Поселок стоял недалеко от пограничной полосы. И первый же фашистский самолет, перелетевший в то раннее июньское утро через границу, сбросил на него две фугаски.

После оглушительных ударов наступила зловещая тишина. Подброшенные взрывами с постелей, люди высыпали на улицу. Утро уже окрасило в розовые цвета и дома, и ряды молодых тополей, выстроившихся вдоль главной улицы. А из центра поселка тянуло черным дымом. Казалось, что кто-то неумолимый и жестокий задергивает рассвет тяжелой траурной занавеской.

Лена Доброва в трусиках и майке выскочила из дома вместе с матерью. Девочка успела прихватить с собой платье. Остановившись под тополем, она судорожно накинула платье на голову, но просунуть руки в рукава не успела. Взрывной волной ее швырнуло в канаву.

Когда Лена очнулась и открыла глаза, она не увидела ни матери, ни дерева, под которым надевала платье. Посреди улицы зияла воронка. Из большой загнутой кверху трубы хлестал водопад воды. Яму с развороченными краями огибали с обеих сторон испуганные люди.

Они бежали с маленькими узелками, в которых были завязаны первые попавшиеся под руку вещи, тащили ребятишек. Все кричали. До Лены долетело непонятное протяжное:

…а-а-а! …на-а-а!

Только через несколько секунд, выбравшись из канавы, девочка поняла, что люди кричали одно и то же слово — «война». С запада надвигалась беда. Отчетливо долетало захлебистое стрекотание пулеметов, тяжелые пушечные выстрелы. Звуки боя приближались.

На Лену нашло какое-то отупение. Она смутно чувствовала, что мать погибла. Но сознание непоправимого несчастья еще не овладело девочкой. Она растерянно смотрела на толпу беженцев. Ее невольно потянуло за ними. И она уже сделала несколько шагов, но обернулась и увидела свой дом.

Стекла были выбиты, дверь открыта настежь. Кот Тороша стоял на крыльце и, взъерошив шерсть, сердито поглядывал по сторонам.

Лена кинулась назад, к дому. Схватив кота, она плотно захлопнула дверь и остановилась в коридоре.

— Мама! — крикнула девочка на весь дом.

Никто не отозвался. Тогда она, почему-то на цыпочках, прокралась в спаленку. Под ногами хрустнуло стекло. Стекла валялись и на полу, и на кровати, и на маленьком письменном столе, за которым Лена готовила уроки. А толстую пачку отрывного календаря с красной цифрой 22 на верхнем листке насквозь, до стены, прошил острый осколок металла.

Лена выглянула в окно. Беженцев уже не было. Кто успел, тот выбрался из поселка, а остальные попрятались по домам и подвалам. Воронка посреди улицы до краев наполнилась жидкой грязью. В задранной к небу трубе шипело и клокотало, как в кране с выключенной водой.

Между тополей мелькнули солдатские шинели; отступавшие пограничники перебегали от ствола к стволу и отстреливались.

Справа послышалось тяжелое рокотание мотора. Из-за угла вывернулась громада танка. Пулеметная очередь ударила по тополям. Полетели куски коры, листья, ветки.

На броне танка вспыхнуло оранжевое пламя — громыхнула брошенная из соседнего дома граната. Железное чудовище повернулось на месте, царапая гусеницами землю, и ринулось на стену. Дом задрожал, точно живой, и вдруг осёл, обрушился на башню танка.

Напротив окна Лены выпрыгнул из канавы еще один пограничник. Он был без винтовки, правая рука безжизненно болталась, сжатые от боли зубы белой полоской просвечивали между губ. В левой руке он держал знамя в чехле.

В этот момент фашистский танк выбрался из-под развалин дома. Пограничник кинулся к воронке, бережно засунул знамя в темный зев трубы и, повернувшись лицом к танку, стал отстегивать левой рукой кобуру пистолета.

Танк и человек стояли секунду друг перед другом. Гитлеровский стрелок повел пулеметом. Пограничник пригнулся. Очередь прошла выше его головы. Ниже пулемет взять не мог. Тогда, рыгнув голубоватым дымком, танк двинулся вперед — на человека. Пограничник несколько раз выстрелил по смотровой щели и отпрыгнул в сторону. Танк, не останавливаясь, загрохотал по булыжной мостовой дальше, на восток.

