходилось по три фашистских солдата. И минут через двадцать поредевшая цепь партизан стала подаваться назад.

Если бы на помощь не подоспела вторая группа, сидевшая в засаде в трех километрах, часть знамен пришлось бы оставить врагу. Но, получив неожиданный удар с тыла, гитлеровцы приостановились и заняли круговую оборону.

Еще десять минут боя — и вагон опустел.

— Все! — крикнул Ершов охрипшим голосом.

Командир выпустил зеленую ракету. Партизаны начали оттягиваться в глубь леса. Фашисты преследовали их, но недолго.

И снова вокруг — лишь деревья да снег. Родной лес окружил партизан и тихо шумел над ними. Шли они прежней дорогой, но не все возвращались на базу. Двадцать семь человек остались на полотне. Троих несли на носилках, сделанных из лыжных палок. У многих белели бинты. Не разговаривали.

До лагеря добрались ночью. Знамена снесли в командирскую землянку и, усталые до изнеможенья, легли спать. У командира остался только Ершов. Они осмотрели знамена. Были здесь флаги, развевавшиеся над сельскими и городскими советами, переходящие красные знамена предприятий, спортивные вымпелы, старые революционные знамена, выкраденные фашистами из музеев. Одни — скромные, из простенькой красной материи с лозунгами, выведенными смешанной с клеем краской. Другие — богатые, тяжелые, поблескивавшие золотыми нитками. С одного из знамен, как живой, смотрел Владимир Ильич.

Были и царские знамена — тоже из музеев — с орлами и косыми крестами.

— Ну, эти можно и не хранить? — вопросительно сказал Ершов.

— Нет, дорогой Дмитрий Иванович! — возразил командир. — Российская история — наша история! Под этими знаменами, может быть, Суворов вел чудо-богатырей…

Он не закончил. Со стороны передового поста донеслись выстрелы.

Трудно поднимались партизаны. Бой и длительные лыжные переходы вымотали все силы. Но надвигалась новая страшная опасность, и люди вставали, терли снегом глаза, чтобы прийти в себя, и надевали лыжи на зудящие от боли ноги.

А близкая перестрелка валами накатывалась на лагерь. Судя по густоте огня, командир определил, что посты ведут бой с большой группой противника. Надо было отступать, пока фашисты не обошли лагерь.

Роздали спасенные знамена, и первые лыжники заскользили в лес, взяв курс на глухие болотистые перелески, тянувшиеся на добрую сотню километров к северу. Лыжниками командовал Ершов, а Сергей Сергеевич остался с десятком партизан в заслоне. Их больше никто не видел в живых.

Около часа лыжники со знаменами двигались по снежной целине. А сзади, постепенно удаляясь, гремел бой. Наконец выстрелы умолкли. Напрасно Ершов и Надя, которые шли последними, оглядывались и прислушивались. Никто из оставшихся в заслоне не догнал отряд.

— Снять головные уборы! — полетела по цепи команда.

Все поняли. Минуту стояли в мертвой тишине, обнажив головы. Падали ленивые, невидимые в темноте снежинки.

И опять все вперед и вперед двигался отряд. Ноги уже не ныли, не болели. Казалось, что их нет вовсе. Ершов чувствовал, что людям надо отдохнуть. Он уже собрался объявить короткую передышку. Но слева вдруг раскололась тьма и лавина пуль обрушилась на лыжников.

— Обошли, гады! — закричал Ершов. — Трое ко мне! Остальные — бегом!..

Залегли три партизана в снег, спасая товарищей. Остальные растаяли во мгле, оторвались от врага. Но ненадолго. Километров через пять фашисты снова догнали отряд и теперь уже слева обрушили на партизан огненный шквал. Падали в снег мертвые. Оставшиеся в живых подобрали знамена и еще раз ускользнули от гитлеровцев.

Упал и Ершов. Пуля прошила ему обе ноги. Кинулась к нему Надя, хотела поднять, да не было у ней сил. Она и сама еле стояла на лыжах.