На минуту все стихло, и Лена услышала приглушенные стоны. Они вывели ее из оцепенения. Стоны раздавались за углом, там, где было крыльцо. Девочка выбежала в коридор, приоткрыла дверь и сквозь узкую щель увидела пограничника. Он лежал на ступеньках крыльца без сознания и стонал. Лена мигом слетала на кухню, вернулась с полотенцем.

А на улице уже стрекотали мотоциклы фашистских автоматчиков. Трое из них подскочили к крыльцу. И Лена посмотрела на них без особого страха. Перед ней стояли обычные на вид люди в военной форме со странными, рогатыми касками на голове. Она в первый миг не сообразила, что вот эти самые люди ворвались в ее родной поселок и принесли с собой смерть и разрушение.

— Его ранили, — сказала Лена, — а я не умею перевязывать.

Девочка протянула переднему гитлеровцу полотенце.

— Перевяжите, — попросила она.

Фашист бросил полотенце на землю. Лена испуганно попятилась, прислушиваясь к непонятному, отрывистому разговору автоматчиков.

— Пограничник! — сказал по-немецки передний гитлеровец. — Наверно, жил в этом доме. Девчонка — его. Забрать!

Лену грубо схватили за руку, потащили с крыльца. Сзади гулко прозвучал одинокий выстрел. Пограничник перестал стонать.

Всех захваченных в поселке мужчин согнали к школе. С необычайной быстротой и ловкостью фашисты обнесли большое деревянное здание и сквер перед ним высоким забором из колючей проволоки. Каждую минуту к забору подводили все новых и новых людей. Их загоняли в узкий коридор, образованный двумя проволочными сетками, и вталкивали внутрь загородки. Скоро сквер наполнился избитыми, постаревшими за несколько часов людьми.

Каждый переживал несчастье по-своему. Одни угрюмо ходили взад-вперед, блуждающим взглядом окидывали ряды колючей проволоки, огромную воронку в центре сквера с такой же, как и у дома Лены, перебитой и загнутой кверху трубой. Другие обессиленно ложились на землю вниз лицом и лежали неподвижно, как мертвые. Большинство сидели на траве, опустив голову к коленям.

Когда к колючему забору подвели Лену, все посмотрели на девочку. Она что-то кричала и упиралась. Автоматчик сильно толкнул ее коленом на проволоку. Лена упала. Острые шипы расцарапали ей лицо.

Люди в сквере невольно подались к проволоке. Часовой, дежуривший у входа, вскинул автомат и застрочил по толпе. Несколько человек упало. Остальные подались назад.

— Цвай! — крикнул часовой и показал два оттопыренных пальца. — Капут!

Это означало, что подходить к проволоке ближе чем на два метра запрещалось. Кто нарушит приказ, — тому смерть.

Вразвалку подошли два фашиста в эсэсовских мундирах и оттащили убитых в сторону. Порядок был восстановлен. Девочку впихнули в загородку.

Лена плохо понимала, как она прошла через знакомый сквер, как поднялась на второй этаж школы. Только у двери с табличкой «6-а класс» она судорожно всхлипнула, вбежала в комнату, упала на свою парту и разрыдалась.

А в соседнем, шестом «б» классе сидели те, кто не потерял голову в тот страшный день. Здесь были два легко раненных пограничника, пожилой наладчик станков с ткацкой фабрики, Зуев, и секретарь парткома плодоягодного консервного комбината — Миронов.

Большеголовый угловатый Андрей Семенович Миронов барабанил по парте пальцами и прислушивался к доносившимся из-за стены рыданиям.

— Кто это так плачет? — спросил он. — Ребят и женщин, кажется, эти гады пока еще не забирают.

— Тут и мужчина не выдержит! — глухо сказал Зуев и встал. — Пойду посмотрю.

Вернулся он с Леной на руках. Миронов принял от него девочку, прижал к груди.

— Ну-ну! Успокойся! Моя Верка, небось, не плачет! Знаешь Верку Миронову из шестого «б»?

Лена ничего не ответила. Она уткнулась лицом в толстовку Миронова, прихватила зубами пуговицу, чтобы не рыдать, и затихла у него на коленях.

Совещание продолжалось.

— Ждать сложа руки, когда нас выручат, нецелесообразно, — сказал Андрей Семенович. — Пройдет несколько дней, прежде чем наши основные войска подтянутся к прорыву. И кто знает, какие силы бросили фашисты в бой. Может быть, они не только здесь перешли границу. Тогда…

Он не закончил, но все поняли, что тогда нечего надеяться на быструю помощь.

— Значит, наш долг, — предложил Миронов, — самим организовать сопротивление врагу. И чем скорее мы это сделаем, тем лучше. Лагерь сегодня огорожен слабо, охрана небольшая. Завтра этого преимущества у нас не будет. Действовать надо сегодня.

— Люди подавлены! — возразил Зуев. — Сегодня их не подымешь! Надо время, чтобы очухаться.

— Времени у нас нет! — отрезал Миронов. — Надо искать средство, чтобы поднять людей, встряхнуть их. Я предлагаю пойти в сквер и переговорить с теми, кого мы знаем лично. Чтобы накинуться на стражу, нам хватит двадцать человек. А потом и остальные присоединятся к нам. Важно начать! Есть другие предложения?

Пограничники и Зуев молчали.

— Тогда — за дело! Вы, — обратился Миронов к пограничникам, — обойдите всех пленных бойцов. Ты, Зуев, поговори с фабричными. А я возьму на себя комбинатских. Только никакой суеты — тихо, спокойно.

Зуев и пограничники вышли.

— А тебя как звать? — спросил Миронов и потрепал рукой по светлым волосам притихшей на его коленях девочки.

— Лена, — ответила она, не отрывая лица от его гимнастерки.

— Так вот, Лена, и для тебя есть задание. Я сейчас уйду, а ты пока обойди всю школу и найди нам флаг. Любой подойдет: и дружины и звена.

— У звеньев нет флага, — поправила его Лена.

— Ага! Ну, какой найдешь, в общем. И неси его сюда, в эту комнату. Поняла?

Если бы Миронов стал расспрашивать девочку, откуда она, почему ее пригнали в лагерь, где ее родители, Лена бы опять разрыдалась. Но деловой разговор укрепил ее. Она встала с колен Андрея Семеновича и, прикрывая рукой оцарапанную щеку, посмотрела на него. В толстовке, грузный, с седыми висками, он был очень похож на ее отца — командира Красной Армии. Лена всхлипнула.

— Э-э! Так не годится! — сказал Миронов.

— Да-да! Я сейчас перестану…

Девочка вытерла слезы — выбежала в коридор.

Пионерская комната была разгромлена. Валялись на полу расколотые рамки, растоптанные портреты. Тумбочка, на которой стоял бюст Ленина, лежала в углу, перевернутая и поломанная. Знамя и флажки вместе с кумачовой скатертью исчезли.

В учительской была та же страшная картина разгрома. Чья-то хулиганская рука рассекла висевшую на стене карту Советского Союза на четыре части.

Тогда Лена подошла к кабинету директора. С прежней робостью взялась она за ручку двери. Но погромщики побывали и здесь. Все было сломано, исковеркано, изрублено.

Ни с чем вернулась девочка в бывший шестой «б» класс. А через полчаса туда же вернулись оба пограничника и Зуев. Последним пришел Миронов.

— Всего военнослужащих тридцать два человека, — доложил один из пограничников. — Все готовы биться до конца. Будут ждать сигнала.

— А у меня плохо, — сказал Зуев. — Оглушены люди… И не знаю, чем сегодня их поднять можно. Слушают, смотрят, а в глазах пустота, как в разбитных окнах. Даже не поймешь, — слышат ли тебя. Только два человека на дело могут пойти.

Миронов молчал. Видимо, и у него результаты были неважные.

— Ну что ж! — наконец сказал он. — Тридцать два да твоих двое, да у меня человек шесть — сорок! Для начала хорошо. А у тебя как, Лена?