— Беги, дорогая! — шепнул Дима.

И она побежала. И точно, крылья выросли у ней в этот миг. Обогнав задних, она каким-то чутьем угадала в темноте широкую спину Славки и дернула его за руку:

— Славка! Спаси его!.. Ради меня!

— Где? — спросил Славка и сошел с лыжни.

Но можно было и не спрашивать. Сзади одиноко постукивал Димкин автомат.

Не хотел Ершов ехать на Славкиной спине. Но тот не спрашивал — взвалил его на плечи и стал догонять отряд.

Когда замолк Димкин автомат, гитлеровцы вышли из-за деревьев. Солдат было немного — человек восемь и офицер. Остальные не выдержали бешеной гонки и отстали.

Бледные лучики карманных фонарей побежали по партизанской лыжне, останавливаясь на секунду на убитых.

— Вот это люди! — сказал один из солдат. — Откуда у них силы берутся?

— Вперед! — заорал офицер. — Догнать!

В третий раз гитлеровцы обошли партизан и залегли между деревьев на опушке леса. Перед ними расстилалась большая поляна. Офицер рассчитал точно. Передний лыжник вывел измученных, загнанных партизан как раз на это, свободное от леса место. Когда весь растянувшийся по лыжне отряд вышел на поляну, офицер выпустил одну за другой три осветительные ракеты. Они залили ярким светом и поляну, и партизан, и знамена.

Это была потрясающая картина. Знамена развернулись в пути и теперь плескались красными волнами над цепью полуживых людей. По поляне, спотыкаясь и падая, шла сама история. В одном месте алела цифра 1905. В другом — виднелось знамя с датой 1917 года. Горело золотым огнем «Да здравствует коммунизм!» С красного бархата щурился Ленин. На большом кумачовом полотнище сверкали вышитые ордена. Плыл и двуглавый орел, шевеля раскинутыми на кресте крыльями.

— Огонь! — крикнул офицер.

Его голос долетел и до партизан. Но ни ракеты, ни этот зычный выкрик, за которым должна была последовать смерть, не заставили партизан склонить знамена. Люди, захваченные врасплох, даже не вздрогнули, не ускорили шаг, не изменили направление. Они не имели сил бороться. Но у них было достаточно воли, чтобы не сдаться. Они еще могли идти. И они шли прямо, не сворачивая, по освещенной поляне.

Не услышав залпа, офицер оглянулся.

— Огонь! — крикнул он еще раз и ударил ногой лежавшего поблизости автоматчика. — Огонь, собаки!

В ответ со стороны залегших на опушке раздался только один выстрел. Офицер раскинул руки и упал. Знать, и среди гитлеровцев нашелся настоящий человек. Впрочем, и все они, потрясенные героизмом советских воинов, на минуту стали людьми. Мужество партизан пробудило в фашистах проблески человечности. Они почувствовали облегчение, когда упал офицер. И никто из солдат не посмотрел на стрелявшего. Зачем знать, кто это сделал? Зачем брать на душу тяжесть тайны? Пусть она останется неразгаданной!

Не шевелясь лежали солдаты. А партизаны шли молча, все так же медленно и неудержимо. Первый из них достиг конца поляны и углубился в лес… Погасла одна ракета… Половина партизан скрылась за деревьями… Зашипела и распалась вторая ракета… Последней в отряде шла девушка. А перед ней двигалась фигура человека, который тащил на спине раненого. Но вот и они дошли до кромки леса… Мигнув, угасла третья ракета. Чернильная темень сомкнулась. А солдаты все лежали. И кто знает, о чем думали они.

Прошла минута, другая. Затихло поскрипывание снега под лыжами. На опушке вспыхнул фонарик.

— Жаль, что мы их не догнали! — сказал кто-то с наигранной досадой в голосе.

Его поддержали хором, отчаянно фальшивя в интонации:

— Да! Оч-чень жаль!

— И лейтенанта Вольфа потеряли!

— А славный был парень!..