— Нету! Нигде нету! — ответила девочка.

В коридоре затопали тяжелые сапоги.

— Выходить! Всем выходить! — кричал кто-то. — Шнель! Шнель!

В сквере подняли всех на ноги и заставили выстроиться в длинную шеренгу. Трое эсэсовцев прошлись вдоль нее раз и два. На третьем заходе они вытащили пистолеты.

— Мы будем производить чистку! — громко объявил на ломаном русском языке один из них. — Никаких волнений! Стоять на месте!

Группа фашистских солдат взяла автоматы на изготовку. Эсэсовцы в третий раз пошли перед строем. Они стреляли в упор в каждого, кто казался им евреем иди просто не приглянулся палачам.

Затем последовала новая команда.

— Солдаты и командиры, выйти вперед!

Никто не шелохнулся. Тогда автоматчики забежали сзади и прикладами вытолкнули из шеренги людей в военной форме. Их окружили и вывели за проволочную ограду.

— А теперь — последний этап! — прокричал эсэсовец. — Укажите коммунистов, и мы будем отпускать вас по домам на новую жизнь!

Лена стояла между Зуевым и Мироновым. Она не увидела, а скорее почувствовала, что они переглянулись. И они действительно обменялись взглядом, который говорил: «Прощай!» Большинство в поселке знало и Зуева, и Миронова, и других коммунистов, попавших в гитлеровский лагерь. Но ни один голос не раздался в шеренге. Люди стояли опустив глаза в землю, чтобы случайно не выдать товарищей. Никто не шелохнулся.

— Хорошо! — крикнул эсэсовец. — Вам нужно подумать? Подумайте! Даю срок до полуночи. Ровно в двенадцать часов вы все пойдете в школу и мы ее будем поджигать! Пуф — факел — и нет жизни!

После этого предупреждения людям разрешили разойтись. Но расходиться было некуда. В школу идти не хотелось. И почти все сели там, где стояли.

— М-да-а! — протянул Зуев и устало провел рукой по бледному лицу.

— Ложись поближе! — шепнул Миронов.

Они легли на траву голова к голове.

— Нас спасли! — тихо сказал Андрей Семенович и посмотрел на ряды понуро сидевших в школьном дворе людей. — Спасибо вам, товарищи!.. Очередь за нами, Зуев! Жаль, что пограничников нет, но это не должно остановить нас. Я верю, что такие люди пойдут за нами!

— Пойти — пойдут! — ответил Зуев. — Всколыхнуть надо! Прибодрить! Но чем?.. А знаешь что? Давай пустим по живой цепочке объявление, что через час состоится партийное собрание. Придут, конечно, немногие. Всего-то здесь с десяток коммунистов не наберется. Но зато другие почувствуют, что партия не оставила их в беде!

Миронов согласился.

От человека к человеку побежало по скверу короткое объявление.

— Через час партийное собрание… Явка коммунистов обязательна! — шептали пленные друг другу на ухо. — Сбор в шестом «б» классе…

И люди распрямлялись от этого извещения, которое еще вчера показалось бы таким обыденным.

Зуев и Миронов смотрели, как удалялось от них устное объявление.

Вот оно докатилось до рыжебородого мужчины, который сидя раскачивался из стороны в сторону, как от зубной боли. Лицо его не выражало ничего, кроме тупого отчаяния. Сосед шепнул ему три заветные фразы и добавил:

— Передай дальше…

Рыжебородый механически посмотрел направо. Следующий человек сидел шагах в трех от него. Чтобы передать объявление, надо было сдвинуться с места. Но мужчина опять свесил голову и качнулся вправо и влево, как лунатик. Вдруг он остановился. Лицо приняло осмысленное выражение. Он удивленно посмотрел перед собой, разъединил судорожно сцепленные пальцы и ловко перекатился по траве к соседу. Объявление полетело дальше. Рыжебородый больше не раскачивался.

— Видел? — спросил Зуев.

Миронов кивнул головой.

— Ты прав! — сказал он. — Это встряхнет людей. Я еще думал о знамени, но его достать негде. А оно тоже помогло бы нам…

Лена только сейчас догадалась, зачем требовалось знамя. А Миронов между тем добавил:

— Ведь вот как бывает! Живешь, живешь… Привыкаешь ко всему, что встречается в жизни, и замечать порой перестаешь! Но вдруг повернется все — и будто прозреешь!.. Вот знамя… Привыкли мы к нему. Иногда даже спорили, кому его нести на демонстрации. Кое-кто не прочь был увильнуть от этого дела… А сейчас бы кусок кумача в руку — и на часового! Все бы кинулись за знаменем! Разнесли бы охрану в клочья!

— А в школе нету? — спросил Зуев.

— Искали… Лена ходила… Нет!

— Я у завхоза не была, в первом этаже, — вмешалась в разговор девочка. — У него была красная материя. Для лозунгов выдавал нам… Сходить?

Миронов посмотрел на нее, подумал.

— Сходи! Только осторожно… Найдешь — неси в шестой «б», спрячь в парту…

Поглядывая на часовых, равнодушно шагавших за проволочным забором, Лена пробралась в школу. Комната, где хранил завхоз школьное имущество, оказалась нетронутой. Но, сколько девочка ни рылась в обрезках линолеума, листах фанеры и пыльных портьерах, ни одного куска кумача ей не попалось. Его, наверно, истратили к первому мая, а пополнить запасы завхоз не успел.

Лена поднялась на второй этаж и еще раз обошла все комнаты. Поиски ничего не дали, и она остановилась в коридоре у окна. Перед ней был сквер, забитый пленными. Между двух столбов висела волейбольная сетка. Полустертые белые полоски показывали границы двух полей. В углу виднелся маленький квадратик. Оттуда вчера Лена подавала мяч. Ловко подавала… И вообще их команда была сильнее. Со счетом 15:9 они выиграли, а потом отдыхали на скамейке под скульптурой, изображавшей двух баскетболистов.

А где же эта скульптура? И скамейки нет… На том месте зияла воронка от бомбы, торчала покореженная, оскаленная труба. И что-то в этом черном зеве показалось девочке знакомым… Она вспомнила такую же воронку и такую же трубу у своего дома, и в памяти возникла утренняя картина: раненый пограничник, танк, знамя, засунутое в трубу…

При мысли, что она может достать знамя, Лена сначала обрадовалась, а потом на нее нашел ужас. Она представила темную узкую трубу и себя, погребенную в ней глубоко под землей. Она не подумала о воде, которая могла остаться в трубе. Ее пугали темнота и земля, покрывавшая трубопровод. А вдруг она заблудится там? Хотя поворотов здесь не было. Труба прямехонько шла через сквер, на улицу, мимо дома Лены и дальше — вниз, к водокачке…

Долго колебалась девочка. И кто знает, как решила бы она этот, пожалуй, первый по-настоящему серьезный жизненный вопрос, если бы в сквере не застрочил пулемет. Кто-то нарушил приказ — подошел к проволоке. Часовой сразил его длинной очередью.

Лена закусила палец, чтобы не заплакать, и решилась. Она вышла из школы, приблизилась к Миронову. Тот встретил ее вопросительным взглядом. Девочка отрицательно качнула головой и прошла мимо. Она села на землю рядом с воронкой.

Когда часовой размеренной поступью прошагал к дальнему углу забора, Лена вбежала на вал выброшенной взрывом земли и скользнула вниз. Перегнувшись через зазубренный край трубы, она вползла в круглую щель, содрогаясь от прикосновения к холодным, мокрым, покрытым слизью стенам.

Гулко шлепали ладони по осклизлому дну. Лене казалось, что стены все время суживаются и вот-вот раздавят ее. Когда это ощущение прошло, другой страх охватил девочку. А что, если в трубе живут какие-нибудь водяные змеи? Она успокоила себя, призывая на помощь все свои маленькие знания по зоологии. Но страх не проходил. И все-таки она продвигалась вперед, пугаясь собственного хриплого дыхания.

В ту минуту, когда девочка вползла в трубу, Миронов увидел, как из группы сидевших слева людей поднялся высокий сухощавый мужчина. Он знал его. Это был коммунист, механик с комбината. Мужчина бесцельно побродил по скверу, постоял у дверей школы и скрылся там.

Андрей Семенович подтолкнул Зуева.

— Собираются… Я пойду. А ты придешь после всех…

Подождав несколько минут, Миронов тоже проскользнул в школу. За ним через короткие промежутки времени последовали еще двое. Каждого, кто входил в двери школы, провожали десятки настороженных, взволнованных глаз. Все знали, что это идут на собрание коммунисты, что они будут решать вопрос жизни и смерти. И не нашлось ни одного человека, у которого мелькнула бы мысль купить себе жизнь ценою жизни этих людей.

Входивших в шестой «б» класс Миронов встречал крепким рукопожатием. Уже собралось пять человек. В коридоре слышались осторожные шаги еще одного члена партии.

А Лена, потеряв всякое представление о времени, скользила вниз по трубе. Расстояние от дома до школы она обычно проходила за пять минут. А теперь, кажется, прошла целая вечность, но конца мрака все не было. Она так устала, что чувство страха притупилось. Ей уже не мерещились ни водяные змеи, ни другие таинственные обитатели подземной трубы. Она протягивала одну руку вперед, пригибалась, чтобы не задеть спиной за скользкий свод трубы, и подтягивала ногу. Затем автоматически выбрасывала вторую руку и снова подтягивала ногу. Иногда рука соскальзывала и Лена животом и липом плюхалась вниз, разбрызгивая киселеобразный, смешанный с ржавчиной отстой.

Перед глазами мерцали разноцветные круги и звезды. И когда впереди Лены показалось бледное пятно света, она не заметила его. Только метрах в трех от выхода девочка поняла, что достигла конца трубы. Силы ей изменили. Она заплакала и плашмя легла в узком мокром желобе, уткнувшись лбом в грязные руки.

Лена лежала так, пока не замерзла. С трудом двинула она затекшими руками и ударилась обо что-то. Рядом с ней, чуть впереди, поблескивало красной полировкой древко знамени пограничников. Девочка подползла к нему, прижалась щекой к гладкой поверхности и, почувствовав прилив сил, быстро преодолела последние метры.

Ее грязная мокрая головенка с заплаканным лицом и слипшимися волосами выглянула из трубы. Даже мать не узнала бы сейчас свою дочь в этом измазанном, измученном существе. Но никто не увидел девочки. Дом смотрел на нее темными глазницами выбитых окон. На крыльце в прежней неудобной позе лежал мертвый пограничник. Поскрипывала дверь, раскачиваясь на сквозняке.

И вдруг Лена вскрикнула. Она увидела на подоконнике в спаленке Торошку. Кот сидел, прикрыв хвостом лапки, с таким видом, будто ничего особенного не случилось, будто пройдет еще пять — десять минут, и хозяева опустевшего дома вернутся — и затрещат дрова в печке, и запахнет жареным мясом, и Лена будет угощать своего любимца лакомыми кусками.

И потянуло девочку домой. Потянуло так, точно сильная рука обняла ее за плечи и нежно и властно повлекла за собой. «Может быть, мама вернулась!» — подумала Лена. Но на крыльце недвижно лежал убитый пограничник, и девочка поняла, что легкого возврата к счастливому прошлому нет, что жизнь повернулась к ней темной, страшной стороной, что за счастье, за право вернуться в свой родной дом надо бороться.

Она выскочила из трубы, потому что повернуться в ней было невозможно, и, толкнув перед собой знамя, снова вползла в узкое круглое отверстие…

Как только в класс вошел Зуев и сел за парту, Андрей Семенович занял председательское место за столом учителя. Он спокойно осмотрел собравшихся. Перед ним сидело одиннадцать человек.

— Все, наверно? — спросил Миронов. — Будем считать, что явка коммунистов стопроцентная, потому что те, кто не пришел сегодня, были в партии случайными людьми… Давайте условимся; если нагрянут фашисты, — мы собрались для того, чтобы выявить коммунистов. Ясно?.. Начнем!

Но начать не удалось. В дверь легонько постучали косточкой пальца. В класс просунулась голова рыжебородого мужчины.

— А скажите, — спросил он, — собрание закрытое или открытое?

Вопрос был неожиданный, и даже Миронов не нашел, что сказать.

— Я это к чему, — пояснил рыжебородый, — если открытое, то кой-кто из беспартийных хотел бы присутствовать…

Андрей Семенович встал из-за стола, торжественно подошел к двери, обнял мужчину и поцеловал его.

— Зовите!

Подождали еще минут двадцать. Народ прибывал. В классе уже собралось двадцать два человека. Двадцать третий принес неожиданное для всех известие.

— Передали по цепочке, — шепотом сказал он, — что принесли знамя! Девочка притащила…

Миронов сам пошел в сквер и долго согревал мокрую, замерзшую Лену, прижав ее к себе. Туда, где сидел он, загородив девочку от ветра, пошли по рукам носовые платки. Андрей Семенович вытер ей лицо, руки. Кто-то прислал свитер. Миронов сдернул грязное рваное платье и натянул сухую одежду на дрожащие плечи Лены.

А через полчаса отделенное от древка знамя, скрытно переходя из рук в руки, достигло школьных дверей. Миронов внес его в класс. На красном флаге золотилась надпись: «Двадцать первая пограничная застава».

Все встали. Зуев тихо запел «Интернационал». Остальные вполголоса повторяли слова гимна.

Лена лежала в кругу незнакомых, но добрых и заботливых людей. Ее накрыли пиджаком. На ноги натянули большие мужские носки с аккуратно заштопанной пяткой. Ласковые руки расчесывали ей волосы. И девочка забылась. Она не заснула. Это было какое-то странное состояние. Напряженные до предела мускулы и нервы расслабились и отдыхали. Она очнулась лишь тогда, когда по цепочке передали новое распоряжение: «Всем оставаться на месте. Когда охрана будет перебита, — бежать поодиночке в лес за бумажную фабрику. Сбор на седьмой просеке».

Из школы по одному стали выходить участники собрания. Они расходились в разные стороны и присоединялись к тем пленным, которые лежали поближе к проволочной ограде. Миронов и Зуев улеглись, у входа напротив часового.

Фашистские автоматчики вышагивали за проволокой, а часовой, стоявший внутри лагеря, позевывал и безразлично смотрел сквозь очки. В соседнем со школой доме завели патефон. Зазвучала музыка из «Лебединого озера». Но она сразу же оборвалась, и пластинка, вылетев из открытого окна, дребезжа, покатилась по булыжникам. За окном громко рассмеялись. Зашипела новая пластинка. Мужской хор грянул «По долинам и по взгорьям». Пластинка, не доиграв, упала на мостовую.

И тут произошло невероятное. В школе распахнулось окно. Из него по плечи высунулся рыжебородый мужчина. Он порывисто выдернул руку из-за спины и замахал красным полотнищем. И мгновенно с разных сторон к проволочному забору кинулись люди. Зуев клубком подкатился к часовому, дернул его за ноги. Миронов ударил фашиста кулаком и вырвал автомат.

Опомнившиеся гитлеровцы поливали сквер пулями. Но пленные успели раздвинуть ряды проволоки и вырваться наружу. Завязалась рукопашная. Из соседнего дома выскочили эсэсовцы. Миронов встретил их огнем из автомата.

А рыжебородый, совсем свесившись из окна, орал что-то восторженным высоким голосом и лихорадочно размахивал знаменем. Вражеская пуля достала знаменосца. Он перестал размахивать рукой, знамя выскользнуло из ослабевших пальцев и полетело вниз. Его подхватили. И все, кто еще лежал в сквере, разом вскочили на ноги. Лену оторвали от земли сильные руки, и она очутилась за оградой и побежала вместе со всеми вверх по пустынным улицам, к фабрике, где начинались густые темные леса.

На седьмой просеке задержались недолго. Страстный грибник и охотник Зуев знал здесь все тропы. Ему и поручил Миронов вести отряд на восток.

Темнело. Долетал отдаленный гром артиллерийской канонады. Восток дымил и алел пожарами. Кончался первый день Великой Отечественной войны.